Пятьдесят оттенков чувств

И Новый год, Что вот-вот настанет, Исполнит вмиг мечту твою, Если снежинка не растает, В твоей ладони не растает, Пока часы двенадцать бьют, Пока часы двенадцать бьют.

      Антон обожал Новый год. В детстве это был не просто праздник — это было состояние волшебства, живущее где-то под сердцем. Он любил забираться под ёлку, в самый её колючий, пахнущий хвоей и мандаринами центр, и шептать желания в темноту, освещённую лишь миганием гирлянды. Он верил: всё, что загадано под ёлкой, обязательно сбывается.       Потом он вырос и перестал помещаться под ёлкой, но загадывать желания не перестал. На удивление, всё действительно сбывалось — просто не так, как хотелось. Всё вроде бы осуществлялось, но как-то криво, через жопу если быть совсем точным в формулировках.       В десять он загадал, чтобы родители перестали ругаться. Они перестали. Правда, отца он после этого стал видеть несколько раз в год.       Формально — желание сбылось. По сути случилось совсем не то, о чём он просил.       В восемнадцать, на шумной студенческой тусовке, под хриплый отсчёт будильника (курантов не было), он загадал поцеловать Диму. Загадал и забыл. У него появилась девушка, милая Христина, с голубыми глазами и привлекательными формами. С ней было интересно и весело, она нравилась его маме, с ней было «правильно». Но отчего-то влечение к Диме не пропало. Скорее наоборот восхищение куратором трансфоримировалось в восхищение Димой- человеком. Образ стал менее идеальным, но более живым.       Сначала Антон просто смотрел: долго, жадно, пытаясь понять, что это за странное чувство: тяжесть и лёгкость одновременно. Они продолжили общаться и после того, как Антон окончил школу, и во многом именно из-за Димы он не бросил КВН. Ему хотелось понравиться, произвести впечатление, и это, черт возьми, получалось. Дима выделял его: позволял после универа приходить к себе, выслушивал жалобы на жизнь, помогал готовиться к выступлениям.       Дима всегда был рядом и эмоционально и физически.       Он часто садились близко, обсуждая номер для их команды. Длинные ноги Антона то и дело задевали Диму, и если тот не обращал внимание, то каждое такое прикосновение заставляло Антона ловить микроинсульты. Они ходили курить и Антон залипал, на то как его пухлые губы обхватывают сигарету, как он рассказывает о своей учебе и Антон ловил себя на том, что слова ускользают, остается лишь голос, глаза, улыбка и на это так хотелось потом подрочить в душе Иногда Дима клал руку ему на спину, между лопаток, когда Антон шутил особенно удачно. Не хлопал — задерживал. Пальцы лежали дольше, чем требовалось для одобрения.       Антон каждый раз говорил себе, что это ничего не значит.       Но тело не верило.       Он начал замечать, что слишком часто смотрит на Диму: не на лицо даже на шею, на ямку у ключицы, на руки. На то, как он закатывает рукава, оголяя запястья, и как в этот момент становится почти невыносимо ясно, что он хочет прикоснуться.       Но у Димы была Оля. Были сложные, мучительные, казавшиеся вечными отношения. И вот пьяная игра в бутылочку, всеобщий хохот, рассыпанный по комнате, липкий от алкоголя и позднего вечера. Стекло крутилось неровно, подпрыгивало, отражая свет лампы, и Антон следил за ним слишком внимательно. Боясь, что бутылочка остановиться на нем, или что она не сделает этого. Он не хотел, чтобы Дима целовал кого-то другого, но боялся, что он поцелует его.       Бутылка замедлялась, скрипя по столу, и Антон уже знал — ещё до того, как она остановилась.       В груди стало пусто и гулко.       Дима не спросил.       Он просто поднялся, наклоняясь к Антону, так что стало слышно дыхание, почувствовался запах алкоголя и его привычного одеколона. Рука уверенно легла Антону на талию и притянула к себе, заставляя наклониться.       — Не бойся, — прошептал Дима, почти касаясь губами его щеки. Голос был тёплый, спокойный, слишком личный. — Это всего лишь игра.       Антон кивнул — скорее телом, чем головой. Мысли отступили, их смыло. Сердце билось где-то в горле, пальцы неловко сжались в складке футболки Димы.       Их губы встретились.       Сначала — неуверенно, почти случайно, как проба. Потом — плотнее. Дима чуть наклонил голову, углубляя поцелуй, и Антон почувствовал, как по спине прошла дрожь. Неловкость смешалась с радостью, его поймали на чём-то запретном и долгожданном одновременно. Мир вокруг растворился: смех, шутки, чьи-то возгласы стали глухими и далёкими.       Это длилось всего секунды — слишком мало, чтобы насытиться, и слишком много, чтобы остаться прежним.       Когда Дима отстранился, он не сразу убрал руку. Пальцы сжались, на долю секунды, проверяя, реален ли этот момент, и только потом отпустили.       Антон остался сидеть, оглушённый. Губы горели, как после ожога, в груди было тесно и светло одновременно. Мысль была одна — отчаянная и ясная: теперь уже точно ничего не будет как прежде.       Мир сузился до точки этого прикосновения.       Волшебство сработало.       И стало в тысячу раз больнее.       Потому что должно было измениться всё — а не изменилось ничего.       Они продолжили игру, продолжили поцелуи — чужие, смеховые, пустые. Продолжили дружбу, для Димы не произошло ничего необычного, а Антон сразу растался с Христиной. Его мир больше никогда не станет прежним. Неосуществимая мечта приобрела реальные очертания.       Дима расстался с Олей. Начал отношения с Катей.       А Антон… Антон остался рядом. Дружил. Смеялся. Смотрел. Отчаянно хотел быть кем-то большим и боялся даже самому себе озвучить это желание.       А потом в Новогоднюю ночь, загадал чтобы его чувства оказались взаимными. Он даже себе не мог объяснить почему он это сделал, наверно алкоголь, магия ночи, и странный порыв.       Желание исполнилось, но совершенно не так как хотелось.       На одной из пьянок Антон всё-таки потерял над собой контроль.       Они сидели у Димы. Друзья уже завалились спать, кто на диване, кто прямо на полу, — а они остались на балконе. Курили, выпускали дым в ночной воздух и говорили о вечном: о жизни, о том, как всё должно было сложиться и почему складывается совсем иначе. Балкон был тесный, но освежающий летней прохладой. Уходить не хотелось, хотелось остановить это мгновение.       В какой-то момент разговор оборвался. Образовалась пауза — густая, неловкая. Антон почувствовал, как внутри всё поднимается, давит, не даёт вдохнуть. Он не выдержал. Этот вопрос мучил его давно и слишком сильно. Иногда он ловил себя на мысли, что дело, возможно, не только в Диме. Что, может быть, его тянет вообще к мужчинам. Несколько раз он смотрел гей-порно — украдкой, с этим детским, стыдным страхом, что вот сейчас откроется дверь и мама всё увидит. И, несмотря на стыд и панику, ему… понравилось. Отвращения не было. Он ничего с этим не сделал, просто закрыл вкладку и долго сидел, глядя в стену, пытаясь осмыслить увиденное. Увиденное не осмыслялось и потом он часто возвращался к этому представляя на месте актеров себя и Диму.       — Ты бы возненавидел меня, — выдохнул Антон, — если бы я сказал, что мне нравятся мальчики?       Он сам испугался собственного вопроса, поспешно добавил, почти сбиваясь:       — Бля… я, кажется, слишком пьян.       Антон уронил голову на согнутые руки, уставившись в бетонный пол. Сердце колотилось, ожидая свой приговор, который разрушит его жизнь.        Дима молчал. Антон чувствовал его взгляд: тяжёлый, внимательный. Он почти видел, как Дима обдумывает ответ. Антон боялся услышать короткое, беспощадное «да» и знал, что если услышит, его мир просто сложится внутрь себя.       — А почему ты спрашиваешь? — наконец осторожно сказал Дима. — Тебе они нравятся?       — Дим, — Антон усмехнулся, криво, натянуто. — Не начинай.       — Я и не начинаю, — пожал плечами тот. — Мне правда интересно.       Дима затушил сигарету, встал, подошёл ближе. Его руки легли Антону на голову, пальцы привычно зарылись в волосы, массируя кожу, жест, знакомый до боли. Антон вздрогнул.       — Я не хочу об этом, — глухо сказал он. — Я не должен был спрашивать.       — Антош, мальчик мой, посмотри на меня, — мягко попросил Дима. Антон покачал головой. Он почувствовал, как Дима усмехнулся, без злости, почти ласково, но давить не стал.       — Нет, — спокойно сказал он. — Я бы не возненавидел. Вообще считаю, что это какая-то херня — когда отношение к человеку зависит от его ориентации. Типа кого-кого, а друга, точно не должно ебать, с кем ты спишь. Ну, если это по взаимному согласию, конечно. Хотя в целом вообще никого не должно ебать с кем ты спишь, встречаешься и так далее. Тип, вот какая нафиг разница спишь ты с Олей или Колей, ты если был мудаком то им и останешься, а был хорошим человеком, так на это тоже не повлияет, — несколько агресивно закончил свою путанную мысль Дима.        — Правда?.. — выдохнул Антон, подымая взгляд. Дима выглядел уверенно и искренно.       — Ну да. К тому же, не мне судить.       — В смысле?       — Ну, я по меркам нашего общества вообще пропащий, — усмехнулся Дима. — Мало того что за обе команды играю, так ещё и…       Антон не дослушал. Его внезапно накрыла тошнота — от алкоголя, от напряжения, от надежды, которая слишком резко поднялась. Он так и не услышал конца фразы, но успел зацепиться за мысль: а вдруг там было что-то важное. Что-то, что давало ему шанс.       Но всё это перестало иметь значение уже через неделю.       Дима и Катя объявили о помолвке. Её отец тяжело болел, и Дима решил, что всё равно собирался сделать предложение: год раньше, год позже, какая разница. Он говорил об этом легко, почти буднично. А у Антона внутри всё рушилось. Надежда — так и не успевшая толком оформиться — разбилась о стену реальности. На мальчишнике Антон пил так, будто прощался не Дима с холостяцкой жизнью, а он сам со своей.       В итоге Дима забрал его ночевать к себе. Они ушли одни из первых.       К трём часам ночи Антона попустило. Алкоголь выветрился настолько, что перестало мутить, но взамен пришло другое — странная, холодная решительность. Внутри что-то щёлкнуло: либо сейчас, либо никогда.       Дима курил на балконе. Антон вышел к нему, встал рядом, оперся на перила. Город внизу дышал редкими огнями.              — Я люблю тебя, — сказал он сразу, без разгона, боясь передумать.       Дима повернулся к нему, удивлённо, но без резкости.       — Я тоже тебя люблю, — мягко улыбнулся он и протянул сигарету.       — Нет, — Антон покачал головой. — Ты не понял. По-настоящему.       Улыбка медленно сошла с лица Димы.       — Ну ебан-бобан… — тихо выдохнул он. — Как же это не вовремя.       И именно в этот момент Антон понял, что натворил. Не признался — разрушил. Только что, своими руками, сломал то, что строилось годами. Он дёрнулся было назад, собираясь уйти, сбежать, раствориться, но Дима перехватил его за руку.       — Стоять.       — Прости, — пробормотал Антон, глядя куда-то в сторону. — Я не должен был…       В доме напротив, на девятом этаже, погас свет. Эта мелочь почему-то резанула особенно больно.       — Так, — Дима выдохнул и заговорил уже собранно. — Во-первых, успокойся. Ты не сказал ничего плохого. И это ничего не разрушит.       Он почему-то начал именно с главного. Антон поднял на него глаза — растерянно, почти недоверчиво.       — Во-вторых, ты мне тоже нравишься. В-третьих, прости за реакцию. Просто… — он замолчал, потер переносицу. — Бля, ну это реально пиздец, как не вовремя, мы с Катей, конечно, ещё на берегу договорились, но подготовка к свадьбе сьедает последние нервные клетки. Не могу я ей сказать, что ты решился. Она же прибьет и тебя и меня и будет права.       — О чём договорились? — осторожно уточнил Антон, не понимая, что происхид.       — Она — единственная женщина в моей жизни. Я — единственный мужчина в её. Но при этом, учитывая наши, потребности, мы можем заводить отношения со своим полом. Это не считается изменой.       Антон моргнул, пытаясь уложить это в голове.       — Это как?.. Это же… — он запнулся, подбирая слова.       — Аморально? — хмыкнул Дима. — Ну, мораль у каждого своя. Мы никого не обманываем. Подобные соглашения, между прочим, в Греции были нормой… хотя насчёт женщин, ладно, не уверен. Но это хуйня, когда мне можно, а тебе нельзя. Так не должно быть. Или всем можно, или всем нельзя.       Антон молчал, чувствуя, как внутри всё путается ещё сильнее.       — Катя знает, что ты мне нравишься, — добавил Дима. — И она не против, если что-то получится. Но… — он замялся. — Так хуёво, что ты созрел прямо перед свадьбой.       — И что это значит? — тихо спросил Антон.       — Значит, — Дима посмотрел на него внимательно, — что мы столько лет ждали. Давай подождём ещё пару месяцев.       — Чего? — Антон усмехнулся, не веря.       — Всего.       Новогоднее желание сбылось, чувства Антона оказались взаимными. Но, как всегда, у исполненного желания было «но», то, что Диме нравился Антон, не означало, что ему не нравилась Катя.       Дима правда обо всем рассказал Кате спустя месяц после свадьбы. Они встретились на совместной репетиции, мило пообщались, пообедали в кафе, потом Катя пожелала им хорошего вечера, загадочно улыбнулась и сказала, что будет утром у неё большие планы на ночь.              Дима кивнул поцеловал и позвал его к себе. Антон чувствовал себя героем плохой комедии, но не смог не пойти. Пиво, приставка, разговоры ни о чем и вот, в тишине, после проигранного раунда, Дима повернулся и поцеловал его. Внезапно, властно, без тени сомнения. Антон ответил сразу, с голодным стоном, который копился годами. Он так долго хотел этого, так безнадежно надеялся, что теперь не мог поверить в реальность происходящего. Мир сузился до вкуса пива на губах Димы, до тепла его кожи под наспех расстегнутыми пуговицами рубашки.       Тогда было много поцелуев — жадных, исследующих, соленых от кожи и горьких от осознания тайны. Были прикосновения, которые жгли сквозь ткань, срывая ее, открывая новые территории, так долго бывшие запретными. Антон впивался пальцами в плечи Димы, боясь, что его унесет ветром, что это сон. Дима вел себя уверенно, властно, но в его глазах, когда он отстранялся на мгновение, читалась нежность и трепет. Они сталкивались телами, торопливо, неуклюже, сбивая дыхание, пытаясь за одну ночь наверстать все потерянные годы.       Дима опустился перед ним на колени. Посмотрел снизу-вверх, с таким обожанием, что у Антона перехватило дух. Он медленно обхватил губами его член, прошелся кончиком языка по всей длине и обхватил губами, начав сосать. Антон откинул голову на спинку дивана, глядя в потолок, где плясали отсветы уличного фонаря. В горле стоял ком. Это было слишком. Слишком интенсивно, слишком правильно и слишком неправильно одновременно. Волны наслаждения накатывали, угрожая снести все барьеры, всю логику. Именно в этот момент, когда тело готово было взорваться, а разум отключиться, мысль ударила с леденящей ясностью.       Тогда Антон понял, что влип.       Это осознание пронзило его, как лезвие. Он смотрел на темные волосы Димы, на сгорбленные плечи, на предательски знакомую родинку на шее, которую он помнил еще со школьных времен. И видел не просто объект желания, а ее мужа. Человека, который целует Катю по утрам, который спит с ней в одной постели, чье обручальное кольцо сейчас впивается Антону в бедро. Он делил его. Не абстрактное «их время», а самую суть — его прикосновения, его вздохи, его внимание. Делить дорогого человека оказалось не романтично и не возвышенно, как в плохих мелодрамах. Это было странно — ощущать на своей коже запах чужого шампуня, который любит Катя. Это было больно — понимать, что этот момент украден, что завтра Дима проснется не с ним. Это было неожиданно сложно — отключать часть сердца, которая кричала: «Только мой!», и включать холодный разум, шепчущий: «Ты здесь лишь по особому разрешению».       Эйфория начала окрашиваться горечью. Его тело еще отвечало Диме, движимое долгожданным инстинктом, но душа уже отступала, наблюдая со стороны, как два человека, связанные невидимой нитью с третьей, пытаются вырвать друг у друга кусок счастья, которого, возможно, не хватит ни на кого.       И когда финал наступил, обжигающий и освобождающий, Антон, глядя в потолок, понял, что оказался на минном поле. Одна нота наслаждения, и он уже не знал, куда можно наступить, чтобы не взорвать все к черту. Он обнял Диму, прижался к его груди, слушал чужой, стучащий в такт его собственному, пульс. И думал о том, что дорога назад заказана, а дорога вперед ведет в туман, где неясны контуры ни его счастья, ни чужой боли.       Делить дорогого человека оказалось странно, больно и неожиданно сложно. Как делить солнце. Оно светит всем, но греть будет по-разному, оставляя одних в тени, а других — ослепленными и одинокими на самом ярком свету. И он уже не понимал, кто он в этой новой геометрии: тот, кто стоит в свете, или тот, кто отбрасывает тень.       Но, несмотря на все сомнения, их странные отношения работали.       Они общались втроём. Общались на совместных репетициях, пересекались в быту, привыкали друг к другу не как к угрозе, а как к системе с хрупким равновесием. Однажды Дима пригласил Антона в боулинг и как бы между прочим сказал, что Катя возьмёт с собой особую подругу.       Ира оказалась милой. Очень. Она смотрела на Катю так же, как Антон смотрел на Диму, — с той же тихой внимательностью, без притязаний, заранее соглашаясь на второе место, но не чувствуя себя вторичной. В этом было что-то пугающе узнаваемое и одновременно честное.       Особенно в тот момент, когда Дима с Катей внезапно оставили их вдвоём, сославшись на какой-то нелепый предлог.       — Это попытка нас свести? — спросила Ира, не раздражённо и не смущённо, а почти с интересом, когда их шаги стихли.       Антон устало прикрыл ладонью лицо.       — Похоже. И это всё так ненормально.       — Согласна, — кивнула она. — Но ненормально, не всегда плохо. Твои отношения с Димой и мои с Катей с точки зрения некоторых людей тоже больные и ненормальные и дело даже не в том, что они не свободны.       Он посмотрел на неё внимательнее.       — Это так сложно.       Ира пожала плечами.       — Почему? Всё дело в выборе. Я выбираю Катю, выбираю это странное знакомство с тобой. Если мне станет плохо, я уйду. Пока не стало.       — Ты не боишься? — спросил Антон тихо.       — Боюсь, — честно ответила она. — Но я уже влюблена. Так что поздно изображать осторожность. И я ей доверяю, если она говорит, что ты интересный и можешь мне понравится, то почему бы и нет. Вдруг что хорошее получится, а если нет, то мы ничем не рискуем. Так, что сходим завтра на кофе? Просто познакомимся. Без обещаний. Или ты только по мальчикам?       — Нет, — Антон покачал головой слишком поспешно.       — Я тебе не нравлюсь? — спокойно уточнила Ира, без кокетства.       — Ты красивая, — сказал он и вдруг понял, что не врёт ни на йоту.       Ира рассмеялась и кивнула.       — Ты и правда забавный. Кинь заявку в ВК.       С этого всё и началось. Они переписывались, кидали друг другу мемы, иногда встречались. Ира не пыталась заменить никого — ни Диму, ни Катю, ни то место в Антоне, которое уже было занято. Она просто была рядом. Без требований. Без соревнования. С чётким пониманием границ и собственных тоже. С ней было легко и смешно. С ней был классный секс. И главное с ней было честно.       Она не делала вид, что Димы не существует. Иногда спрашивала о нём напрямую. Иногда молчала, когда понимала, что слов будет слишком много.       Когда Катя забеременела, Антон чувствовал себя лишним и необходимым одновременно. Он помогал: приносил еду, сидел в очередях, ждал под дверью УЗИ. И каждый раз думал о том, что никогда не сможет дать Диме этого.        Этой правильности.       Этого будущего.       Ира знала об этом. И не спорила. Не утешала. Не говорила, что «всё будет хорошо». Только однажды сказала:       — Ты не обязан быть кем-то другим, чтобы тебя можно было любить.       Иногда Антону казалось, что он временный, что однажды Дима проснётся и решит, что всё это было ошибкой.       И в такие моменты Ира не держала его за руку — она отпускала. Давала ему пространство пережить страх самому. И именно этим оставалась.       Тогда он особенно остро вспоминал Новый год. Желания. И то, как опасно бывает, когда они всё-таки сбываются.       И понял: некоторые желания действительно исполняются.       Просто никогда — не так, как ты их загадываешь.       Со временем Антон смирился с присутствием Кати, с появлением маленькой Савины, с тем, что любовь может быть не эксклюзивной, а сложной и многослойной. Он даже поймал себя на мысли, что этот формат ему подходит.       Вот здесь и должен был случиться хэппи-энд. Антон ведь загадывал всего лишь разобраться в себе и в них, о вместо финальной точки их позвали на телевидение. Там их объединили с парнями из Питера и всё снова пошло по пизде.       В их жизни появился непредсказуемый Арсений и решительный, конфликтный Сергей. Антон сразу понял: это временно, это шум, это просто ещё один слой поверх уже существующего хаоса.       Дима так не думал.       Для него мир всегда был безграничным полем для исследований — без границ, без табличек «осторожно» и «не входить».       И вот фраза, перевернувшая всё:       — Кажется, мне нравится Арс. И это взаимно. В наших отношениях ничего не изменится, но…       Дальше Антон не слушал. Он и так делил Диму с Катей, вернее, она делила его с Антоном, а теперь нужно было делить ещё с кем-то. Мир треснул пополам: «до» и «после». Боль была физической — тошной, глухой, невыносимой, как удар под дых, после которого долго не можешь вдохнуть.       На удивление помогла Катя. Она приехала из Воронежа с Савиной, оставила Диме дочь и ушла на мини-шопинг. Антон же решил прогуляться по тому же ТЦ, с тайной надеждой встретится, поговорить, но увидев её он растерялся. Катя сама помохала ему рукой и предложила сесть рядом.       — Ты как? — осторожно спросила она, замечая его дерганное состояние.       — Как он мог? — вырвалось у Антона.       Катя вздохнула.       — Не знаю. Но он в последнее время слишком много о нём говорил. Ты не замечал?       — Я думал, Арс его бесит.       — От ненависти до любви.       Антон посмотрел на неё внимательно:       — Тебя это не напрягает?       — Нет. Он хороший муж и отец. Всё остальное, не так важно. К тому, же мы планируем переезд в Москву.       — Ему меня мало, — тяжело вздохнув сказал Антон.       — Я думаю, нет, — спокойно сказала она. — Он любит вас двоих. Просто по-разному. И это нормально.       — Думаешь?       — Ага. И предлагаю тебе тоже не зацикливаться на Диме, а воспользоваться открывшимися возможностями.       Антон криво усмехнулся:       — Я подумаю.       Он и правда подумал, он мог бы принять кого-то другого, кого-то хорошего приятного. Но Арс выводил из себя одним фактом своего существования. Арс вел себя как мудак. Громкий, резкий, слишком уверенный в себе. Он бесил, раздражал, занимал пространство. Антон искренне не понимал, что Дима мог найти в таком человеке. Что вообще можно было увидеть в этом постоянном напряжении, в этой агрессии, в этой бесконечной проверке границ.       Он же…       Нет, Антон даже не находил слов.       После особенно удачного концерта Дима позволил Арсу поехать с ним. И пусть в квартире и так жила куча ребят, для Антона это стало началом конца. Не фактом — ощущением. Тем самым внутренним щелчком, после которого ты ещё стоишь на ногах, но уже знаешь: дальше будет падение.       Поэтому он согласился поехать с Серёжей. Тот уложил его в кровать, укрыл одеялом, налил воды, оставил таблетку на тумбочке. Всё это получилось слишком привычно, слишком заботливо — почти по-домашнему. Тут Антон поймал себя на мысли, что Серёжа хороший, он эта та возможность о которой говорила Катя и он будет дураком если не воспользуется этим. Он ведь хороший, надежный, спокойный.       И если Дима сошёлся с Арсением — который, по его же словам, ещё и с Серёжей — то он, Антон, тоже имеет право сойтись с Серёжей.       Равноценный обмен.       Логичный. Справедливый.       Серёжа, правда, так не считал.       Вместо того чтобы воспользоваться ситуацией, он сел на край кровати и неожиданно прочёл короткую, немного неуклюжую лекцию о том, что люди — не разменная монета, и что Антону сейчас явно больнее, чем он пытается показать. Потом просто уложил его рядом. Антон понял, что хочет с ним попробовать и дело не в Диме, а потому что с ним хотелось попробовать, что-то построить.       Встречаться с ним было странно. Необычно. Почти непривычно спокойно. Ира к присутствию Серёжи отнеслась философски. Она уже рассталась с Катей и встречалась с Соней и Алиной — в её жизни всё давно перестало быть линейным. Антон не лез с вопросами, но радовался тому, что теперь ему есть что ответить, когда его спрашивают о девушке.       С Серёжей было хорошо.       Без условий. Без схем.       И рядом с ним Антон смог чуть спокойнее относиться к присутствию Арсения — пусть тот всё равно раздражал.       Рефлексия Димы, как выяснилось, передавалась половым путём. Очень скоро «загрузились» все.       Когда Дима сообщил, что теперь они «вместе» и с Серёжей тоже, Антон воспринял это почти философски. Арсения он всё ещё не переваривал — они постоянно цеплялись друг к другу, будто проверяя, кто выдержит дольше.       На гастролях стало особенно тяжело.       Арсений задевал Антона — намеренно, точно, с холодной усмешкой. Антон отыгрывался — язвительно, зло, не сдерживаясь. В итоге это начало раздражать даже Диму и Серёжу. Когда они приехали в очередной город, где номера были двухместные, Дима с Серёжей сразу взяли один.       — Мы в городе три дня, — сказал Дима устало. — С Серёжей живём вместе, вы — во втором номере. За это время будьте добры найти общий язык. Ваши перепалки на сцене ещё выглядят забавно, но в жизни они заебали. Находится с вами рядом невыносимо.       — В смысле? — буркнул Арсений, насупившись.       — Вы реально заебали. Или миритесь, или трахайтесь, — поддержал ДИму Серёжа. — Но разберитесь. Любыми доступными вам методами. Если понадобится секундант — мы напротив.       — И постарайтесь не убить друг друга, — добавил Дима.       Когда они ушли, Арсений фыркнул, волоча чемодан по ковру:       — Вот мудаки. Они там трахаются, а мы тут, значит, разговаривать должны.       Антон кивнул, впервые за вечер чувствуя, как натянутая нить между ними ослабевает. Он был с ним согласен — такая подстава от дорогих людей воспринималась откровенным предательством, и эта горечь неожиданно сблизила их. Общий враг, как оказалось, объединяет куда сильнее, чем общие интересы. И если Диме он это мог простить, он всегда поклонником переговоров, то Сережа…       Это что называется было обидно.       После концерта, когда шум толпы растаял в прохладном воздухе, Арсений выбрал виски покрепче и какую-то дорогую закуску вяленое мясо, оливки, сыр с плесенью. В номере пахло холодным кондиционером и чистым бельём. Арсений щёлкнул выключателем, оставив только бра у кровати, и звук откупориваемой бутылки прозвучал оглушительно громко в этой тишине.       Они уже выпили и поели в ресторане, но эта выпивка была другой — приватной, без фонового гула чужих голосов. Первая рюмка прошла молча, с лёгким кивком. Вторая развязала языки — речь стала откровенной, пошла вразрез с годами недомолвок. Третья рюмка сделала её сбивчивой, обрывистой, но удивительно искренней. А после четвёртой они, кажется, единогласно постановили: проблем, в сущности, нет. И Серёжа, чёрт возьми, в чём-то прав. Антон вышел на балкон покурить, Арс увязался за ним.       Именно тогда, в этом мягком, спутанном состоянии, когда логика уступила место любопытству, они поцеловались. Сначала — чисто ради эксперимента, неловко, почти случайно. Но потом что-то щёлкнуло.       Руки Арсения, до этого жестикулировавшие в воздухе, опустились на плечи Антона, потом скользнули к его пояснице, притягивая ближе. Пальцы впились в ткань рубашки, ощущая под ней тепло тела. Арсений касался его везде: ладонь скользнула по скуле, большой палец провёл по нижней губе, затем спустилась к шее, к ключице, задерживаясь на пульсе, который отчаянно бился прямо под кожей. Антон вздохнул, и этот вздох превратился в стон, когда губы Арсения нашли его шею, а руки уже расстёгивали первые пуговицы на его рубашке, касаясь обнажённой кожи жаркими, нетерпеливыми пальцами. Импульс, толчок в сторону — и их спины уперлись в прохладную стену коридора. Высота сыграла с ними в странную игру: их глаза оказались почти на одном уровне, что делало каждый взгляд пронзительно прямым, а поцелуй — не наклоном головы, а движением губ навстречу, точным и жадным. Но чтобы слиться воедино, им пришлось скоординировать тела, этот длинный, незнакомый еще лабиринт из рук и ног.       Руки Антона, обвившие шею Арсения, соскользнули ниже, сдирая с него пиджак, затем водя ладонями по напряженным мышцам спины под тонкой тканью футболки. Движения были резкими, сталкивая таз к тазу. Оба ощутили твердую, непрошенную линию возбуждения, давящую через слои ткани. И замерли на мгновение, в стукотне сердец, осознавая неизбежность следующего шага.       Они двинулись, не размыкаясь, спотыкаясь о собственные ноги и порог спальни, и рухнули на кровать, смешавшись в поцелуе, в котором было больше зубастого стука, чем нежности. Это всё алкоголь, — пронеслось в голове Антона, пока Арсений впивался в его губы, заставляя последние мысли покинуть голову. Только он, только этот пьяный, страстный порыв мог стереть эту вечную неловкость, чувство, что он недотягивает. К счастью, Арсению, кажется, было плевать на его размышления. Он потянулся к рюкзаку, валяющемуся на пол, и достал оттуда пачку презервативов и тюбик смазки.       — Готов вывесить белый флаг, — уверенно произнес он, вкладывая прохладный тюбик в ладонь Антона. Пьяный мозг слишком долго переваривал информацию. Белый флаг… Капитуляция.       Доверие. Арсений доверял ему. Этим всё было сказано. Антон кивнул, не находя слов, благодарный за эту прямоту.       Он перевернул их, выдавил на пальцы холодноватую, скользкую субстанцию. Арсений застонал и выгнулся, расставляя ноги еще шире. Кончики пальцев скользнули по напряженной коже, нащупали горячий, пульсирующий вход и осторожно, но решительно вошли внутрь. Мышцы поддались, приняли его.       Ободренный, Антон улыбнулся в темноте. Он быстренько натянул презерватив, провел упругой головкой по влажному, пылающему входу и, наклонившись всем телом, вошел. Медленно, преодолевая тугое, обжигающее сопротивление. Из их глоток вырвался один на двоих низкий, сдавленный стон.       Движение родилось из этой неловкой, сладкой тесноты. Антон, упираясь лбом в простыню рядом с головой Арсения, нашел ритм — коротких, глубоких толчков, забирающих воздух из легких. Дыхание, прерывистое и горячее, смешивалось в пространстве между их лицами. Арсений, притянул его в себе и впился в губы поцелуем.       Они были двумя телами в темноте, подчиненными закону тяжести и трения. Ритм, найденный Антоном, был не просто движением — это была физиология, чистый механицизм мышц и сухожилий. Каждый толчок отзывался глухим стуком тазовых костей, влажным шлепком кожи о кожу. Воздух в комнате стал густым, насыщенным запахом пота, спермы, дорогого одеколона с кислинкой алкоголя и чем-то металлическим — страхом или просто кровью, прилившей к поверхности.       Антон, упираясь локтями по бокам от головы Арсения, чувствовал, как по его спине, шее, плечам катятся капли пота. Они сливались в струйки, затекали в складки тела, щекотали и раздражали. Его собственное дыхание резало гортонь. Каждый вдох — спазм диафрагмы, каждый выдох — сдавленный стон, вырывавшийся помимо воли. Он чувствовал все: липкую простыню под коленями, судорожные схватки мышц бедер, жгучую напряженность в низу живота, сжимающуюся пружиной.       Пятки Арсения впились в матрас, икры дрожали от неестественного упора. Руки, сцепившиеся на затылке Антона, не тянули больше — они держались, костяшки пальцев белели. Его тело не принимало, а завоевывалось, сантиметр за сантиметром, и каждое погружение встречалось тихим, хриплым выдохом, который обжигал Антона щеку. Лицо Арсения было искажено не экстазом, а предельной концентрацией — сдвинутые брови, полуоткрытый рот, влажные ресницы. Слюна блестела в уголке губ.       Антон опустил голову, прижался лбом к мокрой от пота ключице Арсения. Отсюда мир сузился до тактильного. Кожа под губами — соленая, горячая, пульсирующая. Звук ударов сердца, не два отдельных, а один сплошной, барабанная дробь под тонкой грудной клеткой. И главное — та невероятная, тугая, обжигающая теплота внутри, которая сжималась вокруг него с каждым движением, судорожно и жаднопринимающе. Он чувствовал каждой нервной нитью, как напрягаются глубокие мышцы, как меняется давление, как тело под ним отвечает волной мурашек и внутренней дрожью.       — Быстрее ... — выдавил Арсений, и голос его был чужим, сорванным.        Он сделал короткое, едва заметное движение тазом — не толчок, а просьбу. И почувствовал ответ — не отпор, а сжатие, такое сильное, что в глазах потемнело. Это было сигналом. Контроль рухнул. Ритм больше не принадлежал ему — им управляла слепая, животная судорога. Толчки стали короткими, частыми, неистовыми. Его сознание сузилось до точки боли-наслаждения где-то в основании позвоночника. Он слышал собственные звуки — хрип, сопенье, бессвязное бормотание, мольбу, проклятие — и не узнавал их. Мир состоял из темноты, запаха кожи, глухого стука тел и невыносимого, растущего, всепоглощающего давления.       Под ним тело Арсения вдруг выгнулось в дугу, оторвав лопатки от матраса. Мышцы живота и бедер напряглись, как струны. Из его горла вырвался не крик, а какой-то надрывный, хриплый всхлип. Антон почувствовал, как внутренние мышцы, уже и без того тугие, судорожно и ритмично зажимаются вокруг него, выжимая, вытягивая. Это стало последней каплей.       Спазм вывернул его изнутри. Белая, слепая молния ударила от копчика в затылок, сведя челюсти. Он вскрикнул, уткнувшись лицом в шею Арсения, впиваясь зубами в собственную руку, чтобы заглушить звук. Мир распался на волны конвульсивного наслаждения, которые вымывали из него все — мысли, стыд, самость. Он просто был телом, которое разряжалось в темноту долгой, трясущейся серией толчков, уже не контролируемых, рефлекторных.       Потом наступила пустота. Тяжесть. Дрожь в коленях и пальцах. Он рухнул всем весом на Арсения, не в силах пошевелиться. Воздух в легкие врывался с трудом, обжигая. Под ним грудная клетка Арсения тоже ходила ходуном, а по его животу и внутренней стороне бедер растекалась липкая, теплая полоса собственного семени, смешанного с его потом. Запах стал резким, густым, откровенно сексуальным.       Они лежали, спутанные, как утопленники. Никто не говорил. Только звук их дыхания, постепенно замедляющегося, да редкие, остаточные судороги в мышцах. Физиология взяла свое, оставив после себя только развоплощенную усталость и тихий шок от того, на что способна плоть, когда разум отключается. Стена, кровать, простыня — все было мокрым, липким, испачканным ими. Им предстояло это осознать. Но не сейчас. Сейчас они могли только дышать, два животных в темной берлоге, приходящие в себя после схватки.       Сережа оказался прав для того, чтобы найти общий язык им нужно было потрахаться. Они всё еще бесили друг друга, но теперь могли это выплескивать в другом формате.       Так началась их странная жизнь на четверых. Хаотичная, эмоционально выматывающая, временами невыносимая. И только Серёжа держался в стороне от этих бурь, отстаивая своё священное право на простой, ничем не омраченный кайф. Он был их якорем и в то же время — постоянным напоминанием, что всё это — невероятно сложно. Но отказаться уже невозможно. Каждый из них стал частью одного большого, пульсирующего, живого организма под названием «мы».       А Новый год всё так же манил своим обещанием чуда. И Антон, пряча в ладони холодную снежинку, уже боялся загадывать что-то конкретное. Он просто шептал: «Пусть будет. Пусть просто будет». И ждал боя курантов.       Поэтому, когда Дима сказал, что едет с Серёжей на Бали, Антон долго не думал. Ира, к счастью, собиралась встречать Новый год с родителями. Антон, правда, подозревал, что у неё появился кто-то ещё — просто она пока не была готова представить его ему. Он не настаивал. Удивительно, но сейчас это не болело.       Антон напросился с ними почти сразу. Слишком быстро, чтобы потом можно было передумать и вот теперь было уже поздно отступать.       Конец декабря наступил слишком быстро. Казалось, ещё вчера всё было разговорами и планами, а теперь они уже стояли вчетвером в аэропорту. Никто не опоздал, никто не забыл паспорт — редкая, почти подозрительная слаженность.       Холодный воздух пробирался под куртку, пахло кофе и металлом. Тяжёлые чемоданы дёргались за собой тележки, чьи колёса постоянно застревали. Люди вокруг суетились, нервничали, обнимались, ругались — будто каждый проживал здесь свою маленькую драму, спрессованную в несколько часов ожидания.       Четверо мужчин стояли у выхода на посадку и нервничали все — каждый по-своему. Дима ходил взад-вперёд слишком часто, словно не мог найти точку, где можно было бы остановиться и выдохнуть. Он то смотрел на табло, то в окно, то проверял телефон, хотя связи почти не было. Антон замечал каждое его движение — и от этого внутри неприятно, тревожно сжималось.       — Чёрт… — сказал Дима, глядя на серое, низкое небо за стеклом. — Этот момент я как-то не учёл в своей гениальной идее.       Антон уловил дрожь в голосе — едва заметную, но слишком знакомую, чтобы её не услышать.       — Думаешь, рейс отменят? — спокойно спросил Арс. — Уже второй день подряд обещают снегопад.       — Так, — Серёжа развернулся к ним, — а ну быстро отменили договор с Зевсом или кто там у греков за погоду отвечает. Меня манит океан и я не готов от него отказываться даже ради вас.       — Ты прямо как Моана, — заметил Арс. — Ей тоже на месте не сиделось.       Антон с Серёжей переглянулись.       Дима вздохнул так, будто собирался читать лекцию группе особенно нерадивых студентов:       — Это мультик. Про девушку, которую выбрал океан. Она вернула сердце богини и подняла затопленный остров. Савина его обожает.       Серёжа бросил на него строгий взгляд — без слов: никаких затопленных островов, никаких катастроф. Дима поймал этот взгляд и пожал плечами, он постарается, но ничего обещать не может.       Серёжа вообще каким-то образом умудрялся жить в мире, где любые неприятности рано или поздно оборачивались к лучшему. Если им и приходилось случаться, он встречал их скорее с любопытством, чем со страхом.       Антон уже бывал с ним на Бали. Тогда просто потянуло — и Серёжа организовал всё почти на одном вдохе.       Океан. Скорость. Ветер в ушах.       Много секса и объятий.       Момент, когда Серёжа был по-настоящему счастлив — настолько, что даже согласился прийти «в цитаты».       Антон тогда тоже был счастлив.       А сейчас… сейчас, в этот Новый год, сбывалась его заветная мечта: они будут встречать праздник вместе. Все. И именно поэтому тревога Димы ощущалась особенно остро — как угроза этому хрупкому, почти невозможному равновесию.       Объявили посадку.       В самолёте Антон тяжело вздохнул, усаживаясь у прохода. Дима забился к окну и слишком резко пристегнулся. Арс сел рядом и сразу сжал его руку — привычно, без слов.       Он был единственным, кто умел держать Диму, когда того накрывало.       Серёжа устроился сзади, в соседнем ряду — расслабленный, спокойный.       Самолёт оторвался от земли, и Дима резко, до белизны в костяшках, вцепился в подлокотник. Антон прикрыл глаза. В наушниках тихо зазвучала «Снежинка». Он больше не загадывал желаний. Он просто летел в будущее, которое было таким же хрупким и непредсказуемым, как узор на давно растаявшей в детской ладони льдинке. Но он летел — и они были все вместе. На миг этого хватило, чтобы уснуть.