Дай мне силу

Дай мне силу — с ней

Я достану страсть из пекла

И восстану вновь из пепла

Для тебя!

(Дмитрий Колдун — Дай мне силу)

ღ ღ ღ

      В лофте пахнет кровью, потом и страхом — тяжёлый, спёртый воздух пропитан этим смрадом насквозь. Но под ним, глубже, почти неуловимо для человеческого обоняния, тлеет что-то ещё: горечь палёной древесины и сладковатый, тошнотворный аромат разложения. Так пахнет смерть, затаившаяся в тенях.       Стайлз сидит на диване, на том самом, где ещё буквально сутки назад лениво листал ленту новостей под аккомпанемент шелеста страниц — Питер читал очередной томик с вычурной фамилией на обложке. Теперь обивка безнадёжно испорчена: засохшая корка бурого цвета въелась в ткань причудливым узором, напоминающим карту какого-то несуществующего материка. В голове всплывает дурацкая легенда от Атлантиде. Стайлз рассеянно водит по ней пальцем, очерчивая контуры, и думает о том, что карта эта — вероятно, единственное, что он способен сейчас хоть как-то осмыслить.       Он не помнит, как оказался здесь. Последнее, что отпечаталось в воспалённой памяти — дикий, почти нечеловеческий смех Питера и его фигура, расшвыривающая врагов с грацией танцора и жестокостью палача. А потом лишь тьма. Мягкая, обволакивающая, как саван, которым заботливо укутывают покойного пред погребением.       — Очнулся? — голос Лидии доносится словно сквозь толщу воды.       Стайлз с трудом поворачивает голову и видит банши. Она сидит на корточках возле дивана. С прямой как струна спиной, бледная до синевы. Её глаза, те самые, что видят смерть раньше, чем та соизволит явиться, пристально изучают его лицо. — Ты был далеко. Очень далеко, Стайлз…       — Я был в Неметоне, — произносит Стайлз, и звук собственного голоса кажется ему скрежетом ржавого металла. — И он был во мне. Мне так кажется…       Лидия не отвечает, лишь поджимает губы. Тонкая, идеально очерченная линия, выдающая тревогу, которую она не хочет озвучивать.       Рядом, привалившись спиной к стене, полулежит Дерек. Выглядит он отвратительно: рваная рана на боку всё ещё сочится тёмным, почти чёрным в полумраке лофта, и регенерация не желает справляться. Словно сама смерть вцепилась в него когтями и не желает отпускать.       Чуть поодаль, прямо на голом полу, забывшись тяжёлым сном, лежит Эрика. Её грудная клетка вздымается редко, но, слава Богу, ровно. Жива. Стайлз выдыхает — выдох получается рваным, с присвистом.       — Все… все целы? — слова царапают горло.       — Бойд потерял много крови, но Дитон уверен, что он выкарабкается. Айзек без сознания, но стабилен. Скотт и Эллисон почти не пострадали, помогают ветеринару. А остальные… — Лидия делает паузу, и воздух в лофте сгущается до плотности густого сахарного сиропа. — Остальные в порядке. Благодаря тебе. Тебе и… Питеру.       Имя обрушивается на тишину, как камень в чёрную воду. Круги расходятся долго, мучительно, не желая стихать. Стайлз шарит взглядом по углам, но не находит знакомого силуэта.       — Где он?       Лидия отводит взгляд. Этот жест красноречивее любых слов. За неё отвечает Дерек. Глухо, выдавливая каждое слово сквозь зубы, словно они причиняют ему физическую боль.       — Ушёл. Сразу после того, как принёс тебя сюда. Сказал, что у него дела. И ещё… — он запинается, и в этой заминке плещется что-то тёмное, ревнивое, почти детское, — он сказал, что ты поймёшь.       Стайлз прикрывает глаза. Понимает ли он? Пожалуй, да. Питер получил то, к чему стремился все эти долгие, наполненные болью и безумием годы — настоящее могущество. Силу и власть альфы. Не через убийство, не через ритуальное жертвоприношение, а через добровольный дар. Через поцелуй — сначала почти нежный, потом жадный, голодный, высасывающий из Стайлза саму суть. Через ладонь, лежащую на горле, не угрожающе. Нет. Нежно, но властно. Через изумрудное пламя, переливающееся из одних глаз в другие. Из карих в синие.       Теперь у Питера есть всё, о чём он мог мечтать. И у него есть дела. Планы. Всегда есть планы у того, кто шесть лет пролежал неподвижно, сгорая в пламени отчаянного желания возмездия.       Вот только поцелуй никуда не делся. Жжёт. Губы всё ещё хранят отпечаток чужих, жёстких, требовательных, с привкусом железа и магии. Стайлз касается приоткрытого рта кончиками пальцев и почти физически ощущает, как по телу пробегает остаточная дрожь.       — Стайлз, — голос Дерека выдёргивает его из транса, — что произошло там, на поляне? Питер стал альфой. Но, как?       — Я дал ему силу, — устало отвечает Стайлз, даже не пытаясь врать и приукрашивать. — Неметон… У нас с ним связь или вроде того. Я сам не до конца уверен… Я поделился тем, что было во мне. И он спас вас всех… Как и обещал.       Дерек смотрит долго, тяжело, и в его взгляде читается то, что Стайлз видел уже не раз: смесь недоверия, страха и какого-то щемящего, почти братского беспокойства. «Ты доверился Питеру. Питеру, мать его, Хейлу. Ты в своём уме?» Но вслух он ничего не говорит. Возможно, потому что сегодня все они должны были быть мертвы. А они всё ещё здесь.       Истекающие кровью. Переломанные. Но отчаянно живые.       — Не уверен, правильно ли ты поступил, — наконец выдавливает Дерек, с трудом поднимаясь на ноги. — Но оно сработало. А это… кое-что значит.       Стайлз молча кивает. Сейчас ему меньше всего хочется обсуждать моральные дилеммы. В голове шумит, перед глазами всё ещё пляшут изумрудные искры, а внутри, где-то под рёбрами, зияет странная, неправильная пустота. Словно часть его души вырвали — нет, не вырвали, он сам отдал её. Вложил в чужие ладони, как подношение тёмному божеству. И где теперь эти ладони? Чьё горло они сжимают? Чью кровь проливают?

ღ ღ ღ

      Три дня. Три бесконечных, наполненных звенящей тишиной дня.       Стайлз не ждёт Питера. Убеждает себя в этом с упорством маньяка. Сидит в своей комнате, перебирает так любимые прежде, а теперь абсолютно осточертевшие, выпуски комиксов, пытается делать домашку и старательно избегает любых разговоров о случившемся. Отец, благослови Господь его полицейскую выдержку, не лезет с расспросами. Он просто ставит перед сыном тарелку с яичницей, многозначительно хмыкает и уходит на ночное дежурство. Скотт тоже молчит. Возможно, Лидия велела ему заткнуться и дать Стайлзу время. Возможно, он просто не знает, как спросить у друга, каково это — отдать часть собственной души самому опасному существу в Бейкон Хиллс и остаться при этом в здравом уме. А возможно, лишь только возможно, и Стайлз отказывается в это верить, осуждение оказалось сильнее многолетней дружбы.       Но по ночам пустота внутри Стайлза разрастается, пульсирует, требует. Она похожа на голод, который не утолить едой. На жажду, от которой не спасает вода. На зов — низкий, вибрирующий, подобный звуку органа в пустом соборе.       На четвёртую ночь Стайлз просыпается не от кошмара. От желания.       Непреодолимого. Больного. Нестерпимого.       Оно чужое, инородное, противоестественное — и вместе с тем до жути знакомое. Жар, зарождающийся где-то в низу живота, растекается по венам лавой. А перед глазами образы, которых он не вызывал: бледная кожа, покрытая алыми разводами; мускулистое тело, выгнутое в агонии или экстазе — не различить. Алые радужки, горящие во тьме, как угли догорающего дома Хейлов. И голос. Низкий, хриплый, проникающий под кожу: «Ты мне веришь?»       Стайлз садится в кровати, хватая ртом воздух. Сердце колотится где-то в горле. Простыня под ним влажная от пота. И пустота внутри — она не пульсирует. Она звенит, натянутая как струна, и этот звон направлен куда-то вовне, прочь из комнаты, прочь из дома, туда, где в этот самый момент тот, кому он отдал свою силу, часть своей души, делает что-то, чего Стайлз не видит, но чувствует. Чувствует кожей, губами, кончиками пальцев. Всем свои существом.       — Чёртов Хейл, — выдыхает он в темноту и сам не узнаёт собственного голоса. В нём больше дрожащей, опаляющей страсти, чем злости. — Что ты со мной делаешь?       Ответа нет. Только зов — неумолимый, физический, почти болезненный в своей настойчивости. Он не прекращается ни на минуту. И Стайлз понимает, что если он сейчас не поедет, его просто разорвёт изнутри. Спалит без остатка.       Он натягивает любимую толстовку, хватает ключи. Руки дрожат, и он дважды роняет их на пол, тихо матерясь сквозь зубы. Джип заводится с третьего раза, двигатель кашляет и чихает, словно тоже не хочет ехать туда, куда зовёт эта странная нить, протянувшаяся между человеком и оборотнем. Но Стайлз не слушает. Он уже не принадлежит себе.       Он едет через спящий город, мимо тёмных витрин и погасших фонарей, мимо закрытых кафе и заправок, мимо школы и больницы, где когда-то лежала его мать. В голове ни одной связной мысли. Только жар, только зов, только образ алых глаз, впечатанный в сетчатку как клеймо принадлежности.       Ноги сами приносят его, но нет, не к лофту. Нет. Они несут его к старому, заброшенному дому на окраине города, о котором Стайлз, казалось, и не знал. Но сейчас он понимает: знал. Всегда знал. Просто забыл. Или ему помогли забыть.       Дом вырастает из темноты, как гнилой зуб. Высокий, угловатый, окутанный туманом, которого не должно быть в это время года. Окна черны, но одно — на втором этаже — мерцает приглушённым алым светом. Словно там, внутри, развели костёр, но пламя не жёлтое и не оранжевое, а цвета свежей крови. Ассоциация бьет мальчишку под дых.       Стайлз выбирается из джипа. Ноги не слушаются, с трудном, но всё же неотступно несут его к двери. Та приоткрыта. Конечно, приоткрыта — его ждали.       Внутри пахнет плесенью, старой штукатуркой и чем-то ещё. Чем-то, что Стайлз узнаёт мгновенно... Магия! Такая же, какой был пропитан воздух на поляне, когда они с Питером прижимались друг к другу, и сила перетекала из одного тела в другое. И другая нота — мускусная, звериная, горячая. Запах альфы. Запах того, кому больше нет нужды притворяться человеком.       Лестница скрипит под ногами. Каждая ступенька, как шаг в пропасть. Стайлз идёт медленно, ведя ладонью по перилам, покрытым слоем пыли, и чувствует, как с каждым шагом жар внутри разрастается, усиливается. Это больше не просто зов. Это притяжение. Гравитация. Он — спутник, сошедший с орбиты, и теперь единственная сила, управляющая им, это та, что исходит из комнаты с алым окном. Его цель, его маяк во мраке ночи.       У двери он неуверенно останавливается. Ладонь зависает над ручкой.       — Входи, — раздаётся изнутри низкий, гортанный голос. — Ты проделал долгий путь. Не заставляй нас ждать.       Стайлз, теперь уже более уверенно, толкает дверь.       Комната или, скорее, зал, залит алым светом. Десятки кроваво-красных свечей расставлены на полу, на подоконниках, на старом, источенном термитами камине. Их воск стекает на дерево причудливыми наплывами, застывая, как кровь на ране. В центре, на коленях, спиной к двери, сидит он…       …Питер.       Обнажённый по пояс. Его кожа, бледная, почти светящаяся в полумраке, покрыта алыми линиями, складывающимися в причудливый, незнакомый Стайлзу узор. Сначала парень принимает их за кровь, но нет, это метки. Древние, ритуальные, нанесённые чем-то острым совсем недавно. От них исходит жар и тот самый мускусный, звериный запах, от которого у Стайлза подкашиваются колени.       — Ты пришёл, — Питер оборачивается, и Стайлз видит его лицо. Моложе, чем прежде. Скулы острее, линия челюсти жёстче, но вместе с тем что неуловимо изменилось. Словно магия Неметона обточила его облик, убрав лишнее и оставив только суть. А суть эта — хищник. Опасный, красивый до дрожи, пропитанный тьмой так же естественно, как пропитан влагой воздух над болотом. Глаза — алое пламя. Не просто радужка, а весь глаз, включая склеру, залит этим цветом, и в нём пляшут золотые искры. Та самая толика силы, которую Стайлз отдал оборотню на поляне.       — Ты звал, — отвечает парень и сам слышит, как сипло звучит его голос.       — Звал, — соглашается Питер, поднимаясь с колен. Движения плавные, текучие, как у большой кошки. Он подходит ближе, и Стайлз видит, что метки покрывают не только спину, но грудь, плечи, даже запястья исчерчены алыми линиями. — Ты чувствовал это, правда? Этот зов? Как он рос внутри тебя? Как заполнял пустоту, которую ты сам же и создал, отдав мне свою силу?       Стайлз сглатывает. Он не может отвести взгляд. Не может отступить. Притяжение доходит до предела.       — Что это за место? И что… что ты делаешь?       — Заканчиваю ритуал, — Питер улыбается медленно, обнажая зубы, и Стайлзу на мгновение кажется, что клыки стали длиннее, чем были раньше. — Ты дал мне силу, но этого недостаточно. Сила без направления, это хаос. А хаос, лапушка, это то, от чего я пытался сбежать последние десять лет. Мне нужен якорь. То, что удержит меня на границе между человеческим и звериным. То, ради чего я буду возвращаться.       — И что же это? — Стайлз спрашивает, хотя уже знает ответ. Знал с того самого момента, как перешагнул порог этого проклятого дома.       — Ты, — Питер произносит это просто, как констатацию факта. Как если бы он говорил о погоде или курсе акций. Но в голосе глубокая, вибрирующая интонация, от которой у Стайлза поджимаются пальцы на ногах. — Твоя Искра. Твоя связь с Неметоном. Твоя душа, которую ты так щедро вложил в меня на той поляне. Ты — единственное, что удерживает меня на этом свете, Стайлз. Единственное, ради чего я готов восстать из пепла снова. Снова и снова. Столько раз, сколько потребуется.       Он делает последний шаг — теперь они стоят вплотную. Стайлз чувствует жар, исходящий от его кожи, запах крови и магии, видит, как пульсирует жилка на его шее. И собственное тело предательски отзывается отчаянной дрожью, слабостью в коленях, тем самым проклятым голодом, который он ощутил в постели часом ранее.       — Ты говорил, что это взаимовыгодный обмен, — шепчет Стайлз, понимая, что отступать поздно. — Ты спасаешь стаю, я даю тебе силу. Но ты не говорил, что…       — Что я хочу большего? — Питер склоняет голову набок, и в его глазах вспыхивают озорные, почти мальчишеские искры. Разительный контраст с окружающей готической жутью. — Что я хочу всё, Стайлз. Каждую твою мысль. Каждый вздох. Каждую дрожь. Ты отдал мне часть себя... так позволь мне дать тебе что-то взамен.       — Что именно? — слова даются с трудом, потому что ладонь Питера ложится на его шею, точно так же, как на поляне, и большой палец начинает выводить круги на коже прямо над пульсирующей жилкой.       — Себя. Свою защиту. Свою преданность. Свою… — он наклоняется ниже, и его дыхание опаляет ухо Стайлза жаром, — страсть.       Мир взрывается алым.       Не в буквальном смысле, нет. Свечи продолжают гореть, тени пляшут на стенах, но для Стайлза реальность сжимается до одной точки: горячих губ, накрывающих его собственные. Поцелуй совсем не такой, как на поляне. Тот был о передаче силы, о необходимости, о магии. Этот о другом. О голоде, который копился годами, десятилетиями, быть может, столетиями. О тёмной, всепоглощающей одержимости, не имеющей ничего общего с нежностью.       Питер пьёт его дыхание, как пьют воду в пустыне: жадно, глубоко, ни капли не проливая. И Стайлз отвечает. Не может не ответить. Его руки сами тянутся к чужой обнажённой спине, пальцы скользят по алым линиям меток, и в месте касания кожа оборотня отзывается жаром и дрожью. Он чувствует, как сила, та самая, что покинула его на поляне, отзывается эхом где-то глубоко внутри и тянется обратно, к своему новому обладателю, но не для того, чтобы вернуться, для того, чтобы связать их ещё крепче.       — Ты пахнешь магией, — шепчет Питер, отрываясь от его губ и прокладывая дорожку поцелуев вдоль челюсти, ниже, к шее, туда, где кожа самая тонкая и уязвимая. — И страхом. И желанием. — Он проводит языком по тому месту, где бьётся пульс, и Стайлз не может сдержать судорожного жалобного стона. — Не бойся. Я не причиню тебе вреда. Ты — единственное, что я не посмею разрушить.       — Ты убийца, — выдыхает парень, хватаясь за плечи Питера, чтобы не рухнуть прямо на залитый воском пол. — Ты маньяк. Ты… ты чёртов псих.       — Всё верно, — соглашается тот, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза напротив. Алый взгляд полыхает торжеством. — Я такой. Но тьма, что живёт во мне, признаёт тьму в тебе. Та тьма, которую оставил после себя Ногицунэ. Та, что связала тебя с Неметоном. Мы с тобой одной крови, маленький волшебник. И ты это знаешь. Поэтому ты здесь. Поэтому ты ответил на мой зов.       Стайлз не может отрицать. Не хочет. Весь этот дом, эти свечи, эти метки, всё это для него. Для него Питер готов был достать страсть из пекла. Для него восстать из пепла. Для него принести клятву, вырезанную на собственной коже. Лишь для него одного.       — Чего ты хочешь от меня сейчас? — спрашивает Стайлз, и голос звучит хрипло, сломано, но в нём больше нет страха. Только обречённость. И, стыдно признаться, острое больное возбуждение, разливающееся по венам густым, тягучим ядом.       Питер смотрит на него долго. Свечи горят, и воск стекает на пол, застывая алыми наплывами, похожими на сгустки крови. В комнате душно, сладко, запах ладана мешается с запахом зверя. И когда оборотень наконец отвечает, его голос звучит ниже и глубже, чем раньше. Словно слова рождаются где-то глубоко в груди, там, где сейчас пульсирует украденная сила.       — Я хочу завершить ритуал, — произносит он, не разрывая зрительного контакта. — Ты дал мне силу, но она пока чужая. Она помнит тебя. Она тянется к тебе. И если я хочу, чтобы она стала моей по-настоящему, я должен получить нечто взамен. То, что будет сильнее магии. То, что свяжет нас намертво.       — И что же это? — слова даются с трудом, потому что Питер снова приближается, и воздух между ними сгущается, плавится, дрожит.       — Ты, — просто отвечает оборотень. — Не только сила. Не только Искра. Ты сам. Твоё доверие. Твоё тело. Твоя… — он делает паузу и касается губами виска Стайлза, — невинность.       Стайлз чувствует, как краска заливает лицо. Это глупо, нелепо, по-детски — краснеть в такой момент, когда вокруг свечи и ритуальные метки, когда воздух пропитан магией, а напротив стоит самое опасное существо в Бейкон Хиллс. Но он ничего не может с собой поделать. Потому что это правда. Он ни с кем никогда не был. Не из каких-то там моральных принципов, а просто потому, что не сложилось. Вечная беготня за Лидией, помощь Скотту и стае, Ногицунэ, кошмары. Не до того было. И теперь эта правда обнажена перед тем, кто смотрит на него алыми глазами и видит насквозь.       — Я… — начинает он и, задохнувшись собственным смущением, замолкает.       — Ты, — подтверждает Питер, и в его голосе нет ни насмешки, ни издёвки. Только странная, почти нереальная для него нежность, приправленная всё тем же голодом. — Я знаю, маленький волшебник. Я знаю. Именно поэтому это должен быть я. Тот, кому ты уже отдал свою силу. Тот, кому ты веришь вопреки всему. Тот, кто не сломает тебя. Потому что ты единственное, что я не посмею разрушить. Тот, кого ты так отчаянно желаешь. Я чувствую это, Стайлз.       Он протягивает руку. Ладонь всё ещё покрыта алыми линиями — древние письмена, значение которых Стайлзу только предстоит узнать. И парень смотрит на неё, на тонкое запястье, на длинные пальцы с едва заметно выступающими когтями. И понимает, что если он сейчас вложит свою ладонь в эту руку, обратного пути не будет. Связь, зародившаяся на поляне, закрепится навсегда. Он станет частью Питера так же, как Питер уже стал частью него.       — Ты спрашивал на поляне, верю ли я тебе, — тихо произносит Стайлз. — Ты не дал мне ответить. Так вот. Я верю. Не знаю почему. Наверное, я такой же псих, как и ты. Но я верю тебе.       Он вкладывает ладонь в горячую руку оборотня.       И что-то, что происходит внутри Стайлза. Волна магии, поднимающаяся из самой глубины его существа, прокатывается по телу и устремляется наружу, туда, где их ладони соприкасаются. И Питер принимает её, впитывает, как губка. А потом тянет Стайлза на себя и их губы встречаются снова.       Этот поцелуй медленный, тягучий, сводящий с ума. Питер пьёт его дыхание так, словно у них впереди вечность — и в то же время так, будто каждая секунда на вес золота. Его язык скользит по губам Стайлза, требуя, уговаривая, обещая. А руки, руки блуждают по телу, скользят по плечам, опускаются ниже, изучая каждый изгиб сквозь ткань толстовки.       — Ты дрожишь, — шепчет Питер, отрываясь от его губ и прокладывая дорожку поцелуев вдоль челюсти к уху. — Боишься?       — Немного, — честно отвечает Стайлз, чувствуя, как его собственные пальцы сжимаются на плечах оборотня. — Но не тебя. А… этого. Того, что будет после.       — После будет всё то же самое, — Питер прикусывает мочку его уха и тут же зализывает место укуса. — Ты останешься собой. Я останусь твоим. А мир — мир подождёт.       Его пальцы поддевают край толстовки, медленно, давая время передумать. Но Стайлз не не желает, не способен остановиться. Он поднимает руки, позволяя стянуть с себя ненужный элемент одежды, и остаётся стоять с голым торсом, чувствуя, как прохладный воздух старого дома касается разгорячённой кожи. И как взгляд Питера, тяжёлый, ощутимый почти физически, скользит по его телу, изучая, запоминая, присваивая.       — Ты ещё прекраснее, чем я представлял, — произносит оборотень низким, гортанным голосом. — А я представлял. Много. Слишком много для человека, который пытался убедить себя, что ты просто источник силы.       — А я не просто... источник? — вопрос звучит глухо, потому что губы Питера уже блуждают по его ключицам, оставляя влажные, горячие следы.       — Ты — всё, — слова впечатываются в кожу, куда-то в ложбинку между шеей и плечом. — Ты — то, ради чего я готов гореть снова и снова. Ты — единственный, кто заставляет эту проклятую пустоту внутри меня замолчать.       Стайлз запускает пальцы в его волосы — жёсткие, чуть влажные от пота. Тянет на себя. И они падают на колени, на расстеленное прямо на полу покрывало, которого парень не заметил раньше. Теперь он понимает: это тоже часть ритуала. Часть узора. Часть той странной, тёмной магии, что плетётся между ними вот уже несколько дней.       Свечи вокруг них продолжают гореть. Их свет падает на сплетённые тела, выхватывая фрагменты: изгиб плеча, напряжённую шею с бьющейся жилкой, алые линии меток на бледной коже, длинные пальцы, сжимающие чужие бёдра. Стайлз смотрит на Питера сверху вниз и на мгновение они меняются позициями, и он видит его лицо в обрамлении свечей. Прекрасное. Жуткое. До дрожи чужое и страшно родное.       — Не останавливайся, — шепчет он, сам не зная, к кому обращается: к Питеру, к магии или к той тьме, что смотрит на них обоих из углов этой проклятой комнаты.       Питер переворачивает его одним текучим, плавным движением, нависая сверху. Его тело, жаркое, мускулистое, покрытое ритуальными знаками, прижимается к хрупкому телу Стайлза, и это ощущение выбивает из лёгких парня весь воздух. Тяжесть. Жар. Давление, от которого кружится голова. И губы... везде, повсюду. На шее, на груди, на животе, спускаются ниже, оставляя за собой огненный след.       — Я буду осторожен, — голос Питера звучит приглушённо, потому что его рот занят: он целует выступающие косточки бёдер, и Стайлз вздрагивает от этого неожиданно интимного жеста. — Я обещал, что не причиню тебе вреда. И я сдержу слово.       — Я знаю, — выдыхает парень, откидывая голову назад и чувствуя, как магия внутри него нарастает, в унисон с желанием. Пульсирует в такт движениям чужих губ и рук. — Я знаю, Питер. Просто… просто... пожалуйста, не тяни. Я хочу тебя, боже я так сильно хочу тебя.       Оборотень издаёт низкий смешок, скорее вибрацию, чем звук, и возвращается к его губам. Поцелуй становится глубже, требовательнее, и Стайлз чувствует, как чужие пальцы скользят по самому чувствительному месту, подготавливая, успокаивая, обещая. Это не больно. Странно, непривычно, но совсем не больно. Всё его существо затапливает ощущение заполненности. Правильности. Пониманием, что всё идёт как должно.       А потом Питер входит в него одним медленным, плавным движением, и мир сужается до одной-единственной точки. До тихого, сдавленного вскрика боли и удовольствия. До горячего дыхания над ухом: «Тише, тише, маленький волшебник, ты справляешься, ты так хорошо справляешься». До ощущения абсолютной, немыслимой близости, которое прокатывается по телу волной немыслимого жара и одержимой дрожи.       Магия внутри них обоих достигает пика, вспыхивает изумрудным и алым, и Стайлз видит сквозь полуопущенные ресницы, сквозь туман в глазах, как метки на коже Питера начинают светиться. Так же, как светятся свечи. Так же, как светится Неметон. И он понимает, что ритуал завершён. Они связаны. Теперь — навсегда.       — Моё, — выдыхает Питер, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. Движения ускоряются, но остаются плавными, ритмичными, почти гипнотическими. — Ты теперь мой. Навсегда.       — Твой, — соглашается Стайлз, чувствуя, как слёзы катятся по щекам, но это не слёзы боли. — И ты — мой.       Мир за пределами этой комнаты перестаёт существовать. Есть только они. Только жар. Только магия. Только эта проклятая, тёмная, невозможная связь, которую они создали вместе из крови, невозможного доверия и чего-то, что Стайлз пока не решается назвать любовью.

ღ Продолжение следует… ღ