Грани посмертия

      Сады — непривычно пустые. Притихшие, но тишина здесь, как знает уже Джурджи, всегда обманчива, переменчива, зыбка. Мгновенье — и распахнутся створки тяжелых ворот, заскрипит песок и камни под множеством ног. Тягучий черный воздух вздрогнет от веселых женских голосов, от старых песен, лязга мечей и стенания пойманных для господней забавы духов.       Что значит мгновенье для бога?..       Мгновенье ему — пыль.       Мгновенье — дрогнувшие довольно ресницы, прячущие алчный горящий взор, мгновенье — толчок в глубину, чтобы дальше, дальше, жадно и туго, чтоб до самого горла, чтоб из гордой груди — мертвой, призрачной груди, одетой в подобие плоти лишь божественной волею, — вырвался крик. Истошный и жалкий.       Дайн любит, когда Джурджи кричит.       Каждый крик, каждый стон — это трещина в его броне, сотворенной из остатков прежней, прижизненной гордости, и Дайн хочет разломать эту броню на куски, чтоб впиться в обнаженную душу, в самое нутро; присвоить его себе навсегда, пожрать.       Ему мало, всегда мало. Мало силы. Власти. Жертвенной крови. Страданий.       Он — бездна, и Джурджи вверяет себя этой бездне еще мальчишкой, посмевшим мечтать о величии.       — Думай о том, что они увидят тебя, — приказывает он громким шепотом, похожим на далекие раскаты грома. — Думай о том, каким они увидят тебя, мой Волк.       Широкие, тяжелые ладони, пахнущие дымом сожженных городов, ложатся на бедра. Сжимают, разводят шире — шире!.. — до хруста. Если Джурджи опустит голову, подавшись чуть вперед — увидит, как Дайн берет его: быстро, ненасытно, грубо.       В конце концов, у Джурджи впереди — целая вечность, чтобы привыкнуть.       Где-то далеко раздается гулкий зов боевого рога. Он все ближе, торжественней: Дайновы жены возвращаются с охоты, и, когда они будут здесь…       — Думай об этом! — снова велит ему Дайн и, сперва наградив болезненно-холодной пустотою, переворачивает Джурджи на живот, ставит легко на колени — так, как и должно быть зверю перед своим господином…       И под ним.       Пальцы скребут по мертвой сухой земле, потом — вцепляются в одну из разбросанных после пира подушек. Волосы падают на лицо, черной волною скрывая его от жадного темного взгляда.       Хоть так, хоть миг он не увидит, хоть миг не насытится болью!..       Горячие сильные пальцы вплетаются в волосы, тянут резко, принуждая вскинуть голову, захлебнуться криком. Другая рука ложится на горло, сжимает — и отпускает тут же; и снова, и снова — вторя размашистым движениям бедер, вторя хриплому дыханью, больше похожему на рык.       Значит… скоро все закончится.       Дайн приказывает думать, как Джурджи найдут таким его жены, но сам не желает, чтобы они видели, и потому выгоняет их из сада, разрешая, впрочем, вернуться в любой момент.       Это зрелище — лишь для него.       Когда остается только сухой жаркий ветер, приносящий запах крови и стали из-за стены, и холод вместо опаляющего нутро жара, ворота с визгом и грохотом распахиваются, и в сад влетают веселые нагие женщины на освежеванных конях.