Сборник драбблов

Желто-рыжее солнце еще не касается горизонта, а лишь золотит рябую реку мелкими отблесками огня, но жар ясного дня стремительно гаснет и с воды тянет свежестью. Опускается вечер. Я сижу еще недолго, обхватив колени и положив щеку на плечо, и смотрю на закат, пока сырая прохлада не вползает в толстовку и не поднимает меня с места. Пора поставить палатку и разжечь костер. Ветер несет из-за леса запах дыма и шашлыка, гомон людских голосов и глухие басы. В майские выходные непросто найти тихое место. Но я забрался далеко — бросил машину на обочине поросшей молодой травой дороги и шел с рюкзаком пару километров, пока не остановился на ровном берегу у излучины — и надеюсь на одиночество. Однако стоит мне развести огонь, к бодрому треску хвороста присоединяется шорох камешков по песку. Не сразу поворачиваюсь на шаги, может, жду, что незваный гость уйдет, но он все еще здесь, замирает невдалеке. Поднимаю глаза: он стоит в сиреневой тени, и только на лицо ложится луч догорающего заката. На голову накинут капюшон ветровки, руки зябко спрятаны в карманы, за спиной висит гитара. — Здрасьте! — мнется, носком бьет по песку. — Как улов? Черт, я совсем забыл об удочке, оставленной на рогатке еще днем. Иду к ней, на ходу отвечая: — Немного клевало. В обрезанной пятилитровой бутылке плавает одинокий карась, а на крючке давно нет червя. Я сматываю леску, краем глаза поглядывая, как незнакомец присаживается у костра, отложив гитару на песок. — Можно? — спрашивает, поймав мой взгляд из-под приподнятой брови. Пожимаю плечами. Совсем стемнело и, стоит отойти от огня, холод пробирает до костей. Парень протягивает руки и пламя почти лижет длинные пальцы. Музыкальные. Я машинально дергаю струну отброшенной гитары, и тишину нарушает протяжный звон. Незнакомец улыбается. Несколько ленивых аккордов, порядок которых кажется знакомым, но никак не складывается в мелодию, и он хлопает ладонью по деке и ведет носом по ветру. — Мясом пахнет! Голодный? У него нет ни сумки, ни рюкзака, только гитара и нырнувший в карман телефон. Достаю пачку печенья — пусть ест. Возиться с карасиком впотьмах мне лень. Завтра наловлю еще рыбу, а этой повезло: выплескиваю воду и карась уходит в черноту реки. Вновь все стихает, только трещит огонь и шумит на треноге чайник. Я смотрю на гостя, почти не прячась, — он так красив, что трудно оторваться, и я ласкаю его взглядом, мечусь по гладкой коже следом за отсветами костра: нос, лоб, расслабленные губы… Мой рот невольно вздрагивает и тянется ближе, беззвучно выпуская горячий вздох, но отстраняюсь, сглатывая желание. Разговор не вяжется, мой гость смущен, смеется невпопад, а я не знаю, стоит ли рушить тишину безветренного вечера. Задумавшись, я вздрагиваю, когда прохладная рука касается затылка, приподнимает волосы и медленно скользит по моей шее вниз. — Ты чего? — изумленно спрашиваю, повернувшись вполоборота. — Комар. Сидел, — не отрывает взгляд, неспешно убирая руку. Трогаю место, где на коже еще горит его прикосновение. И правда, след свежего укуса. Но то, что внутри, зудит сильнее, свербит желанием. Я опускаю руку и будто невзначай кладу на его кисть. Длинные пальцы вздрагивают, вкапываясь в песок, но не стремятся вырваться. Другой рукой обхватываю его голову, легко притягиваю, но не решаюсь коснуться приоткрытых губ и утопаю лицом в изломе шеи. Горячий коктейль из аромата дыма и запаха волос срывает голову и вот уже я с шумным вздохом лезу носом под ворот куртки, прижимаясь все теснее. Он дышит чаще, встряхивает головой, отбрасывая волосы, и тянется ко мне. Я прикрываю глаза, ожидая поцелуя, но он, едва коснувшись губами, выдыхает: — Пойдем в палатку, — и отстраняется, выскальзывает из рук. От возбуждения мне тяжело идти, член трется о белье. В палатке кажется темно, но скоро глаза привыкают и света разгоревшегося костра, проникающего через ткань, достаточно, чтобы разглядеть лицо и блеск в глазах. Он скидывает ветровку, и я впиваюсь поцелуем в ключицу под съехавшим набок воротом майки. Под кожей бьется и дрожит тугая венка. Я провожу по ней губами и поднимаюсь вверх. Целует сразу крепко, требовательно ищет входа, и я впускаю внутрь его язык, переплетаясь. Жар наполняет, спускается в низ живота, там тяжелеет. Мне хочется сорвать с себя одежду, ломая молнии и выдирая пуговицы с мясом, и тереться напряженным членом о его тело, но даю волю только рукам, скользящим по горячей коже под его майкой. Он тихо стонет и закусывает губу, когда мои пальцы касаются сосков, сначала нежно, но почувствовав отклик — сильнее. И вот уже по телу его бежит дрожь, приподнимая волоски, он прогибается в пояснице и сам стягивает майку, подставляясь моим ласкам. Я ухватываю сосок ртом и щекочу твердым языком, пока не завожу настолько, что его хриплый стон становится громче гулкого стука в моих висках. Я оставляю влажную дорожку на груди и двигаюсь губами ниже, до пупка, тем временем справляясь с пуговицей его джинсов. Член твердый и сочится смазкой. Вдыхаю его запах и ртом обнажаю головку, слизывая солоноватый вкус. Рукой ласкаю ниже, продвигаюсь пальцами по нежной коже и нащупываю пробку — он подготовился. Гость шумно дышит, комкает спальник и раздвигает ноги. Меня заводит его открытость и требовательные толчки в мой рот, его поплывшие глаза и дрожь. Нет сил терпеть, мой член рвет брюки. Я запускаю руку под распущенный ремень и оглаживаю головку, выдыхая жарко. Придется оторваться ненадолго, оставив незнакомца. Он стягивает джинсы и смотрит исподлобья, вставая на четвереньки. Мой член куда крупнее изящной пробки и входит туго. Невольно сминаю ягодицы, оставляя красные отметины, и двигаюсь настойчиво, но плавно. Он прогибается и стонет сдавленно, роняет голову, дрожит. Обнимаю за живот и полностью вхожу. Он шепчет: «Двигайся». Я начинаю медленно, но ускоряюсь, теряя голову. Так хорошо, что хочется кричать, но вырывается только сиплый рык. Быстрее, быстрее, держу его за бедра, как будто останавливаю от побега, а когда он протягивает руку к члену, хватаю и ее, вжимаю в спальник — я все сделаю сам! Оттягиваю оргазм, тормозя, пока он не начинает скулить и биться, а поясница не покрывается испариной. Еще толчок, глубокий, полный, и мы кончаем вместе, как всегда. Мне хочется шептать его имя, но упираюсь носом в его спину и покрываю поцелуями, когда он безвольно падает подо мной. Ему хватает сил только на салфетки, и даже не одевшись, он засыпает на боку. А я лежу еще немного, целую его плечи, наматываю волосы на палец, и наконец, накрывшись одним с ним спальником, я тоже засыпаю. Утро будит ярким лучом, пробившимся через полог. Ловлю его ладонью, оберегая сон гостя, и засматриваюсь на его лицо. Потрогать щеки, губы, гладкий лоб — не решаюсь, чтобы не вспугнуть мгновение, и пальцами невесомо касаюсь только кончиков волос, но он все чувствует и вздрагивает, морщит веки и закрывается от света. Беззвучно вылезаю из палатки и развожу огонь в покрытом росой костровище. — Привет! — чуть хриплый спросонья голос и теплая рука ложится сзади на шею, треплет волосы. — Комар? — смеюсь. — Хороший был вечер, — он улыбается, присаживаясь рядом, и тянется губами, но я целую в нос. — Хм, согласен, — подыгрываю, оценивающе окидываю взглядом с прищуром. — А что ты еще можешь? — Еще? — он изумленно вскидывает брови. — Могу сыграть. Подскакивает и приносит оставленную за палаткой гитару. Я отрываю взгляд от пальцев, лениво перебирающих струны, и в голубых глазах напротив вижу небо и розовые облака. Мелодия знакома, я знаю эту песню, и сердце замирает, ожидая услышать его голос. Но он откладывает инструмент, откидываясь назад, и хлопает по животу. От наглости его лукавых глаз я возмущаюсь: — Эй! Гитара — это хорошо, но может ты хоть червя насадишь? — ставлю руки на пояс, едва удерживая улыбку. — Ну, Саш! — он первый нарушает правило и называет имя, игра окончена, но не игривый настрой — бросаюсь на него и щекочу, повалив. — Я не умею… червя… — задыхаясь и хохоча, выдавливает, катаясь по песку. — Эх, Тёмка, я ж тебя учил сколько раз! — сказать бы строго, но сердце заходится от счастья. Родной мой, самый близкий.