Незнакомец с собачкой

Дома в Токио уже всё было по-зимнему, топили печи, и по утрам, когда Джотаро одиноко смотрел в одну точку допивая свой горький кофе, было темно, как ночью. Уже начались морозы. Когда идет первый снег, в первый день езды на санях, приятно видеть белую землю, белые крыши, дышится мягко, славно, и в это время вспоминаются юные годы. У старых деревьев, белых от инея, добродушное выражение, они ближе к сердцу, чем кипарисы и пальмы, и вблизи них уже не хочется думать о горах и море. Джотаро был токиец, вернулся он в Токио в хороший, морозный день, и когда надел шубу и теплые перчатки и прошелся по Накамисэ, и когда в субботу вечером услышал звон колоколов, то недавняя поездка и места, в которых он был, утеряли для него всё очарование. Мало-помалу он окунулся в токийскую жизнь, уже с жадностью прочитывал по три газеты в день и говорил, что не читает газет из принципа. Его уже тянуло в рестораны, клубы, на званые обеды, юбилеи, и уже ему было лестно, что у него бывают известные адвокаты и артисты и что он играет в карты с коллегой, который занимался ботаникой. Пройдет какой-нибудь месяц, и Какёин, казалось ему, покроется в памяти туманом и только изредка будет сниться с трогательной улыбкой, как снились другие. Но прошло больше месяца, наступила глубокая зима, а в памяти всё было ясно, точно расстался он с ним только вчера. И воспоминания разгорались всё сильнее. Доносились ли в вечерней тишине в зале гомон его жены, воркующей по телефону с подружками, слышал ли он романс или орган в ресторане, или завывала в камине метель, как вдруг воскресало в памяти всё: и то, что было на пристанище, и пароход , и поцелуи. Он долго ходил по комнате и вспоминал, и улыбался, и потом воспоминания переходили в мечты, и прошедшее в воображении мешалось с тем, что будет. Нориаки не снился ему, а шёл за ним всюду, как тень, и следил за ним. Закрывши глаза, он видел его, как живого, и он казался красивее, моложе, нежнее, чем был; и сам он казался себе лучше, чем был тогда, в Морио . Он по вечерам глядел на него из книжного шкафа, из камина, из угла, он слышал его дыхание, ласковый шорох его одежды. На улице он провожал взглядом прохожих, искал, нет ли похожего на него.. И уже томило сильное желание поделиться с кем-нибудь своими воспоминаниями. Но дома нельзя было говорить о своей любви, а вне дома — не с кем. Не с жильцами же и не в банке. И о чем говорить? Разве он любил тогда? Разве было что-нибудь красивое, поэтическое, или поучительное, или просто интересное в его отношениях к Какёину? И приходилось говорить неопределенно о любви, и никто не догадывался, в чем дело, и только жена шевелила своими темными бровями и говорила: — Кьютаро, что же с тобой? Однажды ночью, выходя из докторского клуба со своим партнером, чиновником, он не удержался и сказал: — Если б вы знали, с кем я познакомился в Морио! Чиновник сел в сани и поехал, но вдруг обернулся и окликнул: — Джотаро-сан. — Что? — А вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Куджо, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры всё об одном. Ненужные дела и разговоры всё об одном отхватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах! Он не спал всю ночь и возмущался и затем весь день провел с головной болью. И в следующие ночи он спал дурно, всё сидел в постели и думал или ходил из угла в угол. Жена ему надоела, банк надоел, не хотелось никуда идти, ни о чем говорить. В декабре на праздниках он собрался в дорогу и сказал жене, что уезжает в Осаку, хлопотать за одного молодого человека, — и уехал в Кавасаки. Зачем? Он и сам не знал хорошо. Ему хотелось повидаться с ним, с Какёином. Поговорить, устроить свидание, если можно. Приехал он в Кавасаки утром и занял в гостинице лучший номер, где весь пол был обтянут серым сукном и была на столе чернильница, серая от пыли, а на картине красовался портрет Наполеона, потрепанный жизнью. Куджо немного опешил от её размеров. Постоял, потупил. Как будто ребёнок, который в первый раз видит картину, который радуется, хлопает в ладошки, кричит от удивления. Он рассмотрел каждый милиметр и его взгляд упал на палец, который показывал куда-то в чужое окно. Он не верил в судьбу, но ради Какёина можно и рискнуть. Он пошел туда, куда показывал полководец с картины, отыскал дом. Как раз напротив дома тянулся забор, серый, длинный, с гвоздями. «От такого забора убежишь», — думал Куджо, поглядывая то на окна, то на забор. Он соображал: сегодня день неприсутственный, и жена, вероятно, дома. Да и всё равно, было бы бестактно войти в дом и смутить. Если же послать записку, то она, пожалуй, попадет в руки жене, и тогда всё можно испортить. Лучше всего положиться на случай. И он всё ходил по улице и около забора поджидал этого случая. Он видел, как в ворота вошел нищий и на него напали собаки, потом, час спустя, слышал игру на рояли, и звуки доносились слабые, неясные. Должно быть, его жена играла. Парадная дверь вдруг отворилась, и из нее вышла какая-то старушка, а за нею бежал знакомый золотистый ретривер. Куджо хотел позвать собаку, но у него вдруг забилось сердце, и он от волнения не мог вспомнить, как зовут пса. Он ходил и всё больше и больше ненавидел серый забор, и уже думал с раздражением, что Какёин забыл о нем и, быть может, уже развлекается с другой, и это так естественно в положении молодого, который вынужден с утра до вечера видеть этот проклятый забор. Он вернулся к себе в номер и долго сидел на диване, не зная, что делать, потом обедал, потом долго спал. «Как всё это глупо и беспокойно, — думал он, проснувшись и глядя на темные окна; был уже вечер. — Вот и выспался зачем-то. Что же я теперь ночью буду делать?» Он сидел на постели, покрытой дешевым серым, точно больничным одеялом, и дразнил себя с досадой: «Вот тебе и кавалер с псом... Вот тебе и приключение... Вот и сиди тут». Еще утром, на вокзале, ему бросилась в глаза афиша с очень крупными буквами: шла в первый раз «Гейша». Он вспомнил об этом и поехал в театр. «Очень возможно, что он бывает на первых представлениях», — думал он. Театр был полон. И тут, как вообще во всех театрах, был туман повыше люстры, шумно беспокоилась галерка; в первом ряду перед началом представления стояли местные франты, заложив руки назад; и тут, в губернаторской ложе, на первом месте сидела губернаторская дочь в боа, а сам губернатор скромно прятался за портьерой, и видны были только его руки; качался занавес, оркестр долго настраивался. Всё время, пока публика входила и занимала места, Куджо жадно искал глазами. Вошел и Какёин. Он сел в третьем ряду, и когда Джотаро взглянул на него, то сердце у него сжалось, и он понял ясно, что для него теперь на всем свете нет ближе, дороже и важнее человека; он, затерявшийся в провинциальной толпе, этот мужчина, с чёлкой странного цвета и вызывающей формы, заставляющие обернуться назад прохожих, чтобы в очередной раз посмеяться и постебать её, с лорнеткой¹ в руках, наполняла теперь всю его жизнь, была его горем, радостью, единственным счастьем, какого он теперь желал для себя; и под звуки плохого оркестра, дрянных обывательских скрипок он думал о том, как он хорош. Думал и мечтал. Вместе с Какёином вошла и села рядом девушка с высоким пучком, в который были заплетены её густые, чёрные, словно смола волосы, очень высокая, прямая; она при каждом шаге покачивала головой и, казалось, постоянно кланялась. Вероятно, это была его жена. В первом антракте она отошла, увидев свою знакомую, чтобы поговорить немного, а муж остался в кресле. Джотаро, сидевший тоже в партере, подошел к нему и сказал дрожащим голосом, улыбаясь насильно: — Здравствуйте. Он взглянул на него и побледнел, потом еще раз взглянул с ужасом, не веря глазам, и крепко сжал в руках лорнетку, очевидно, борясь с собой, чтобы не упасть в обморок. Оба молчали. Он сидел, другой стоял, испуганный его смущением, не решаясь сесть рядом. Запели настраиваемые скрипки и флейта, стало вдруг страшно, казалось, что из всех лож смотрят. Но вот он встал и быстро пошел к выходу; он — за ним, и оба шли бестолково, по коридорам, по лестницам, то поднимаясь, то опускаясь, и мелькали у них перед глазами какие-то люди во фраках, мелькали дамы, шубы на вешалках, дул сквозной ветер, обдавая запахом табачных окурков. И Куджо, у которого сильно билось сердце, думал: «О господи! И к чему эти люди, этот оркестр...» И в эту минуту он вдруг вспомнил, как тогда вечером на станции, проводив Какёин говорил себе, что всё кончилось и они уже никогда не увидятся. Но как еще далеко было до конца! На узкой, мрачной лестнице, где было написано «Ход в амфитеатр», Какёин остановился. — Как вы меня испугали! — сказал он, тяжело дыша, всё еще бледный, ошеломленный. — О, как вы меня испугали! Я едва жив. Зачем вы приехали? Зачем? — Но поймите, Какёин, поймите... — проговорил он вполголоса, торопясь. — Умоляю вас, поймите... Он глядел на него со страхом, с мольбой, с любовью, глядел пристально, чтобы покрепче задержать в памяти его черты. — Я так страдаю! — продолжал он, не слушая его. — Я всё время думал только о вас, я жил мыслями о вас. И мне хотелось забыть, забыть, но зачем, зачем вы приехали? Повыше, на площадке, два гимназиста курили и смотрели вниз, но Куджо было всё равно, он привлек к себе красновласого и стал целовать его лицо, щеки, руки. — Что вы делаете, что вы делаете! — говорил он в ужасе, отстраняя его от себя. — Мы с вами обезумели. Уезжайте сегодня же, уезжайте сейчас... Заклинаю вас всем святым, умоляю... Сюда идут! По лестнице снизу вверх кто-то шел. — Вы должны уехать... — продолжал он шепотом. — Слышите, Куджо-сан? Я приеду к вам в Токио. Я никогда не был счастлив, я теперь несчастен и никогда, никогда не буду счастлив, никогда! Не заставляйте же меня страдать еще больше! Клянусь, я приеду в Токио. А теперь расстанемся! Мой милый, добрый, дорогой мой, расстанемся! Он пожал ему руку и стал быстро спускаться вниз, всё оглядываясь на него, и по глазам его было видно, что он в самом деле не был счастлив. Джотаро по стоял немного, прислушался, потом, когда всё утихло, отыскал свою вешалку и ушел из театра.