Незнакомец с собачкой

И Какёин стал приезжать к нему в Токио. Раз в два-три месяца он уезжал из Кавасаки и говорил жене, что едет посоветоваться с профессором насчет своей мужской болезни, — и жена верила и не верила. Приехав в Токио, он останавливался в гостинице и писал ему письма. Куджо ходил к нему, и никто в Токио не знал об этом. Однажды он шел к нему таким образом в зимнее утро. С ним шла его дочь, которую хотелось ему проводить в школу, это было по дороге. Валил крупный, мокрый снег. — Теперь три градуса тепла, а между тем идет снег, — говорил Джотаро дочери. — Но ведь это тепло только на поверхности земли, в верхних же слоях атмосферы совсем другая температура. — Папа, а почему зимой не бывает грома? Он объяснил и это. Он говорил и думал о том, что вот он идет на свидание и ни одна живая душа не знает об этом и, вероятно, никогда не будет знать. У него были две жизни: одна явная, которую видели и знали все, кому это нужно было, полная условной правды и условного обмана, похожая совершенно на жизнь его знакомых и друзей, и другая — протекавшая тайно. И по какому-то странному стечению обстоятельств, быть может, случайному, всё, что было для него важно, интересно, необходимо, в чем он был искренен и не обманывал себя, что составляло зерно его жизни, происходило тайно от других, всё же, что было его ложью, его оболочкой, в которую он прятался, чтобы скрыть правду, как, например, его служба в банке, споры в клубе, его «низшая раса», хождение с женой на юбилеи, — всё это было явно. И по себе он судил о других, не верил тому, что видел, и всегда предполагал, что у каждого человека под покровом тайны, как под покровом ночи, проходит его настоящая, самая интересная жизнь. Каждое личное существование держится на тайне, и, быть может, отчасти поэтому культурный человек так нервно хлопочет о том, чтобы уважалась личная тайна. Проводив дочь в школу, Джотаро отправился в гостиницу. Он снял пальто внизу, поднялся наверх и тихо постучал в дверь. Какёин, одетый довольно тепло, утомленный дорогой и ожиданием, поджидал его со вчерашнего вечера; он был бледен, глядел на него и не улыбался, и едва он вошел, как он уже припал к его груди. Точно они не виделись года два, поцелуй их был долгий, длительный. — Ну, как живешь там? — спросил он. — Что нового? — Погоди, сейчас скажу... Не могу. Какёин не мог говорить, так как плакал. Отвернулся от него и прижал платок к глазам. «Ну, пускай поплачет, а я пока посижу», — подумал Джотаро и сел в кресло. Потом он позвонил и сказал, чтобы ему принесли чаю; и потом, когда пил чай, Нориаки всё стоял, отвернувшись к окну... Он плакал от волнения, от скорбного сознания, что их жизнь так печально сложилась; они видятся только тайно, скрываются от людей, как воры! Разве жизнь их не разбита? — Ну, перестань! — сказал он. Для него было очевидно, что эта их любовь кончится еще не скоро, неизвестно когда. Какёин привязывался к нему всё сильнее, обожал его, и было бы немыслимо сказать ему, что всё это должно же иметь когда-нибудь конец; да он бы и не поверил этому. Джотаро подошел к нему и взял его за плечи, чтобы приласкать, пошутить, и в это время увидел себя в зеркале. Голова его уже начинала седеть. И ему показалось странным, что он так постарел за последние годы, так подурнел. Плечи, на коих были прекреплены его мужественные руки, были теплы и вздрагивали. Он почувствовал сострадание к этой жизни, еще такой теплой и красивой, но, вероятно, уже близкой к тому, чтобы начать блекнуть и вянуть, как его жизнь. За что Какёин его любит так? Он всегда казался женщинам не тем, кем был, и любили они в нем не его самого, а человека, которого создавало их воображение и которого они в своей жизни жадно искали; и потом, когда замечали свою ошибку, то все-таки любили. И ни одна из них не была с ним счастлива. Время шло, он знакомился, сходился, расставался, но ни разу не любил; было всё что угодно, но только не любовь. И только теперь, когда у него голова стала седой, он полюбил, как следует, по-настоящему — первый раз в жизни. Какеин и Джотаро любили друг друга, как очень близкие, родные люди, как муж и жена, как нежные друзья; им казалось, что сама судьба предназначила их друг для друга, и было непонятно, для чего оба женаты; и точно это были две перелетные птицы, самец и самка, которых поймали и заставили жить в отдельных клетках. Они простили друг другу то, чего стыдились в своем прошлом, прощали всё в настоящем и чувствовали, что эта их любовь изменила их обоих. Прежде, в грустные минуты, он успокаивал себя всякими рассуждениями, какие только приходили ему в голову, теперь же ему было не до рассуждений, он чувствовал глубокое сострадание, хотелось быть искренним, нежным... — Перестань, любимый, — говорил Джотаро — Поплакал — и будет... Теперь давай поговорим, что-нибудь придумаем. Потом они долго советовались, говорили о том, как избавить себя от необходимости прятаться, обманывать, жить в разных городах, не видеться подолгу. Как освободиться от этих невыносимых пут? — Как? Как? — спрашивал он, хватая себя за голову. — Как? И казалось, что еще немного — и решение будет найдено, и тогда начнется новая, прекрасная жизнь; и обоим было ясно, что до конца еще далеко-далеко и что самое сложное и трудное только еще начинается.