Сборник драбблов

Огонек газовой плиты горел синим, то и дело прерываясь оранжевыми всполохами. Опять отключили электричество. — Снова трансформатор сгорел, — хмуро сказал Саша, отняв от уха телефон. — Это надолго. Свой телефон Артём не трогал — садилась батарея, да и вайфай вырубился, а без него внутри панельной пятиэтажки интернет не поймать. Оставалось только меланхолично смотреть, как пляшут языки газового пламени и отражаются в экране и Сашиных глазах. Тот поднялся со вздохом и сказал: — Ну ладно, я, в принципе, все собрал, так что обойдусь без света. Видишь, — в тусклом отблеске огня было заметно, как он обводит рукой темную кухоньку, — жить тут невозможно! То электричество, то воду отключили, то еще чего! А мне работать надо, понимаешь, — голос Саши звучал так, как будто он оправдывался. — Да и твоя курсовая сама себя не напишет. Так что ты тоже, Тём, подыскивай себе другое жилье. Он ушел в темноту и уже не услышал, как Артём угукнул, кивнув. Грохот в комнате и сдавленные матюки подтверждали — Саша собрался съезжать прямо сейчас, впотьмах. Артём обхватил себя руками, подтянув колени, и усилием воли заставил не отворачиваться от огня. Он не думал, что естественное желание Саши съехать с проблемной квартиры так ранит его. И казалось бы, ну что такого? Он же не на Луну переезжает — просто в другой район! Можно созваниваться, встречаться, в гости друг к другу ходить. Вот только не будет этого ничего. Артём уперся подбородком в колено и зажмурил слезящиеся от огня глаза. С тех пор, как они ушли из секции, где когда-то познакомились детьми, они стали отдаляться. Даже снимая одну квартиру на двоих, они будто жили в параллельных мирах, почти не сталкиваясь. И вот уже Саша сам нашел себе жилье, не рассказав Артёму, а теперь он уйдет и больше не вспомнит о человеке, который стал для него просто соседом. Саша, который для него стал всем. И оттого так больно было внутри, так щипало глаза. Артём скрывал чувства, как мог — не напугать, не оттолкнуть, не вызвать отвращение и потерять навсегда. И теперь терял Сашу не из-за любви или ненависти — от безразличия. Тот прошел по коридору, закидывая рюкзак на плечо и, заглянув в кухню, спросил: — Ну ты норм? Протянешь тут? Свечку хоть зажги. Артём обернулся медленно и застыл взглядом на его лице. В груди бухало невысказанное чувство. А может, теперь и нет уже смысла молчать? Хуже ведь уже не будет — Саша и так уходит, так пусть уйдет навсегда, чтобы больше не мучить своей улыбкой — близкой и недоступно далекой. — Ну ладно… — неуверенно сказал Саша и мотнул головой, словно сбрасывая его пронзительный взгляд. — Пойду. Дверь закрой. Его голова скрылась за косяком. Артём подскочил так резко, что табурет с грохотом повалился набок. Рванул в коридор, натолкнулся в темноте на спину и схватил за рукав. Рукой, упертой в стену, преградил путь. — Подожди! — выпалил. — Саша! Он не видел его глаз, но слышал дыхание — теплое, близкое. — Саша, — голос совсем сел. — Ну? — А знаешь, я хочу тебе сказать… Знаешь, Саш… — Артём поднял лицо, обращая едва слышные слова уже не к его толстовке на груди, а к невидимым в темноте глазам. - Знаешь, я... — Знаю, — вдруг прошептал тот в самое ухо, скользнул дыханием, колкой щетиной коснулся щеки. Артём вздрогнул, когда внезапно вспыхнул свет, и уставился в упертые в него глаза. Он машинально отдернул руку, которой перекрывал дверь, и отпрянул. — Знаю, — повторил Саша сипло. — Вещи собирай, я подожду.