Ancora

11 лет назад

— Быстрее! Ну, не тормози же! – кричит Чимин, дёргая Чонгука за руку, и вместе они уносятся прочь от небольшого магазинчика, где только что стянули две бутылки пива. Деньги, конечно, оставили – мятую купюру, – но убегать за неимением достаточного для распития алкоголя возраста всё равно пришлось. Солнце высилось, палило страшно, и обещало продержаться ещё долго – на небе ни облачка, а музыкой вокруг стало пение птиц. Чимин гнал впереди, и Чонгук, конечно, поспевал, велосипеды несли их вниз по улице, как ветер нёс листву вслед. Они вдвоём смеялись и ловили в спины возмущенные возгласы прохожих, которых едва не сбивали с ног. Спасительная тень была только в узких улочках, где по ступенькам гуляли кошки, а на перетяжках между домами сушилось белье. Сюда вели запасные выходы некоторых магазинов, так что проулок был забит деревянными ящиками, пустыми и с остатками овощей, стояли вёдра с завядшими ромашками и вонючей водой, а ещё было много комаров. Иногда пробегали дети, которых не страшила жара, перепрыгивая через ступеньки с мячом, чтобы найти более подходящее место для игр – не с таким обилием дверей, окон и цветочных горшков. Было решено остановиться здесь, прямо на ступеньках, припарковав велосипеды поблизости. Чонгук сделал первый жадный глоток холодного пива, даже жмурясь, и Чимин сделал то же самое. Он гладил трёхцветную кошку, которая крутилась рядом, а Чонгук смотрел на стены. Они были расписаны почти полностью, не считая тех пятен, которые успели закрасить хозяева зданий. В основном тут были нецензурные надписи и изображения кривых членов, но иногда попадалось и что-то иное, например, эта же трёхцветная кошка, изображенная на стене в трёх забавных позах. Или красный силуэт лошади с большими глазами, а ещё те маленькие пятнистые рыбы, которые были уже плохо различимы из-за прошедшего времени. Чимин сажает кошку на колени Чонгука, наблюдая за ним, кажется, уже некоторое время. — И как ты умудрился сбежать из-под домашнего ареста? – Чимин кладет щеку на свою коленку и наблюдает, как друг поднимает кошку и касается её носа своим. — Лучше не спрашивай. Небо всё такое же чистое и, кажется, даже светится синевой, когда Чонгук поднимает глаза. Отец должен вернуться ближе к ночи, так что ещё будет время успеть домой. — Надо было ещё сигареты прихватить, – звучит раздосадованный вздох Чимина, после которого он ложится на плечо Чонгука. — Забыл, как тебе влетело в прошлый раз? — Забудешь такое. — Курить после такого не расхотелось? Чонгук хорошо помнил кровоподтёки на чужой коже, когда Чимин попался на курении во второй раз. И ещё отчётливее это помнил он сам, и тем не менее, только усмехнулся: — Скорее наоборот. — Тебе нужно научиться не попадаться. — А Джин сказал, что мне нужно научиться не курить. Они сидели так ещё некоторое время, пока бутылки не опустели. Чимин встал размяться и снова поднял кошку на руки, отказываясь с ней расставаться. — Может купить ей чего-нибудь вкусного? — А деньги у тебя остались? — Вообще-то, ни одной воны, – с сожалением вздохнул Чимин, разглядывая зеленые кошачьи глаза. – Думаю, не пропадет. Упитанная. Он снова рассмеялся, как всегда, как умел только он – открыто и звонко, улыбаясь даже глазами, даже в тени домов светился сам по себе. Порой сегодняшний Чимин очень отличался от, например, вчерашнего. Его настроение менялось быстро, и казалось, за этим невозможно уследить, как за погодой. Чонгук ещё не научился понимать, что влияет на такие перемены. Смоляные волосы Чимина были сейчас в непривычном беспорядке – он сам растрепал их рукой, так что челка перестала закрывать темные глаза и брови. В ушах блестели колечки украшений, а растянутые в улыбке губы были припухшими, с тонкими трещинками от постоянных нервных укусов. На нём всегда была правильная и чистая одежда, которую нельзя было пачкать, если не хочешь снова выслушивать нравоучения. — Почему ты всегда так смотришь? Внезапный вопрос застал Гука врасплох, и только сейчас он заметил, что не отводил от друга глаз. — Как? — Осязаемо. Чонгук пожал плечами. Жаль, что он не видит себя со стороны, наверное. Но он слышал о том, что художники всегда смотрят чересчур внимательно, будто замечают в человеке больше, чем видно другим. В груди родилось непреодолимое желание нарисовать Чимина таким. Светящимся. — Поехали к мосту? — Опять на море смотреть? Кошка спрыгнула с рук и важно убежала по своим кошачьим делам. — Там сейчас красиво, – Чонгук уже представлял солнце, играющее на волнах. — И? – а Чимин вскинул брови, теперь улыбаясь как-то иначе. — И я хочу тебя нарисовать. — Только потому, что там красиво? Чонгук смотрел, как белая футболка Чимина под воздействием его пальцем отлипает от стройного торса. — Нет. Нет, не только.

***

Море будто вовсе не менялось с годами – от лета к лету всё то же, своенравное и необъятное. Иногда казалось, что оно хранит воспоминания, и если опустить в воду руку, то увидишь то, что было забыто. Чонгук не проверял, но сейчас ему почему-то как никогда хотелось. Вода всё помнит? Значит, дождь – тоже? Они вместе с Чимином стояли у перил, но тот почти перевешивался вперед, опасно вытягиваясь над склоном. — Как думаешь, когда он приедет? – на секунду Гук забывает, что не один, закрывает глаза и слушает, будто море, которому был адресован вопрос, ему ответит. Цоканье языком прерывает его мысли. Чимин со скрытым недовольством закатывает глаза и поджимает губы. — Какая разница? — Уже середина июня. — Сам знаешь, он всегда приезжает. Чонгуку возразить нечего. В небе закружило несколько чаек, и Чимин перевел внимание на них, только Гук его уже почти не слушал. Вместо этого отошел к газону по другую сторону перил и узкой дороги. Он не сводил глаз с Чимина. Старался уловить лучи солнца, которые плясали и в чужих волосах, пятна тени от листвы и то, как ветер подхватывал чужую лёгкую футболку, и та очерчивала контуры тела. Доставать альбом наощупь из рюкзака было трудно, но когда Чонгук раскрыл его, сразу начал намечать фигуру в ненавязчивом движении. Чимин с любопытством обернулся. — Не двигайся, – попросил Гук. Ответом ему был лёгкий смех, и фигура послушно замерла в новой позе. Чимину нравилось позировать, ему это всегда удавалось непринужденно, будто он не видит, что его рисуют, хотя просто напросто умело притворялся, позволяя рисовать. Штрих, и выведен контур руки и перила, ещё – и образовалась голова с намеками лица. Чонгук рисовал неторопливо, шел не от массы, а от линии движения, она шла от полуоборота головы и тела, переходила к изящно вытянутой руке и заканчивалась на носке ступни, который невесомо касался земли. Вторая нога, на которую был перенесен вес, заканчивала уверенный штрих, который шел от центра яремной вены, делая фигуру не только воздушной, но и устойчивой. Только Чонгук позволил себе отвлечься на очередные две секунды, чтобы счесть черты лица, как заметил, что Чимин сменил наскучившую позицию и теперь стоял к Чонгуку лицом, разводя руки по обе стороны и едва ли не оглаживая ими перила. Ноги скрещены, поза всё такая же небрежная. И она уже через несколько минут отразилась на бумаге, маленькая, рядом с первой. — Чимин, что ты делаешь? Снова отвлекся, но на сей раз увидел, как Чимин бесстрашно сел на перила, спиной к крутому утёсу. — Ты можешь упасть. — Будет не так страшно падать, если ты успеешь нарисовать, – игривый смешок. Теперь Чонгук отвлекается на порядок чаще, чтобы убедиться, что друг сидит устойчиво, но всё же делает сомнительный набросок. Чимин на этом не остановился. — Не смей отвлекаться. Теперь он стоял на перилах, совершенно не держась, покачиваясь от неуверенного равновесия. Чонгук округляет глаза, нервно дергает носом и вопреки чужому приказу вскакивает, но не бросает альбом. — Ты чокнутый. — Рисуй. Ага, как же. Слепые штрихи выходят порывистыми, но невероятно передают опасность ситуации. — Это тренировка твоей скорости, Гук-и. Чимин смеётся, но через секунду его нога скользит по неустойчивому поручню, и тогда никому уже не до рисования. Чимин теряет равновесие и клонится в сторону утёса. Альбом летит на землю, у Чонгука нет и секунды на раздумья – он кидается к Чимину и хватает его, слишком сильно тянет на себя, отчего падают оба прямо на дорогу. Чонгук дышит слишком часто, держит Чимина слишком крепко, и смотрит на него слишком зло. Только, судя по чужому лицу, сам Гук испугался гораздо сильнее. — Не сжимай меня так, – немного виновато, но лишь немного. — Идиот. Ты мог упасть. — Ты бы спас меня. Уже спас, – Чимин начинает улыбаться. «А если бы не спас?» пробегает в голове и во взгляде большими красными буквами. Такой бред… Всё равно бы спас. — Больше не делай так, – строго. Чонгук всё ещё напряженно хмурит брови. Чимин ничего на это не отвечает, усаживаясь на чужой пояснице, когда выпутывается из хватки. В его глазах эмоция неоднозначная, Чонгук не может её понять, но уже через секунду тот говорит: — Покажешь, что получилось?

***

наше время

Сон уходит резко, липко отрываясь от сознания, оставляет ошмётки неясного послевкусия. Чонгук закрывает глаза, дышит часто, чувствует, как вспотели ладони и виски, но старается сосредоточиться на счёте в голове. До десяти, потом – до тридцати, и так до минуты. Пальцы сами тянутся к песочным часам, на полке жужжит увлажнитель воздуха, разнося по комнате успокаивающий запах лавандового масла, без которого плохо спалось. Наваждение спадает лишь частично, и тогда Чонгук спешит уйти в душ, дабы смыть остатки сна. Сейчас он чувствует себя почти грязным. Вода окутывает его, очерчивает подставленное лицо и мочит волосы. В голове, одно за другим, следуют они. Воспоминания. Кажется, они намерены преследовать его до конца дней. Снова и снова. Но Чонгук почти смирился. «…theres been a hundred times when I don’t recognize any of you that love me…» Песня доносилась из динамика телефона, с трудом перебивая шум воды. Но иногда перебить получалось. «…try to memorize and identify but its all getting foggy…» Не так уж плохо было бы стереть себе память, чтобы она не подкидывала тебе забытые сюжеты в самый неподходящий момент. Интересно, встреть он Юнги вчера впервые, они могли бы подружиться? Что бы их связывало, помимо того предложения? А с Чимином? Каким стал он? Чонгук медленно погружается в мысли о том, что сказал ему Юнги. «Ты совсем не изменился». Песня затихает, и в промежуток перед следующей Чонгук слышит за пределами ванны громкие разговоры. Быстро выключает воду, воровато прислушивается, и на несколько секунд ему кажется, что он слышит совсем не голос Джина. Взгляд падает на щеколду, но та, конечно, закрыта. Чонгук даёт себе время, но всё же выходит, убирая полотенцем с волос остатки влаги. На улице уже светло, и, похоже, давно. Гук редко встаёт так поздно, но сегодня выходной, так что можно себе позволить. Голос доносится из кухни, и он, не смотря на секундную иллюзию, всё же принадлежит Джину. Громкий. С кем-то спорит по телефону, расхаживая по всей комнате. Странно, он обычно в такую рань не встаёт – на часах еще и десяти нет. Чонгук слышит лишь обрывок фразы, замирая в дверном проёме. — Вы должны дать нам больше времени, так нельзя! Но звонок обрывается и Джин, в последний раз выругавшись на собеседника по ту сторону, опускает руку с телефоном. Всё еще в пижаме, похоже, его разбудили. Он садится за стол и со смертельной усталостью смотрит на веранду, во двор. Чонгук понимает сразу, что новости неутешительные. Очевидно, даже хуже. — Кто звонил? Джин слегка вздрагивает, когда Гук подходит ближе и садится рядом. Кажется, даже не замечая, что тот уже не спит. — Из налоговой. Чонгук терпеливо ждет, хотя становится всё понятно заранее. — У них какие-то изменения в руководстве или… Не знаю. Они хоть раз объясняют ситуацию нормально?! В общем, – следует тяжелый вздох, – нужно закрыть все долги за ближайшие неделю-две. Чонгук рефлекторно сводит брови и молчит. Чёрт. — А до этого звонили из коммунальной службы… — Не продолжай. Всё время до этого ситуация казалась поправимой, казалось, всё можно решить, если постараться, но сейчас как никогда ощущается тупик. Момент, когда держать конец веревки уже не хочется, не имеет смысла. Приходится отступить. — Скоро нам придётся искать другой дом. Чонгук дёргается от этих слов Джина, переводя на того взгляд. Отступать? Сейчас? — А мне, наверное, и другую работу. Без отца всё не то. Сложно представить себе жизнь, которая бы отличалась от их сегодняшних реалий. Работа в ресторане, мастерская, веранда, знакомый магазин на соседней улице, и Джин, который всегда работает допоздна. И комната Чонгука… Он не готов расставаться с этим всем. — Нельзя так. — Есть другие варианты? Вариантов не было. Чонгук понимал это головой, но сердце упрямо спорило. — Мы что-нибудь придумаем. — Снова? — Снова, если придется. – короткий выдох. Гук бегает глазами по столу, начиная придумывать уже сейчас, но мысли путаются из-за неуловимого страха. Страха перед чем? Перед переменами? — Давай просто не будем принимать поспешных решений. Нужно всё обдумать, время ещё есть. Джин вздыхает. Он согласен с этим, но обстоятельства давят на него, и в такие моменты он начинает думать, как бы поступил отец на его месте. И задаёт этот вопрос вслух. — Сейчас его здесь нет, Джин, но есть ты и я. Нужно думать своей головой. Сокджин утыкается носом в свои руки, сложенные на столе. Такие рациональные слова мало ему помогают. И Чонгук меняет тактику. — Я уверен, он бы никогда не расстался с тем, что ему по-настоящему дорого. Цеплялся бы за любую возможность. Любую возможность… В голове невольно всплывает предложение Юнги. Навязчиво наматывает круги, начинает казаться не таким уж и страшным. — Я приготовлю твои любимые оладьи. У нас как раз осталась вишня. Джин поднимает голову, с надеждой глядя на Чонгука по-детски большими глазами. Дядя Виен часто готовил ему на завтрак оладьи с домашним вишневым вареньем. Слишком сладко, но настроение ему явно поднимет. Чонгук завязал ещё влажные волосы в пучок и встал у плиты, позволив некоторым прядкам упасть на лоб. Взгляд зацепился за вазу, полную ранних ирисов, которые он принёс домой пару дней назад. Пришлось убрать на другой стол. У него была странная особенность – успокаиваться, пока успокаивает других. Будто это работало в обе стороны. Или он поддавался своей же иллюзии покоя? Пока оладьи потрескивали на сковороде, Чонгук снова обратил внимание на картину. Ту самую, что смотрела на него сквозь отражение в стекле. Он думал, что она снова приснилась ему. Появилось ощущение, что он видел её ещё когда-то. Маленький мальчик на полотне смотрит с гнетущей обидой, его лицо залито слезами. — Здесь всегда была эта картина? – Чонгук смотрит неотрывно. Джин только что вышел из ванны, немного успокоился, и теперь смотрит туда же, на мальчика с холста. — Нет. Ты же уже спрашивал о ней пару дней назад, забыл? Её на реставрацию принесли. Это копия, автора забыл… Он итальянец ещё, – Джин хочет что-то добавить, но вкусный запах быстро его отвлекает, и он подходит ближе, заглядывая Чонгуку через плечо. — Потрясающе пахнет! Ставь на стол, а я чай заварю. Чонгуку казалось, что у Джина вместо крови по венам уже течёт каркаде. Переложив оладьи на тарелки, их щедро поливают их вишневым, еще горячим сиропом, но свои Гук оставляет пустыми. Не фанат такой сладости. — Садись. Я вынесу мусор и присоединюсь. Только не торопись, горячее ещё. Джин фырчит себе под нос что-то о том, что ему не пять лет, но Чонгук уже снимает фартук и уходит в комнату. Любая возможность? Эта идея всё ещё звучит подозрительно, но Чонгук достаёт мятую визитку из урны, и на ней глянцем отражается номер. Будет ли возможность отступить, если он позвонит? Хотя сейчас, кажется, чувство самосохранение временно погасло, теперь царствовала необходимость поступать именно так и никак иначе. Чонгук честно идёт выкидывать мусор, не сказав Джину о звонке. Он и так уже достаточно солгал, и продолжать это делать не хотелось. На узкой улице рядом с мусорными баками тянулась расписанная рисунками стена, и забыть её было сложно. Красный силуэт лошади продолжал пялиться со стены. Всё такой же, только затёртый порядком. Маленьких рыб уже было не различить. Здесь появилось много нового, к примеру, кто-то нарисовал большого космонавта, несколько странноватых голубей и большую ванну, и на ней в большие красные буквы – «sodium hydroxide». Что бы это ни значило. Что-нибудь из этих изображений вообще имеет весомое значение? Всегда казалось, что да. Главного глазами не увидишь. Чонгук отвернулся в другую сторону, поймав себя на слишком долгом разглядывании неоправданного вандализма, и неуверенно набрал номер с визитки. Наверняка Юнги дал контакты офиса. Долгие гудки. — Алло? Это Чонгук.

***

— Выруби эту бесовщину, у меня сейчас голова лопнет. Что-то отдаленно напоминающее рок-импровизацию, до этого разносившееся по кабинету из радио, стихло, и наконец-то воцарилось подобие идиллии. Хотя куда уж там. В этом месте до идиллии как мордой по асфальту в сторону луны. Юнги не спал всю ночь, так что проклинать мир и каждого в нём живущего было вполне позволительно. Но всё лучше, чем если бы его подняли в самую рань. От цифр в документах уже двоилось в глазах, но он хотя бы уладил дела насущные, и успел точно к утру. Хотя главной проблемы это не решает. — Откуда у тебя два туза, если у меня три? — Так может это ты лишний из штанов вытянул? Ёнсу и один из его помощников, Сонхо, сейчас играли в карты, и приспичило им это делать прямо здесь, на кофейном столике. Спасибо, не на рабочем столе Мина, прямо на контрактах. — А ты ко мне в штаны не лезь, Ён, – злорадно усмехнулся Сонхо и отбил атаку, шлёпнув картами по столу. — Единственное дельное, что в них было, это твой несчастный туз. — Я вам не мешаю, товарищи? – Юнги болтал кофе в кружке, вальяжно закинув ноги на свой стол и поглядывая в сторону подчиненных. — Вы отвлеклись от дела. До аукциона два дня. — А у нас всё ещё нет людей для этой операции, босс, – Ёнсу закусывает толстую самокрутку покрепче. – Или вы собрались пойти своей физиономией подразнить лицитатора? Резонно. Но Юнги лишь отпивает большой глоток кофе, не морщась от привычной крепости и жуткой сладости. Его лицо и впрямь здесь известно едва ли не каждой крысе в подворотне, а добрая часть его же подчиненных светится в списке розыска. — А ты думаешь, почему мне и нужен Чонгук? Да и ручки у него ловкие. — Не стал бы я ему доверять, босс. Он с большим криминалом и рядом не стоял. — На роль, которую я ему уготовил, подходит идеально. Не волнуйся, по людям стрелять в первый день не пошлю. Юнги говорит уверенно, и это не блеф. Не верил он в случайные встречи, а если эта окажется одной из них – он к черту уйдет из бизнеса. Интуиция его ещё не подводила. Но сейчас их ситуация слишком неопределенная, чтобы так же заслуживала доверия его подчиненных. — Нельзя так рисковать. Ён всегда был упертым, добросовестно выполнял роль того, кто тормозил Юнги, когда того заносило. Уберег от многих глупостей. — А я считаю, что мы должны действовать. Сонхо опрокинул в себя остатки виски из стакана и пригладил жидкие волосы. — Иначе нас замнут. Не полиция, так конкуренты. Эти стервятники только и ждут подходящего момента. — А мы то не стервятники? — А нам, Ёнсу, свой дым не пахнет, – усмехнулся Сонхо и выдохнул табак в коллегу. Сонхо был уже не молод и зрел в своём деле, он тоже знал, о чём говорит, и Юнги не мог не прислушиваться к обоим. Но решение окончательное всё равно будет за ним. В кабинете уже разгорался спор, который ушел далеко за тему карточной игры, и это действовало на нервы. — Заткнитесь уже. Как бабы базарные, – рыкнул Мин. И решение его было таким: — Мы используем эту возможность, к чему бы она не привела. Потому что она может оказаться последней, – он хмыкнул, рассматривая кофейную гущу на дне чашки. — К тому же, Чонгук не дал согласие. А может, и не даст. Тогда… Фраза не продолжается, в кабинете опускается тишина, каждый напряженно размышляет о своём «тогда». — Если ситуация не изменится, тогда нам действительно придётся уйти на дно. Как насчёт продавать цветы на перекрестке? Только риски, озвученные Сонхо, были слишком реалистичны. Юнги прекрасно понимал, что потом они могут и не «всплыть», как большинство группировок, которые он топил самолично. Но всё, что мог сделать на данный момент, он уже сделал, если не больше. Юнги своего внутреннего напряжения не выдавал, он продолжал относиться ко всему с лёгкой руки, не чураясь смеяться над проблемами, как делал всегда. То, что нас не убивает, делает нас сильнее, да? Тишину разрывает звонок, и Юнги устремляет к телефону взгляд, с каким не смотрел бы даже не второе пришествие Христа. Рука невольно сжимает чашку крепче. — Отставить сопли. Может, ещё не всё потеряно.

***

«Я буду ждать тебя ближе к пяти, машину пошлю, так что будь готов. Чонгук, я буду тебя очень ждать, чёрт возьми». Юнги был то ли на взводе, то ли навеселе, но голос выдавал в нём ещё и то, что он действительно будет ждать. После этого сомнения насчет необходимости помочь у Чонгука поутихли. Но теперь охватила тревога. Ему же нужно будет заниматься этим прямо сейчас? Зная Юнги, будет очень неплохо, если он всё же соизволит посвятить в курс дела заранее. Во всяком случае, машина с водителем и правда была на месте вовремя. Но это был не тот знакомый Aston Martin зеленого цвета. Чтобы Джин не задавал лишних вопросов, Чонгук попросил забрать его дальше на улицу от дома. Дорога лежала до Сеула, но добрались они на удивление быстро. Похоже, они ехали не в клуб, и этот факт вызвал невольный выдох облегчения. Действительно, авто остановилось в незнакомом месте. Дом, похожий на небольшой особняк, находился на окраине столицы, располагал своей территорией – просторно и ухоженно, ничего лишнего. И архитектура была такая же – в меру конструктивно, дорогой сероватый кирпич, большие панорамные окна. Это дом Юнги? Похоже, он ценит хорошее освещение. Чонгук вышел из машины, и та тут же скрылась, оставляя его совершенно одного. Хотя здесь, конечно, были ещё похожие дома, соединённые закрытой дорогой, но именно этот, принадлежащий Юнги, чем-то незримо отличался. Стоило сделать всего несколько шагов к двери, чтобы понять, чем именно. Чем обычно люди украшали двор своего дома? Уж точно не белёсой скульптурой Пабло Пикассо и винтажным, странного горчичного цвета креслом. На нём была брошена газета, которая шелестела из-за сильного ветра, а прямо возле кресла, на каменной плитке, стоял граммофон. Даже дверные ручки, и те были необычными, будто из антикварного магазина, искусно потёртые временем. Роль уличного освещения на ночное время выполняли не привычные симпатичные светильники, а разной формы лампы накаливания. Чонгук, до этого беспокойно дёргающий лямку рюкзака, вдруг почувствовал себя на своём месте. В такой обстановке было как будто привычно, и даже больше – иногда складывалось ощущение, что он лично подбирал некоторые детали. После короткого стука дверь открывает мужчина, и к Чонгуку возвращается оборонительная тревога. Чужак одет с иголочки, и опасности, кажется, не излучает. — Здравствуйте, Вы, должно быть, Чон Чонгук? — Добрый день. Да, должно быть, – звучит слишком настороженно, особенно в комплекте со взглядом. И от мужчины это не ускользает, он улыбается и коротко кланяется, а потом отходит в сторону, пропуская гостя. — Моё имя Джэхён, я дворецкий этого дома. У Чонгука на секунду округляются глаза. Ещё и дворецкий? Недурно. — Мин Юнги в своей студии. Это дальше по коридору, налево и вниз. Чонгук внимательно выслушал инструкцию, вынимая оба наушника, и, кивнув дворецкому в знак благодарности, прошел вглубь дома. Ветер только усиливался, но окна почему-то никто не закрывал. Гук продолжал с интересом рассматривать теперь и внутреннее убранство, следуя «дальше по коридору». Здесь много картин. Действительно много, и на них нет ни пылинки, они расположены в правильных местах, подчеркивая интерьер и позволяя собой любоваться. Так же в глаза бросались кирпичные стены, голый бетон полов и открытые потолочные балки. Однако так было задумано. Отдельного внимания стоила мебель – Юнги чёртов поклонник ретро-стиля. Чонгуку нравилось здесь всё больше. Этот дом выглядел в точности как его хозяин. Возможно, в обивке ещё припрятаны толстые пачки денег? Это было бы неудивительно. Студию Чонгук нашел быстро, но не только благодаря подсказке дворецкого. Оттуда доносилась музыка. Зазывающий саксофон. В студии много натурального белого света, как и во всём доме. Юнги сидел на табурете перед мольбертом, двигаясь в такт музыке, которая доносилась почти из такого же винилового проигрывателя, какой Чонгук видел на улице до этого. Окна за спиной рисующего были другими, со слабенькими ставнями, которые трясло от ветра, и квадратные стёкла этих окон заменяли почти всю стену, больше напоминая декоративное решение. Будто держались на честном слове. Юнги вдруг поднялся и начал обходить мольберт, прицеливаясь, выискивая угол. Кажется, он вообще не замечал ничего вокруг, даже течения времени. Чонгук, наоборот, точно знал, что сейчас ровно пять. Но отвлекать Юнги от работы не хочется. Он всё же до сих пор рисует. В мастерской точно так же просторно, много нетронутого пространства и высокие потолки, и это отнимает у Гука ощущение уюта. Вдоль стен выстроены холсты, такие же висят и на стенах. Большинство работ выполнены в разном стиле, но даже так несложно догадаться, что все это дело рук Юнги. Он так и не избавился от этой лёгкой узнаваемой небрежности. На некоторых полотнах смутно знакомые черты лица, но Чонгук не может понять, кого видит. Взгляд скользит выше, и оттуда, с небольшой картины, смотрят заплаканные глаза с гнетущей обидой. Даже какой-то печально знакомой. Выражение лица рыжего мальчика в сочетании с этой задорной музыкой приобрело черты издёвки и насмешки. Чонгук почувствовал себя на арене дешевого цирка, исполняя из года в год один и тот же номер с одним и тем же зрителем. Он недоброжелательно нахмурился. Снова эта картина. Мерещится, как кошмарный сон, но стоит мотнуть головой – исчезает. Приходит и уходит, вырывая из реальности на долгие секунды, лишает равновесия. — Что думаешь? – голос за спиной заставляет вернуться в реальность чересчур быстро и забыть про картину. Хотя Чонгук успевает сделать вывод, что виной всему недосып. — Эй, ну пойди сюда, потом полюбуешься моими шедеврами. Мне нужен взгляд профессионала здесь. Юнги отодвинулся от мольберта и потёр нос. Его руки были в краске, но он не боялся трогать ими лицо и одежду. — Профессионала? — Предлагаешь списать тебя со счетов? Чонгук усмехается, но всё же подходит к Юнги, глядя на его новое творение с того же расстояния. Он давно не видел работ Юнги так близко. Эта похожа на произвольную живопись с элементами... аппликации? Подойдёт слово неоэкспрессионизм. Прослеживается знакомое Чонгуку экспериментальное настроение, Мин всегда любил пробовать новое, но сейчас это вышло на новый, куда более высокий уровень. Появилась осознанность и своего рода ответственность. Теперь Юнги точно знает, чего хочет и как это сделать. — У тебя изменился почерк, – всё, что говорит Чонгук, но его внимательный взгляд говорит куда больше. И Юнги замечает это сразу, не скрывая улыбки. — Знаешь, после семи лет академизма, я безумно рад это слышать. Думал, вечно буду этих бледнолицых рисовать, – он кривится и дёргает плечами. Ненароком в памяти всплывают и собственные годы обучения. Чонгуку нравился академизм, там царил свой порядок, который всего лишь стоило соблюдать, и тогда ошибиться было почти невозможно. — Отец позволил тебе пойти на творческую профессию? – Чонгуку не совсем в это верилось — Ты думаешь, мне когда-нибудь нужно было его разрешение? Да и к тому времени его уже не стало. Юнги подпаливает сигарету и расслабленно выпускает дым губами, возвращаясь на свой табурет и делая вид, что рассматривает работу на мольберте. — А вы с Джином, значит, один университет окончили? — Факультеты живописи и реставрации, – кивает Гук, пряча руки в карманы, и неохотно добавляет, – Отец оставил мне счёт в банке, чтобы оплатить обучение. — Но явно рассчитывал, что оплатит факультет экономиста, – Юнги хрипло смеётся, стряхивая пепел прямо в палитру. Да, рассчитывал. И Чонгук до сих пор не уверен, правильно ли поступил. Но думать об этом снова нет ни сил, ни желания, и взгляд снова падает на стену, где холсты со знакомо-незнакомым лицом. Заметы разные временные промежутки, несколько даже исполнено в реализме, но и там добавлены элементы, которые меняют черты лица. — Кто нарисован на этих портретах? Кажется знакомым, – несмело спрашивает Чонгук. Пожалуй, даже слишком знакомым. И Юнги одним своим смехом подтверждает догадки. — Тебя точно деменция за эти одиннадцать лет не ударила? Нашего Чимина не узнать. Чимина? Он помнит его совсем другим… Впрочем, другим он помнил и Юнги. Чимин на картинах выглядит не таким лучистым и улыбчивым, каким был в детстве. Серьезный, даже холодный взгляд, и точно такая же леденящая кожу красота и грация. А ещё ему был к лицу блонд. Юнги внимательно смотрит на Чонгука, который теперь не отрывает взгляда от портретов, будто сам не верит в то, что видит. — Дай угадаю, изменился? — Мысли читаешь, – короткая, нелепая усмешка. — Представляешь, он говорит, мои картины совсем не такие, как твои. Ему сложно угодить. — Действительно? Это удивляет. Насколько помнил Чонгук, Чимину нравился каждый его рисунок, насколько бы кривым или сырым не оказался. — Думаю, дело не в работах, а в художнике, – задумчиво тянет Юнги, что-то решая для себя. И говорит то, что выбивает Чона из колеи: — Тебе нужно встретиться с ним. Странное осознание, что Чимин настоящий, а не просто одна давняя история, приходит не сразу, и Чонгук напугано оборачивается к другу. — Я не думаю, что нужно. То есть… Я хочу, но… Юнги, – в конце концов он обезоружено выдыхает. Вот только Юнги не требовалось много времени, чтобы принять безоговорочное решение. Он, к сожалению или счастью, знает настоящего Чимина. Чонгуку, возможно, это только предстоит. И будет лучше, если это пройдет под контролем. — Ломаешься как восьмиклассница. Давай, Гук-и, руки в ноги, член за пазуху, как раз будет повод приехать на открытие пораньше. — Открытие? — Открытие, – тянет Юнги с фирменной лукавой ухмылкой. – В этом будет заключаться наше с тобой задание, друг мой любезный. Ты же приехал, чтобы стать моим соучастником, правда? Чонгуку не нравится формулировка, но иначе тут, пожалуй, и не скажешь. — На какое именно преступление ты хочешь меня подбить? — Поверь, это преступление изменит нашу жизнь. Я чувствую, – Юнги взбудоражено встряхивает плечами. Хлипкие ставни всё-таки не выдерживают, и одно за другим распахиваются, впуская в мастерскую холодный порыв, который подбрасывает в воздух листы с эскизами, а некоторые срывает со стен, и только лёгкая рубашка Мина чудом удерживается на нём. Всё взлетает. Юнги восторженно вскидывает руки и смотрит на это безобразие, игнорируя негодующе поджавшего плечи Чонгука. — Смотри. Ветер перемен.