Грешновато

Солнечные лучи, проходя сквозь витражи, окрашивали пустую церковь в мягкие карамельные цвета. Внутри исповедальни тонко пахло нагретым деревом и немного пылью. Отец Дрейк на мгновение прикрыл глаза, наслаждаясь благостным моментом. Раздался шорох, кто-то отодвинул заслонку, впуская сквозь частую решётку окошка чуть больше золотистого света. Отец Дрейк подался ему навстречу, почти прильнул к решётке, и с той стороны почувствовал ответное движение. Ухо обожгло чужим дыханием. — Прости меня, папочка, я была плохой девочкой! От жаркого шёпота волосы на затылке встали дыбом. Отец Дрейк почувствовал, как приливает к щекам кровь. Он сделал глубокий вдох и поправил: — «Прости меня, отец, ибо я согрешила», — и не удержался, мягко укорил: — Я уже столько раз тебе говорил… — Ага, точно, говорил, — легкомысленно отозвалась Бонни из-за решётки и добавила с крайне неблагочестивой интонацией: — Но я сказала, что хотела. Отец Дрейк отпрянул. Воззвал к Господу с просьбой придать своему служителю стойкости и твёрдости и вновь приблизился к решётке — осторожно, как будто это было опасно. Впрочем, в какой-то мере действительно было. — В каких грехах ты готова покаяться? — смиренно спросил отец Дрейк. На мгновение мелькнула недостойная мысль, что он не хочет слышать ответ, и отец Дрейк пообещал себе отмолить этот момент малодушия после. — Чревоугодие! — со всей искренностью откликнулась Бонни. — И ещё жадность! Этим прям много грешила. — Пусть Господь простит тебя за это, — с облегчением кивнул Дрейк. — Ещё ленью, завистью и гневом, — перечислила Бонни. — В основном, когда у кого-то еда была, а у меня нет, а заморачиваться очень ломало. — Пусть Господь простит тебя и за это, — подытожил Дрейк, — ведь ты раскаиваешься в своих грехах…? Интонация получилась какая-то неудачная, как будто на конце фразы повис неуместный вопрос. Хуже того, и Бонни как-то примолкла, словно не желая давать на этот вопрос честного ответа. Отец Дрейк нёс свою службу, твёрдый в вере и убеждённый в правильности выбора. Он искренне любил всех своих прихожан, даже тех, кого любить было непросто. Всю свою душу отдавал он на то, чтобы сделать мир чище, праведнее и лучше. Но порой чувствовал, что слишком слаб. Некоторые испытания казались ему непомерно тяжёлыми. — Грешила ли ты ещё чем-то? — спросил отец Дрейк и нервно сглотнул. Список оставшихся грехов слишком уж сократился. — Грешила, — теперь голос Бонни звучал смиренно и кротко. Их разделяла частая решётка в крохотном оконце исповедальни, не позволяющая ничего рассмотреть, но отец Дрейк словно воочию видел, как Бонни скромно потупила глаза. Возможно, даже мяла в руках носовой платок. Выглядела такой невинной!.. …и во всём этом не было ни капли правды. — Есть такой грех — похоть… — почти шепнула Бонни. Отцу Дрейку пришлось вновь прильнуть к решётке, чтобы слышать её голос. — Сладострастие. Разврат. Распутство. Блуд, — перечисляла Бонни прямо ему в ухо, и каждое слово отдавалось глухим ударом сердца. Под ногами его разверзлась пропасть, и огненная геенна готовилась поглотить отца Дрейка. Он заёрзал на жёсткой деревянной скамье, но не смог заставить себя отодвинуться от этого завораживающего шёпота. — Пусть Господь простит… — попытался выдавить отец Дрейк сквозь пересохшее горло. Ему явно не хватало бесстрастности. — Этот грех… — начал он и опять осёкся. Плохо, очень плохо. В исповедальне вдруг стало нечем дышать. — Хотите упрекнуть меня в моих беспорядочных связях? — мурлыкнула Бонни ангельским голоском. Если иметь в виду падшего ангела, разумеется. — Да, — выдохнул отец Дрейк. Может быть, краткость спасёт его в этот ужасный миг, когда ему так необходима твёрдость духа. — Но это неправда, — шептала ему в ухо Бонни. — Какие же это беспорядочные связи, если у меня всё записано? Кто, когда, сколько… Отец Дрейк прикрыл глаза. Ад не разверзся под ногами и не предвиделся после смерти, он уже был прямо здесь и сейчас. — Ты пришла меня шантажировать? — спросил отец Дрейк. Он чувствовал адское пламя на своём лице — или это просто кровь так сильно прилила к щекам? — Точно, — довольно подтвердила Бонни. Благочестивая часть разума успела подметить грех гордыни, прежде чем отец Дрейк забыл обо всех чужих грехах, растворившись в своих. — Чего ты хочешь? — спросил отец Дрейк, — на этот раз. Бонни задумчиво постучала пальцами по деревянной поверхности, и мысли зачастили в голове в том же ритме. Он знал, что грешен, многократно грешен, и грех его неискупим. Но чего бы ни попросила она — он исполнит, и не ради малодушного сокрытия своего греха, но в качестве наказания для себя. В мгновение до того, как она выскажет свою просьбу, он истово клялся, вкладывая в обет весь жар своей веры. Как бы ему ни было тяжело, насколько бы ни противна оказалась просьба самому его существу… — Продолжения, — Бонни шептала горячо и сладко. — Я хочу ещё. Мне было мало. Дьяволица, суккуб, призванная искушать отца Дрейка! Пойманный в собственную ловушку, полностью потерянный, он попытался оправдаться: — Я не могу, мне… не положено… такие грязные… — и сам почувствовал, как жалко звучит его голос. — Бог завещал тебе возлюбить ближнего, — напирала дьяволица. — Что может быть прекраснее и чище? Данный минутой раньше обет стучал в голове похоронным колоколом. Он поклялся исполнить её просьбу. Он не должен был этого делать. Но поклялся. И хотел. — Прости меня, отец, ибо я согрешил, я каюсь, и грех соблазняет меня снова, я слаб… — забормотал отец Дрейк. Раздался шорох закрывающегося окошка, наваждение почти отступило, когда Бонни исчезла — но лишь для того, чтобы мгновение спустя распахнуть дверь исповедальни и предстать перед отцом Дрейком во всём своём порочном великолепии. Глядя на него, она медленно облизнулась и сделала шаг ближе. Бежать было бессмысленно и поздно. И некуда. И незачем. — Это грешно! — в последний раз попытался воззвать к ней отец Дрейк. — Прямо уж «грешно», — отмахнулась Бонни. — Так… грешновато. Она сделала ещё шаг вперёд, и отец Дрейк впал во грех. Снова.