Ancora

— Итак. Открытие выставки в одной Сеульской галерее, не крупное, но там пройдет частный аукцион, – Юнги хмыкнул. – Очевидно, что мы идём не Гойей любоваться. — Там будет Гойя? — Будет, будет. Ещё Маэлья, Веласкес, Парет-и-Альказар и другие испанцы тоже, – говорил он так, будто ему тема выставок уже порядком поднадоела. Они переместились в гостиную с высокими потолками и широким кожаным диваном на изящных ножках. Здесь было много живых растений, и в особенности плюща, занимавшего верхние полки. Юнги пытался оттереть масло от рук измазанной драпировкой, усевшись на диван, однако, аккуратно, чтобы не испортить винтажную вещь. А у Чонгука невольно горели глаза с тех пор, как он услышал про открытие выставки. Его всегда тянуло любоваться подобным, гулять по выставочным залам и подолгу задерживаться у каждого полотна. Но по какой-то неясной причине Чонгук делал это нечасто, разве что, в паре с Джином. Как будто нечто новое могло его обжечь. Но почему Юнги говорит про галерею? — На аукционе будет картина, которую нам с тобой нужно позаимствовать, – Юнги будто прочитал его мысли, улыбнулся, невинно оскалившись на одну сторону. — Что? – Чонгук нахмурился. – Красть картину? — Не для меня, конечно, а для моего, – Юнги пожевал слова, пока не нашел подходящее, – делового партнёра. Чонгук смотрел на друга выжидающе, пока тот не соизволил объясниться. — Я промышляю этим уже достаточно времени. Краду, подменяю, перепродаю, выкупаю, и так по кругу. Не волнуйся, я знаю, что брать можно, а что нельзя. — И картины в твоём доме? — Почти на десять процентов купленные честным путём, – поспешил заверить Юнги и примирительно поднял руки вверх. На них ещё оставалась стёртая краска. Чонгук мрачнеет ещё больше, прикусывая с внутренней стороны щёку, и это почти заставляет Юнги шелохнуться. Крадёт, подменяет, перепродаёт и так по кругу? У Мина, похоже, целый бизнес обосновался на этой почве. Подпольный. В мыслях непроизвольно всплывает разговор с дядей Виен одиннадцать лет назад. Значит, и бесценное вполне себе продаётся? Так считает Юнги? — Ты хочешь, чтобы я украл полотно. И потом что? Перепродашь, и оно пойдёт по рукам? — Ты извратил суть происходящего. — А ты делаешь из искусства валюту, – излишне резко. Юнги раздраженно кинул тряпку, которой вытирал руки, на стол. — Успокойся, блять, Чонгук, – он рявкнул громче обычного. – И прекрати делать выводы, даже не выслушав меня. Украденные полотна не превращаются в валюту и овощи я на них не покупаю, ясно тебе? И когда Чонгук затих, теперь глядя на друга настороженно и даже слегка опасливо, вновь по-заячьи дёргая носом, Юнги понял, что переборщил, и немного смягчился. Подобрал одну ногу под себя. — Я бы сказал, что, наоборот, поднимаю их ценность. У всего в этом мире, к сожалению или к счастью, есть своя цена, только не каждый способен заплатить. Цена есть даже у человека. Может быть, не в деньгах… Но за что-то он продаться готов, – Мин говорит тихо, непривычно для себя. — Есть люди, которым эти картины нужнее, и которые смогут о них позаботиться. Понимаешь? Чонгук понимает. Согласен ли он? Над этим стоит подумать. Понимает он и то, что они с Юнги оба относятся слишком преданно к своим убеждениям. Но почему-то неприятное послевкусие после разговора ушло не сразу, и Чонгук, прикусив губу, задумался. Есть ли сейчас другой выход? Да. Есть ли возможность поступить иначе? Разумеется. Вариантов много, но времени перебирать просто нет. Пожалуй, прав Юнги сейчас в одном – если цена назначена, будь готов заплатить. — Введи меня в курс дела. — Отлично. Идём. Юнги необходимо обойти весь дом, чтобы собраться с мыслями? Чонгуку ничего не остаётся, как послушно следовать за ним прямо на второй этаж. По всей видимости, это кабинет. Хотя бы из-за огромного, выполненного из красного дерева, стола. Наблюдая такую роскошь на каждом шагу, почему-то всё равно сложно привыкнуть. — Это первое, – Юнги кидает на стол несколько листов с документами и неясными чертежами. – Здание большое, так что хорошенько запомни план залов. Не успевает Чонгук взглянуть на документы, присев на край стола, как рядом шлёпается папка. — Это второе. Информация об аукционе и представителях. И третье, – поверх папки ложатся страницы, на первой из которых фотография картины. – Это наша малышка. Портрет Теодора Шревелиуса, всего пятнадцать сантиметров в высоту и двенадцать в ширину. — И ты собираешься стащить её прямо со сцены? – Чон скептически изгибает бровь, на что его друг лишь заговорщески улыбается, щурясь. — Не я, а ты. — Сдурел? — Давно. На самом деле, план весьма прост. В моём деле нужны люди, которые хорошо смешиваются с окружением. Моё личико уже заляпано, а вот ты подойдёшь идеально. — Подойду для чего? — Для роли бизнесмена из Японии, который жуть как хочет приобрести картину себе в коллекцию. — Конкретнее. — Будешь тянуть торги, пока я и мои люди обеспечат благоприятные условия для кражи. Короче говоря, вырубим свет, и тогда ты должен будешь забрать малышку. Чонгук не успевает задать главный вопрос – охрана аукциона настолько плохая, что не заметит пропажи? Но Юнги торжествующе извлекает с полки небольшую коробочку, в которой оказывается аккуратно уложенная картина. Та самая картина с аукциона. Сначала внутри происходит диссонанс, но до Чонгука доходит быстро. Копия. Сдержаться и не приблизиться настолько, чтобы рассмотреть талантливую подделку, сложно. Чонгук не видел картину Шревелиуса вживую, но ему кажется, что даже если бы видел, не смог бы отличить оригинал. Восхищаться подделкой, наверное, не совсем правильно. Но такая работа действительно заслуживает восхищения. Дело было даже не в технике исполнения, а в том, как полотно было состарено. Всё, от выцветших оттенков и изношенного подрамника, вплоть до тончайших кракелюр на подписи автора, соблюдено. — Кто это сделал? Юнги неоднозначно пожимает плечами, наблюдая с самодовольной улыбкой. — Я работал долго над этой крохой. Чонгук смотрит на него, сначала не веря своим ушам. Хотя нет, вообще-то, вполне верится. Юнги всегда был чертовски хорош в обмане, кто, если не он? — Даже не похвалишь? — Это незаконно. — Ты ужасен. Коробочка закрывается, и картина скрывается от глаз. — Ты должен будешь подменить картину. Времени у тебя будет не много, хорошо если полминуты. Потом включат резервное освещения, и к этому моменту ты уже должен будешь вернуться на своё место. После я буду ждать тебя в дальнем зале. Это восемнадцатый на карте. Юнги всё это время водит пальцем по чертежу для наглядности. И не сразу замечает, что Чонгук смотрит в одну точку, кажется, перестав слушать, а его зависимые пальцы перебирают маленькие часы на запястье. — Эй, неспящая красавица. В чём дело? — Мне нужно будет делать это в темноте? – Чонгук медленно перевёл на Юнги взгляд, стараясь не выдать свой зарождающийся страх. Контролировать получалось, но с трудом. Как он мог забыть о своём же страхе? — Вряд ли при свете незаметно получится, – Юнги улыбается сочувствующе, присаживаясь боком к другу. Он понял уже по взгляду, но не спросить не мог: — Всё ещё боишься темноты? Да. Всё ещё. Каждый день. Но Чонгук не говорит этого, смотрит в пол. Он ведь давно не ребёнок. — Я что-нибудь придумаю. Юнги покачивает ногой и смотрит в потолок, задумываясь о чём-то. — Я до сих пор высоты до усрачки боюсь. Он ловит на себе чужой внимательный взгляд и усмехается, откидываясь на стол, спиной на документы. — Хочу сказать, что в этом нет ничего позорного. Просто нельзя позволять страхам всё портить. — Ты, помнится, всегда отрицал, что боишься высоты. — Я считал, что бояться не круто. А на деле круто бояться, и всё равно делать. Смекаешь? Чонгук тихо усмехается и кивает. С поддержкой у Юнги явно стало лучше. В разы. — Когда открытие? Мин чертыхается и тянется к газете на краю стола, и поднимает её выше, так, чтобы Чонгук видел дату. Послезавтра. — В последний вагон и в прыжке? — Как всегда. — А если бы я не позвонил? — Моя жизнь – это чёртова воля случая. Не позвони ты, и тогда бы эта сделка сорвалась. — И ты, конечно, не отменяешь свои планы до последнего. В кабинете стоит приятная тишина, здесь не слышно ветра и музыки из мастерской. На самом деле, дом Юнги и его клуб сильно отличались, но обе эти территории принадлежали ему и на обеих он чувствовал себя комфортно. Чего не скажешь о Чонгуке. Ему было комфортно только на одной своей территории. Юнги потягивается довольным котом. С чувством выполненного долга. — На самом деле, времени ещё море. Ты мне лучше скажи, имеется ли у тебя костюм молодого бизнесмена из Японии? Чонгук недоумевающе оборачивается к нему. — О чем ты? — Деловой костюм. Идея не шибко заманчивая. — Нет. Читать как «только не это». — Определенно да, – Юнги щерится во все свои тридцать два ровных зуба, с ног до головы раздевая Чона одним взглядом и уже, кажется, сразу переодевая в деловой костюм. Теперь ёжится Чонгук. — Разве бизнесменам обязательно носить что-то определённое? — На такие мероприятия – обязательно. Возражать, похоже, бесполезно. Форма официанта, ещё куда ни шло, но классический костюм? Чонгук крайне не любил выбираться из своей удобной одежды и искренне считал, что не подходит под официальный стиль. — Я такое не ношу. — Отличный повод смотаться в магазин. Юнги щелкнул пальцами, вдохновлённый идеей, и соскочил со стола. — Пошли, хоть вытащу тебя из твоей каморки. Сидишь там, поди, света белого не видишь. — Из нас двоих не я веду ночную жизнь. К тому же, у тебя разве не найдется костюма? — Найдётся и не то, но я тебя вдвое меньше. Чонгук усмехается в кулак, только сейчас замечая, что Юнги без своего излюбленного головного убора действительно ещё ниже. — Шляпу надеть не забудь, чтобы я тебя под ногами не потерял. У Мина, кажется, электризуются кончики волос. — Я обещал тебя за шуточки на колени поставить?! Я тебе это организую, козлина. Он шарахнул Гука в плечо, вызывая болезненный возглас. От второго удара Чонгук успешно увернулся, ретируясь из кабинета. — Ты рискуешь покалечить своего соучастника, Юнги. — Я тебя, блять, не покалечу. Я тебя убью к чертовой матери. Они оббегают половину дома, играя в импровизированные догонялки, и по пути Юнги кидает в Чонгука всем, что попадет под руку, будь то подушка или пульт от телевизора. Пока их не окрикивает строгий голос дворецкого, которому потом придётся всё убирать. — Он про мой рост шутит! Юнги возмущается как ребёнок, изгибая брови. — Было бы о чём шутить, – запыхавшись, парирует Чонгук, и получает подушкой плашмя прямо по лицу. Потом они валятся на диван, и оба, кажется, впервые за очень долгое время, чувствуют себя лучше. Совсем как в то время, когда кроме как валять дурака у них не было никаких забот. — И в кого ты такой мстительный? — А ты в кого такой недоделанный шутник? — Есть у меня один пример. В шляпе. Прежде, чем Юнги собирается снова вскочить, Чонгук напоминает, что они, вообще-то, собирались в магазин.

***

— Только учти, у меня нет вкуса в одежде. — Ну это я, допустим, уже заметил. Юнги придирчиво, хотя скорее смиренно, окидывает чужую одежду взглядом. Всё те же мешковатые штаны, огромная футболка и бесформенная куртка. И всё абсолютно чёрное. Сейчас, стоя посреди торгового центра, они выглядели так, будто прилетели с разных планет. Особенно Чонгук, который совершенно не сочетался даже с обстановкой магазина, не смотря уже на ассортимент. Здесь было светло и вычищено до блеска, всё равно что в музее, только с одеждой. Смотреть можно – трогать нельзя. И всё-таки людей было достаточно, каждый из них знает, чего хочет, и каждый из них может себе это позволить. Сделалось несколько неуютно, будто абсолютно каждый без исключения смотрел на не вписывающегося Чонгука и ждал, пока тот совершит какую-то ошибку. Но в конечном счёте всем вокруг было плевать. На самом деле, он бы ушел сразу, как только увидел цены на костюмы. Даже не на них целиком, а на галстук, ценник которого поначалу спутал с полным образом. Один из них Юнги заставил его померить сразу, и под настороженный взгляд консультанта затащил в раздевалку. Это второй раз, когда можно было уйти, потому что костюм сидел неплохо. Даже показался «в самый раз». Но только Чонгуку. — Не то. Ты в нём как выпускник. Дальше. И с этими же словами, только в других скудных вариациях, Юнги затащил Чонгука уже в шестой магазин. Сейчас начинало казаться, что дело даже не в костюмах. Чон разлохматился, устал и уже начинал злиться, это состояние сейчас вообще мало что могло приукрасить. Зато Юнги был полон сил и относился к каждой примерке так, будто от этого решиться судьба их операции. На самом деле, он просто получал удовольствие от магазинов. И от лиц загнанных консультантов, которые носились по всему бутику в поиске подходящих запонок, видимо, тоже. Садист. — Чонгук, мода – это игра, в которую нужно играть всерьез. — С каких пор ты поклонник Лагерфельда? Чонгук открывает шторку примерочной. На нём черный костюм без лацканов и того же цвета водолазка. Элегантно. Но Юнги вновь окидывает его оценивающим взглядом. — Ну-ка покрутись. И взгляд поживее, а то я тебя как будто на похороны веду. Чонгук разводит руки и без особого энтузиазма позирует. — Без этого представления, конечно, невероятно сложно понять, подходит ли мне костюм. — Разумеется. Вдруг тебе придётся в нём танцевать. Танцевать? Чон перепугано округляет глаза и смотрит на друга через плечо. Юнги лишь многозначительно смеётся, разводя руками в стороны, мол, мало ли. Он не видит в этом проблемы, но Гук видит её ещё как. — Знаешь, сколько красивых девушек там будет? Красивых, а главное богатых. — Меня это не интересует. — Тогда, может, богатые и красивые мужчины? — Мин Юнги. Но тот лишь вопросительно мычит, делая вид, что совершенно не при чём. Его сейчас гораздо больше интересует костюм, который он держит в руках. Чонгуку не нравится, но Юнги незамедлительно вручает ему вешалку. — На, примерь. — Красный? — Если сомневаешься – надевай красное. Не дожидаясь согласия, Мин задвигает штору и неторопливо идёт в зал, в надежде, что ему попадётся на глаза ещё что-нибудь симпатичное. Так и происходит. Только симпатичной оказывается не одежда, а девушка. Высокая кореянка, туфли на красной шпильке, сама крашенная в медовый блонд. Знакомая девушка. Юнги, честно, пытается вспомнить, какая именно из всех его знакомых девушек перед ним, но лицо мужчины за её спиной возвращает ему память. Хорошо думай, прежде чем решишь облапошить человека, который в состоянии прихлопнуть тебя как таракана. Юнги думал, конечно, но только пока ему это было выгодно. Долго размышлять над моралью времени нет, потому что пара идёт к примерочным. Это плохо. Юнги искренне рад, что не додумался подойти поздороваться, но сейчас пора смываться. Правда, путь из примерочных только один, и в данный момент он перекрыт. Вот чёрт. Шепотом ругаясь, Мин снимает шляпу и быстрым шагом идёт вдоль примерочных, но не находит ни одной свободной. Да что ж такое?! Не будут же убивать его прямо здесь, правда? Прямо на глазах у Чонгука! Стоп. Чонгук. Юнги влетает к нему в примерочную, не заботясь о том, чтобы тот успел одеться. — Юнги, какого х... – но Чонгук не успевает выругаться, потому что ему затыкают рот рукой и шипят, требуя быть тише. — Тихо, тихо. Без паники, я ненадолго, – Мин криво улыбался, оглядываясь через плечо и прислушиваясь. Он находился в непозволительной близости. — Может разрешишь мне надеть штаны? Вопрос прозвучал в ладонь и заставил Юнги опустить взгляд, и сразу после этого тихо одобряюще присвистнуть. У Чонгука были крепкие стройные бедра, одним словом, аппетитные, созданные для классических брюк. — Ножки что надо. Ты бы свои шаровары выкинул. Чонгук смотрел на него так, будто Юнги его изнасиловал одной фразой. — Глаза на уровень плеч поднял. Живо. Видимо, звучало более чем убедительно, потому что Мин ещё и отошел на пару возможных для небольшой комнаты шагов. — Ты зачем ко мне ворвался? — Там снаружи одна милейшая особа, с которой я не очень хочу пересекаться. — Разве богатые девушки – это не здорово? – Чонгук передразнивает самодовольную улыбку друга и всё-таки натягивает красные брюки. Мин почти шипит, оскорблённый. — Здорово, но только не когда ты от них сбегаешь. — Ты сбежал от девушки? Серьезно? — Серьезно. Но сначала я ограбил её мужа. — Ты спал с замужней? – Чонгуку кажется, что он слушает плохой анекдот. — Ей понравилось, – Юнги как ни в чём ни бывало пожимает плечами. – А то, что я надурил её мужа, тебя не волнует? — Долго собираешься от них бегать? — Движение – жизнь, мой друг. Чонгук накидывает на плечи пиджак, поправляя рукава и ворот водолазки, смотрит в зеркало, но по итогу больше задумывается. Как его друг с таким отношением к жизни вообще дотянул до своих лет? Для него, казалось, вообще не существует рамок дозволенного. Цвет оказывается очень подходящим. Тёмно-бордовый выгодно подчёркивает смоляные пряди и глаза, силуэт хорошо лёг на плечи, выделил талию и неплохо обтягивал бёдра. И водолазка однозначно смотрелась лучше рубашки. Не так официально, но всё ещё строго и элегантно, такое сочетание придавало свой шарм. Когда Юнги зацепил Чонгука в зеркале взглядом, был готов подобрать свою челюсть, потому что это было именно то, что нужно. То, что он представлял себе изначально. — Мы это берём. Разумеется, сопротивление бесполезно. Юнги поставил вещи в багажник, затянулся свежей сигаретой и встал рядом с Чонгуком, прислонившись к двери авто. Вечер уже был поздний, они потратили на шопинг несколько часов, но это, кажется, того стоило. Хотя Чонгук никогда не думал, что можно тратить столько времени на выбор одежды. Он не часто задумывался об этом, когда покупал свою, на первом месте стояли такие критерии, как удобство и практичность. Да и редко он выбирался куда-то, чтобы покупать нарядную одежду. И вообще был уверен, что для него она большой роли никогда не сыграет. На небе прояснялись первые звёзды и крупный яркий полумесяц, который неплохо освещал парковку даже без фонарей. Воздух ещё был холодным, вокруг было на удивление тихо, так что Юнги слышал отдалённую музыку в чужих наушниках. Отрешенность Чонгука его иногда беспокоила. Он всегда был задумчивым, но не всегда был таким. Закрылся ещё тогда, одиннадцать лет назад, и с тех пор, похоже, ничего не изменилось. Ещё и эти песочные часы, которые он не перестаёт трогать и крутить, будто это поворачивает время вспять. — Может, прокатимся до ресторана? Я страшно хочу есть, – Юнги выпускает горький дым вверх. Чонгук неопределенно ведёт плечом. Быть сейчас среди людей и шума ему не хочется, он и так исчерпал свой социальный лимит за сегодня. Не успевает он отказать Юнги, как в кармане вибрирует телефон. — Я сейчас. Из динамика звучит голос Джина. — Чонгук? Тебе нужно срочно приехать. — Что за срочность? — Тебя тут спрашивает один человек, говорит, что хочет сделать у тебя заказ, – Джин говорит взволнованно, кажется, радуясь больше самого Чонгука. Тот мрачнеет. — В такой час? — Нашел к чему придраться. Дуй сюда! Какой ещё заказ? У Чонгука было крайне мало заказчиков, и те в основном постоянные. Например, тётушки, которым требовался очередной этюд для гостиной. Или подростки, которые хотели подарить своим родственникам портрет по фото или изображение питомца. В любом из этих случаев, Чонгук почти никогда не писал то, что хотел. Что на этот раз? — Ладно, я скоро буду. Он сбросил звонок и вернулся к Юнги. Тот сразу вопросительно приподнял голову, всё ещё ожидая ответа на предложение. — Прости, сегодня не выйдет, – Чонгук прикусил уголок губы, не успев выйти из своих мыслей. – Джин звонил, кажется, меня там ждёт клиент. — Ну ты деловая колбаса, – Юнги закусывает сигарету и покровительственно взмахивает рукой. – Ладно, так и быть, отпущу. Чонгук покачал головой, притворно кланяясь горе-актёру. — Я же могу оставить костюм у тебя? — Мог бы сказать Джину, что женишься. — На ком? На тебе? — Цена вопроса, дружище. Садись, подброшу.

***

К моменту, когда машина Юнги подъехала к их улице, уже начал накрапывать небольшой дождь. Он отстукивал по окнам и крыше известную одному ему композицию, которая упрямо спорила с музыкой в наушниках Чонгука. Дождь всё стучал и стучал, стараясь достучаться. Ну же, обрати на меня внимание Мы ведь старые друзья С каких только пор он стал таким настырным? Звёзды и месяц перестали просматриваться на небе, всё затянуло, кажется, вплоть до самого утра. Потемнело. И тот пресловутый уличный фонарь всё продолжал ненадёжно мерцать, поддерживая навязчивое чувство опасности на безлюдной улице. Чонгук вышел из машины, на самом деле, уже жалея, что они с Юнги остановились в начале квартала, в очередной раз избегая внимания Джина. Всё происходящее продолжало казаться до смешного знакомым. Что за чёртов замкнутый круг? — Я бы хотел увидеться с Джином, – слегка расстроено вздыхает Юнги, перевешиваясь через окно авто. – Но пока, наверное, повременим. — Да. Чонгук отвечает машинально. Не смотря на усталость, мысли не покидают голову. Теперь у него появилось много новых тем для размышления, и это ни капли не радовало. Это выматывало. Оставалось лишь постараться отвлечься, когда он останется один. Юнги не отвечает ничего, наблюдая за другом так же долго, насколько тот смотрит перед собой остекленевшим взглядом. Всегда было интересно, что у него на уме. — Не забудь. Послезавтра. Я буду ждать тебя утром у себя. Машина тронулась, и уже через минуту Чонгук провожал взглядом зеленый бампер, исчезнувший за поворотом, будто его никогда тут и не было. Такая себе галлюцинация, какие часто преследовали Чонгука. Только эта что-то порядком затянулась и не выпускала, не давала вернуться в свой небольшой, но тихий и безопасный мирок. Он дома. Заходит тихо. Чтобы у него было время проверить обстановку. Голоса снова из кухни. Тихий шелест штор, стук стульев, монотонное тиканье часов, и снова добродушные иллюзорные голоса. Даже запах фруктового чая. Всё снова и снова кажется повторяющимся сном. Полумрак неприятно спокойный, даже мёртвый, но сейчас он кажется куда более подходящим укрытием, нежели свет из кухни. Может, проскользнуть мимо и спрятаться в комнату, пока его не заметили? Нет. Он ведь хотел этого. Всегда хотел быть художником, хотел, чтобы его работы увидели свет, хотел, чтобы… их запомнили люди? «Бояться, но всё равно делать». — Я дома. — Чонгук! Вот и он, – Джин торопливо прошептал кому-то, а потом позвал, – Чонгук, иди сюда. Войдя на кухню, он не мог не заметить, что Джин и правда светился так, будто этот человек обратился не к Чонгуку, а к нему. Похоже, уже и о заказе разузнал. — Здравствуйте, меня зовут Ли Бин, рад знакомству, – Ли Бин поднялся с места и сразу поклонился. — Я Чон Чонгук. Взаимно. Мужчина перед ним был высоким, выше самого Чона, что случалось нечасто. И одет он был, чёрт побери, с иголочки. Именно такие люди ходят по тем магазинам. Именно они подбирают запонки к костюмам и меряют длину носа у туфель под линейку. И этот Ли Бин приехал сюда, чтобы что-то заказать у Чонгука? Звучало нелепо. Потому что такой человек мог купить что угодно и у кого угодно, без зазрения совести обойдя эту маленькую мастерскую стороной. Однако, в этот раз подозрения лучше держать при себе. В конце концов, бывает всякое, правда? — Я видел ваши работы на просторах социальных сетей, – добродушно начинает Ли Бин, – и вы, кажется, не специализируетесь на одной направленности. — Вас интересуют мои этюды? – Чон скептически вскинул бровь, но клиент растерянно покачал головой. — Нет, вообще-то, не они. Мне понравились композиции с фигурами и цветами, которые Вы пишете. Очень утончённый модерн и искусный орнамент. Теперь настала очередь Чонгука растеряться. В основном он писал девушек. И писал крайне редко, мало кого они по-настоящему интересовали. Работы в изящном стиле ар-нуво были его личной отдушиной, и только когда Чонгук повторял правильные черты лиц, точёные тела, прикрытие легкими тканями, когда выводил гибкие линии обрамления и цветов, мелкой кистью уточнял подробный природный орнамент, лишь тогда он действительно отдыхал. Может быть, это не приносило достойного дохода, но всегда, без исключения, дарило удовольствие. Ли Бин смотрел на Чонгука так, будто пытался найти сходства между мрачноватой недружелюбной фигурой в чёрном и его грациозными, воздушными иллюстрациями. Искал, но не находил. — Я бы хотел заказать у вас работу именно в этом стиле. Для Сеульской Публичной библиотеки. Чонгук глупо округляет глаза и, кажется, даже немного приоткрывает губы, рефлекторно дёргая носом. Он не ослышался? Именно это, да ещё и для Сеула? Его полотна никогда не выбирались дальше Инчхона. — Мы могли бы обсудить это в моей студии, – тихо мямлит Чон, с трудом собираясь с духом. Он чувствует лишь, как бешено колотится сердце. — Да, как скажете. Чонгук провожает клиента до своей мастерской, открывая дверь и пропуская того вперед, просит подождать ещё минуту, а сам наконец додумывается снять куртку. С этим нарастающим волнением он даже забывает, что теперь просто обязан Джину. Он кого угодно может удержать? — Спасибо. Слов мало, но глаза как обычно говорят всё сами. Больше, нужное и ненужное. «Спасибо, что всегда поддерживаешь меня, спасибо, что терпишь мой страх, спасибо, что помогаешь сделать шаг». И Джин принимает благодарности небрежным взмахом руки. Он считает, что не сделал ничего особенного, но на самом деле это даже больше. — Хватай удачу за хвост. Джин для скорости шлёпает Чонгука по лопаткам, подгоняя, а потом скрещивает руки на груди, глядя вслед. И сразу после – на фотографию, которая бережно упрятана в рамку и стоит на полке среди остальных воспоминаний. На снимке улыбается Виен, и десятилетний Джин стоит рядом с отцом с такой же лучистой улыбкой, показывая в объектив свой первый именной набор инструментов. Сейчас ладонь заботливо протирает стекло на фотографии, Джин теперь улыбается немного грустно, проигрывая в голове фрагменты того дня, когда он пообещал папе стать самым лучшим мастером в Корее. А Чонгук когда-нибудь втайне обещал себе стать лучшим художником? Джин уверен, что да. — Может, хотя бы у кого-нибудь из нас получится. Уже в мастерской Чонгук замечает излишнее внимание Ли Бина. То, как он смотрит на эскизы и зарисовки, коими усыпана одна из стен, как обводит кончиками пальцев холсты с тонким, боязливо аккуратным слоем краски. Клиент двусмысленно усмехается, качает головой. Всё это выглядит так, будто этот человек здесь за чем-то другим. — Извините за ожидание, – не выдерживает Чон, с трудом сковывая в себе новый скачок тревоги. А ещё резко вспоминает, почему не заходит в эту комнату после наступления темноты. По небольшой студии разливался белый свет от настенной лампы, из-за него стеллажи отбрасывали пугающие резкие тени. Стул, на котором были сброшены тряпки, начал походить на пса, а шторы, заправленные за оконную ручку – на строгую фигуру. Снаружи проехало несколько машин – здесь было так тихо, что звук колёс, казалось, доносится из коридора. Обычное помещение медленно превращалось в совершенно незнакомое, чужое и опасное место. — Простите, я засмотрелся, – Ли Бин виновато улыбнулся, поворачиваясь к Чонгуку. Его взгляд метнулся к песочным часам на чужой руке. Всего на несколько секунд. — На самом деле, редко вижу современных художников, которые берутся за такой кропотливый стиль. О Вас бы могло узнать больше людей, я уверен. Вы выросли в Инчхоне, верно? Ваш друг рассказал мне. Насколько бы мастерская не казалась пугающей в сумерках, это всё ещё была территория его, Чонгука. И на ней был чужак. Что он вообще забыл здесь в такое время суток? Растущий дискомфорт заставлял кончики пальцев мелко подрагивать. — Да, вырос. Спасибо, – благодарность вышла чисто формальной. Точно так же он общается на работе. — Так что по поводу заказа? Я бы хотел услышать, что именно Вы хотите. Чонгук быстро вынул наушник и сбросил свой потрёпанный рюкзак на длинный стол, но прежде вытащил из него альбом и один из своих покусанных карандашей. Попытаться подавить тревогу включением в работу? Что ж, недурно, Чонгук, как всегда. — На самом деле, заказ не мой, я скорее просто посредник. Как я уже сказал, работа будет висеть в Национальной библиотеке Сеула, на открытии большой выставки в июле, и служить своего рода афишей. Это должен быть триптих, и располагаться он будет на стене напротив читательского зала, – Ли Бин взял в пример одну из картин в мастерской и активно жестикулировал, помогая понять замысел. — На эту стену обычно падает много света, так что и в работе хотелось бы видеть больше воздуха и нежных оттенков… Он всё говорил и говорил, воодушевлённо, но сдержанно высказывая идею. И Чонгук слушал, с каждым новым уточнением всё больше сомневаясь, что сможет сделать это. На каждом из трёх фрагментов должна быть девушка, и лица должны быть неузнаваемы, должны источать мудрость и просветление. Много воздуха… Больше парящей свободы… Но самое поражающее – размер. Нет, это не были полотна в несколько метров по периметру, даже скорее, для многих художников этот размер вполне привычный… Но Чонгук не понимал, как будет делать это. Три холста огромной, пусть и субъективно, величины, и это триптих, а значит должен быть сюжетно связан. А срок… до июля? — Мне не приходилось ранее работать на таких размерах, – Чонгук сам не замечает, что признаётся вслух. Самая большая его работа была в лучшем случае семьдесят сантиметров по самой широкой стороне. И даже тогда это казалось крайностью. — Но это будет отличный шанс попробовать что-то новое, – Ли Бин не думал отступать, и это давило ещё больше. Давило, потому что шанс на отказ будто отбирали. — Я считаю, каждый должен открывать для себя новые горизонты. Пока они обсуждают детали, включая материал и оплату, Чонгук медленно теряет самообладание. Дождь рвался в окна студии, стучал почти без продыху, напоминал и напоминал о себе. И настенные часы предательски подыгрывали ему. Тик-так. Время на исходе. Тик-так. Заглушить эти тихие, и тем более навязчивые звуки, было нечем. Они заставляли прислушиваться и слышать то, чего быть не может. В коридоре кто-то ходит? Ли Бин всё не умолкал о своём заказе. Точнее, не своём… впрочем, без разницы. Без разницы, потому что Чонгук всё равно не будет это делать. К чёрту. — Господин Чон? – обращается к нему недоумевающий Ли Бин, и Гук наконец фокусирует взгляд на маленьких песочных часах, которые мысленно переворачивает уже, кажется, вечность, желая оказаться в тёмном коридоре, когда у него был шанс уйти незамеченным. Он им не воспользовался, и вот, к чему это привело. — Да? Я Вас услышал. — Необычно носить песочные часы вместо наручных, – с беззлобной шуткой в голосе замечает Ли Бин. Чонгук неторопливо одёргивает рукав толстовки, наполовину пряча украшение от чужих глаз, и с недоверием во взгляде смотрит на клиента. — Это необычные часы. — Что в них такого необычного? — Это как-то относится к заказу? Ли Бин примирительно улыбается, качая головой. — Нет. Я думаю, нет. Чонгуку кажется? Этот Ли будто поменялся в лице. — Вы возьметесь за эту работу? Вопрос, на который Чонгук ещё секунду назад ответил бы категоричным отказом, но сейчас он застревает в горле. Он возьмётся за эту работу или снова струсит? Почему так сложно ответить именно сейчас? Почему теперь сомнение сворачивается внутри, точно ядовитая змея, и не даёт вставить ни слова? Кажется, Чонгук и сам не знает, готов он это сделать или нет. Только почему он относится к вопросу о заказе так, будто от этого решится его жизнь? Если он откажется… произойдет что-то плохое? Нет. Если согласится, то сможет просто попробовать? Просто попробовать. Всего один раз. Ли Бин покидает дом в сопровождении Джина, обещая ещё позвонить, ведь они с Чонгуком обменялись контактами. Джин прощается с клиентом на пороге дома, пока тот садится в машину. И ёжится от прохлады, обнимая себя за плечи. — Всего доброго, господин Ли. Дом обнимает теплом, стоило закрыть дверь. В груди засело непонятное чувство беспокойства, какое рождается каждый раз, когда Чонгук чувствует себя плохо. В такие моменты нужно было быть рядом. Так думал Джин, но чаще Чонгук просил оставить его одного. Всё же, сегодня он разрешил себе постучать в дверь мастерской, и после тихого «входи», переступить порог. Далеко Джин не проходил, встал у косяка, скрестив на груди руки, но и отсюда видел, как друг вытирает лицо. — Расскажешь, как всё прошло? Что он хотел? Чонгук пожимает плечами, как ребёнок, когда ему задают раздражающий вопрос, но всё равно отвечает: — Он просит… просит огромный формат. Три полотна Говорить приходится медленно, чтобы голос не дрогнул в ненужный момент. — Ого, – Джин округляет губы и подсаживается ближе. – Расскажешь подробнее? И Чонгук выливает всё как на духу, с каждым словом всё больше срываясь на какую-то неконтролируемую истерику. И ему стыдно, потому что так нельзя. Ничего страшного не случилось. Ничего смертельного не произошло, но всё тело продолжает необъяснимо трясти. Джин дослушал всё до конца. Он никогда не винил Чонгука в этих «беспричинных», как он считал, всплесках. Потому что причины были. Не в картине, должно быть, ведь катализатором для эмоций могло послужить что угодно, даже разбитая чашка. Чонгук всегда закрывает накопленные чувства в коробку, и очевидно, что иногда они имеют свойство вырываться наружу. — Ну дела, – улыбается Джин. – Такое ещё нужно постараться выполнить, а он об этом так говорил, будто за день пишется. Чонгук не говорил Джину ничего, только отвечал на вопросы. — Хотя задумка и правда интересная. Что скажешь? И снова лишь нервное пожатие плечами. — Ты согласился попробовать? Чонгук замирает на несколько секунд, давая себе время, чтобы успокоиться окончательно. Давая себе время, чтобы сконцентрироваться на одной конкретной мысли, которая с трудом пыталась перекрыть тревогу. Мысли о том, что это лишь проба, лишь крошечный шажок, который ничего не изменит. Стоит надеяться, что не изменит. — Да. Я согласился. — Ты молодец. – Джин облегченно выдыхает, обнимая Чонгука за шею одной рукой и растрёпывая ему волосы. — Знаешь, я уверен, что ты справишься. Но если тебе нужна будет моя помощь, я всегда буду здесь, хорошо? Всё ещё вяло и неопределенно, но Чонгук кивает, а после слов Джина о задержке ужина, на лице и вовсе проступает лёгкая улыбка. Он всё такой же. И всегда рядом. — Ты прав. Иди на кухню, я сейчас приду. Джин намёк понимает сразу и послушно уходит, закрывая за собой дверь, оставляя друга одного. Чонгук глубоко вздыхает и оглядывается, будто видит свою мастерскую впервые. Комната теперь выглядела совершенно обыкновенно, разве что, темновато. И этот странный Ли Бин тоже был вполне обычным, особенно на фоне некоторых пожилых женщин, которые сами не знали, чего хотят. Всё прочее теперь казалось таким незначительным. Так на душу ложилось облегчение. Какой же он, всё-таки, идиот. Переживать из-за дурацкого заказа. Он даже к заданию Мина отнёсся с бóльшим профессионализмом, чем к работе, каких писал десятки. Нужно было снова преувеличить проблему, чтобы понять, что она на самом деле решаема. Сейчас всё казалось глупым, несущественным и простым. Но Чонгук знал, когда он проснётся, чувство эйфории уйдёт, и он продолжит привычно балансировать над пропастью, пока его держат собственные ноги. Главное не смотреть вниз.

***

— Кажется, я нашел его. Ли Бин отъехал на достаточное расстояние от чужого дома, но отсюда его было всё ещё видно. У самого моря, ну надо же. Дождь перекрывал обзор, он усилился, будто в немом, но отчетливом желании скрыть, спрятать. — Да, по крайней мере, по твоему описанию, – пришлось зажать мобильник плечом, чтобы продолжать вести машину. – Да, всё ещё пишет. Помнишь, я показывал тебе фотографии? Они самые. И часы песочные на запястье носит. Автомобиль неторопливо пересекает пустые улицы, размывая по лужам красные, похожие на чужую кровь, огни от светофора. — Но этот Чон Чонгук ведёт себя ещё страннее, чем он описывал. После слов по другую сторону телефона, Ли Бин усмехается и кивает, будто собеседник может это увидеть. И правда, люди меняются.