Насмешник

Порыв сквозняка бросает в лицо тонкую полосу алой ткани, и рука отводит её прежде, чем разум, затуманенный чарами, осознаёт: отчего здесь гуляют сквозняки, если двери заперты, а снаружи не доносится ни звука, ни шороха? Дом, похоже, большой; Сичэнь передвигается по наитию, не зная, сколько уже прошёл, следуя за чужим смехом, тихим, но ясным, будто звон далёкого колокольчика. Комнаты, которые он проходит насквозь, коридоры и залы просторны и пусты; если взмахнуть мечом, то клинок разрежет колышущиеся свадебные занавеси, но не пропадёт ли тогда морок, не обнаружит ли он себя вместо дома в поле за городской чертой? Сичэнь следует правилам, не зная их, а ласковый голос вдали не стремится их оглашать. Меж занавесей мелькает светлое, и Сичэнь ускоряет шаг, и смех неожиданно звучит так близко. Он протягивает руку, стремясь поймать ускользающее, но на пальцах остаётся лишь призрачное касание рукава. — Где ты? — и весь дом вторит шёпотом: где ты, где ты, где ты. Торговец сластями, зевая, сказал ему, пока отгонял дырявой шляпой назойливых летних мух, что на этом месте стоял прежде храм, где бродяга и нищий всегда могли надеяться на крышу над головой и миску риса. Какой-то богач из чужих мест, верно, распорядился построить его во имя искупления собственных грехов. Но крыша обрушилась, погребая под собой огромный зал, и тяжёлая статуя упала, не выдержав веса человеческих деяний. Место, впрочем, было несчастливым и прежде; до того здесь располагался дом удовольствий, знаменитый, лучший в Юньпине. Давно это было, полвека с тех пор прошло, не иначе. После пожара его купили и перестроили, хотя и странно, что мёртвые девицы были спокойны и не обрели привычки скрестись по ночам в храмовые стены. Так вот почему к заезжему заклинателю город был так равнодушен: что бы ни поселилось на этом месте, его было достаточно. Оно не пожирало зевак, не нуждалось в изгнании, не пугало путников замогильным воем. Безо всякой на то причины, хотя в Юньпине было достаточно постоялых дворов, Сичэнь прошёл через небольшую площадь и толкнул не опечатанную дверь. Заброшенный храм или дом удовольствий — для чужака всё одно, а мёртвые не берут за постой. …Алая ткань облепляет ему лицо, будто живая, бросается навстречу, а после исчезает вдруг, как если бы сдвинутая невидимой рукой. Сичэнь моргает и оказывается с насмешником лицом к лицу: тонкие черты, взгляд чуть вверх, простая лента в волосах. — Ну, поймал, — и пальцы, обвившись вокруг запястья, влекут его вперёд, и вот теперь из мёртвой их хватки точно не вырваться. Впрочем, этого он не желает, потому касание становится нежным. Расступаются занавеси, открывая небольшую комнату, полную жёлтых и красных фонариков, мягких подушек, изысканных блюд на столике. Но разве всё это для него? Сичэнь чувствует, будто быть здесь не должен: алое не разжигает в нём похоти, яства не возбуждают аппетита, подушки не манят упасть и утонуть в мягком, влекущем усталого странника. Но пальцы, не выпускающие его руки, настоящие, сильные, и сопротивляться значило бы оскорбить и никогда не узнать вряд ли кому-то рассказанный прежде секрет. Подчиняясь властному жесту, он падает на подушки, и сделаны они будто из чистого лебяжьего пуха — нежнее нежного. Насмешник, скользнув на место рядом, жмётся плечом к плечу. — Не нужно вина, — Сичэнь останавливает руку, потянувшуюся к искусно раскрашенному сосуду. — Не хочу тебя обидеть, просто меня нет смысла опаивать и дразнить. Я здесь по доброй воле, только скажи, чего хочешь. Колокольчик голоса звенит снова, но звук его далёкий и отстранённый. — Я и забыл, как сложно с вами, лучшими из человеческого рода. До чего вы упрямы и как не любите подчиниться! Ну, что уж теперь, давай сыграем по-твоему. Задавай вопрос, только новый — вот чего я хочу. Колышется алое, пальцы отводят за ухо прядь с лица. Не иссиня-чёрная — больше похоже на тёмное дерево. Сичэнь только раз встречал их прежде, красивых нарочито правильной, утончённой красотой, не людей, но созданий, притворяющихся людьми. С такими, как он, лисицы предпочитали не иметь дела, слишком тяжело давалось им сокрытие истинной сути. — Ты один, хотя вы теперь чаще держитесь вместе, — неторопливо говорит Сичэнь, всё ещё чувствуя, как разум туманится, будто от вина, и наблюдает, как лис, плавно поднявшись с места, снова опускается на подушки чуть поодаль и берётся за маленький чайник. Послушал всё-таки, не стал уговаривать выпить, и ластиться зря не стал. — Для своего рода ты молод, и лицо это тебе непривычно, но приятно; при этом ты, верно, куда старше меня, раз научился оборачиваться мужчиной. Позволь выразить уважение твоему мастерству. Сичэнь складывает руки перед собой, кланяется неглубоко, с достоинством. Морок, наведённый лисом, поистине хорош, раз ему удалось превратить пустые и пыльные развалины храма в волнующее и томное царство алых теней и мягких касаний. — Ах, полно, — но на лице насмешника играет улыбка. Что это — только зеркало человеческих чувств, нечто искусственное, разученное, будто роль в представлении? Или лисица и правда способна мыслить и чувствовать по-человечьи? Молодых заклинателей учат недоверию. Быть вежливыми, если нечисть не вредит, но держать талисман в рукаве. Говорить как с человеком, но человеческого не видеть там, где не положено. Лань Сичэня всегда тянуло нарушить правила. — Странная у этого места история, — он кивает на не существующие на самом деле яркие драпировки и, когда лис подаёт ему пиалу чая, не отказывается принять её. — Дом удовольствий, после — храм. Не иначе, твой род приложил к этой перемене руку? Чай, по крайней мере, настоящий и ароматный. «И явилась во сне ему милостивая Гуаньинь, и указала на место, где рос чайный куст…» — Если и так, — лисья улыбка становится горькой, — зачем тебе знать, гэгэ? Наша жизнь беспокойна, боли в ней много, счастья — жалкие крохи. Наутро отпущу тебя, пойдёшь дальше своей дорогой и забудешь об этом недостойном, и о доме этом забудешь. — Дорого тебе это место, — пиала пустеет, и Сичэнь, не беспокоясь о законах гостеприимства, сам тянется за чайником, чтобы налить ещё. — Украшаешь его по-своему. Так было до храма? Таким ты его помнишь? — Не помнил бы, да забыть не могу. Не вытянешь из него того, о чём говорить не желает. И потому Сичэнь начинает об ином: о лете в Гусу, о том, как тоскует иногда по картинам, и пусть кисти с собой взять в путешествие можно, хрупкой рисовой бумаге и тонкому шёлку в дороге всё-таки места нет. О новых учениках, которых видел лишь краем глаза, когда уходил, но к которым вернётся, чтобы занять место наставника наравне с дядей. О последнем беспокойном духе, изгнанном в уплату за ночлег, хотя помог бы и так, а после — пошёл бы искать постоялый двор, будь хозяева не рады ютиться с путником в небольшой своей крестьянской хижине. О звере, неловко обернувшемся человеком… Тут он понимает, что сказал лишнего и что слова его явственно выдают простую науку: не доверяй тому, чья природа не человеческая, а только ей сродни. Но лис смотрит, подперев ладонью щёку, и в лице не меняется — а значит, не ждал иного. Вот, значит, как. Чайник пустеет, и бок его холоден; равнодушно протянув руку, лис выбирает среди забытых, будто не пригодившиеся декорации, фруктов грушу и перебрасывает из ладони в ладонь золотистый плод. Стоила ли не такая уж, верно, занимательная беседа его усилий, наваждения, тонких, пусть и простых чар? Для чего они встретились, если Сичэню нечем отплатить ему за это гостеприимство? — Думаешь много, гэгэ, — небрежно выронив грушу, «хозяин» поднимается и, плеснув в пиалу вина, вкладывает её в руки Сичэню. — Этот Мэн просит, чтобы ты не брезговал вином, иначе того, что я хочу показать, не увидишь. Потому Сичэнь пьёт, а после — чувствует на своих губах другие губы, и пространство переворачивается, будто кто вывернул наизнанку и эти храмовые развалины, и город вокруг, и качающиеся алые лоскуты перевернул. Теперь они, как языки пламени, лижут стены, сначала высоко, потом — всё ниже и ниже, и скоро стихают, открывая взгляду нетронутое убранство. Ничто не предвещает того, что однажды это место превратится в храм: ни кокетливый смех, которым наполняются залы, ни цепкие взгляды богатых посетителей, ни музыка, ни маленькая фигура подавальщика, скользящая меж столиков в общем зале. Крепко удерживаемый за руку, Сичэнь может только брести вслед за лисом, медленно двигаясь мимо призраков, среди мёртвых и пропавших без всякой вести, невидимый и неслышимый для тех, кто сгинул полвека назад. Водоворот лиц, голосов и звуков циня затягивает его медленно и неумолимо, кружится, подбрасывая взору сцены: хороший вечер, тяжёлый кошель, приезжие заклинатели, скандалы, пощёчины, чья-то боль, чья-то неминуемая смерть. С треском рвётся алый покров, погребает под собой и залы, и Сичэня. В доме нет сквозняков, но под открытым ночным небом дышится легко. Приходя в себя, он вдыхает эту свежесть полной грудью и приподнимает голову с собственного же плаща, свёрнутого аккуратно и бережно. Лис, сидящий на траве поодаль, тотчас же перебирается ближе, ложится рядом, опустив голову на мягкое подобие подушки. — Ты здесь родился, — шепчет Сичэнь, — и, хотя ты покидал это место, но вернулся сюда в конце концов. — Мы отпускаем неохотно, но привыкаем легко. Боли почти не боимся, но и прощать не умеем — совсем как люди. Моя мать полюбила одного из вас — этого я не забыл. Любовь к смертному убила её — этого я простить не смог. — Что тебя держит? — Сичэнь поднимает руку, осторожно касаясь длинной пряди, снова упавшей на щёку. — Месть? Но ведь прошло так много лет… Лис усмехается, в мгновение преображаясь, будто снова меняет маску горести на маску насмешника. — Некому мстить, гэгэ. Мои сёстры-лисицы давно помогли мне, отправили того смертного прямо к мосту через Найхэ. Скажи, знаешь ли ты человека, что прежде был главой ордена Цзинь в Ланьлине? Кто же не знает его? Сичэнь кивает: теперь во главе стоит его сын Цзысюань, а Цзинь Гуаншаня Небеса знают сколько уже нет на свете. Говорят, что и правда умер он после любовных утех, и когда голова его упала набок с последним вздохом, изо рта её выкатилась крупная жемчужина. — Столько стоила его любовь — жемчужину, — лис, приподнявшись, склоняется над Сичэнем, и тот завороженно смотрит в глаза, чёрные в предрассветной тьме, словно и не было в них при свете жёлтого лисьего блеска. — У меня-то жемчугов полно, и золота, и камней, что угодно могу дать человеку, только чего ради? С одним не могу смириться: знаю, что однажды погубит меня то же самое, что и бедную мою мать. — Неужели ты влюблён в смертного? — шепчет Сичэнь. — Страшные вещи говоришь, гэгэ. — Так уходи, — Сичэнь касается кончиками пальцев виска, обводит полукругом щёку, трогает уголок улыбающихся губ. — Пока не поздно. Беги, не слушай, что я тут тебе говорю. — Позже, — шёпот ложится на губы, и поцелуй длится долго, неторопливый и сладостный, как прощание, обещающее новую встречу. — С тобой не жаль остаться ещё ненадолго. …Рассвет застаёт Сичэня дремлющим в одиночестве на ступеньках внутреннего двора, где от ночного морока не остаётся и следа. Оправив одежды и набросив плащ, чтобы спастись от утренней прохлады, он поднимается по ступенькам и входит в храм, чтобы впервые увидеть его настоящим, не скрытым чудной иллюзией. Пробираясь меж обломков крыши, держась стены, он обнаруживает рухнувшую статую с безмятежным, до боли знакомым лицом. Гуаньинь, милосердная, но грозная, смотрит на него широко распахнутыми глазами, созерцая мир в неподвижном оцепенении. Присев рядом, он протягивает руку, и пальцы касаются нечеловечески правильных, утончённых черт её лица. Совершенство, притворство, маска, разлетающаяся вдребезги, стоит человеку отвернуться. У её плеча, занесённая пылью и хламом, едва виднеется тёмная поминальная табличка. Сичэнь вытаскивает её, стирает пыль рукавом плаща и ставит прямо, рядом с упавшей статуей, недалеко от места, где её обнаружил. Мэн Ши заслуживает большего уважения, но это всё, что он может ей дать. Соединив руки, он кланяется статуе и табличке и покидает храм через чудом устоявшие двери, которые толкнул вчера для того, чтобы очутиться во власти лисьих чар.

***

Когда в Облачные Глубины приходят смерть и огонь, Лань Сичэнь бежит, не оглядываясь, сжимая в руках хрупкие сокровища орденской библиотеки. В одном из узких переулков чужого города, отчего-то обернувшись вдруг, будто так надо, он останавливается, с непривычной радостью завидев знакомое лицо.