Ancora

Холодное раннее утро, город погрузился в предрассветный туман и ленивую тишину. Скорее даже затишье. Будто если по неосторожности издать звук, эта лёгкая поволока сойдёт с улиц и всё вернётся в свою череду. В свою рутину. Чимин тоже был частью этого затишья, стоя у панорамного окна, молчаливо наблюдал столицу свысока, гадая, как пройдёт сегодняшний аукцион. Где должен быть Чонгук. Мин не посмел бы его дурить. Тюль, тронутый воздухом с улицы, ласкал голую кожу плеч и бёдер, создавал лёгкий шорох – единственный источник звука в комнате. Туман за окнами казался почти таким же, как в Инчхоне. Но всё же другой. Насколько за эти девять лет мог измениться Чонгук? Настолько же, как и сам Чимин? Он раньше не думал об этом. О том, как время переворачивает человека, насколько может загнать его по своим потокам, замучить, порой до неузнаваемости. И всё-таки что-то глубоко внутри нас остаётся неизменным. Уверенность в том, что он узнает Чонгука среди большинства, была непоколебима. Девять лет разлуки, на самом деле, едва ли ощущались. Жизнь продолжалась, годы игр и отдыха миновали, и места для долгих размышлений о прошлом не осталось, его заняли планы о будущем. А их было хоть отбавляй. Однако случайные встречи не случайны. Пусть только сейчас, но Чимин понимает, как сильно скучал, и упускать время не в его характере. За спиной зашуршало одеяло, кто-то расслабленно потянулся, а потом тихо приблизился сзади, несмело обхватывая руками его точёную фигуру у живота. Мысли неспешно рассеялись, Чимин поднял взгляд выше, в отражение стекла, в котором был он и Чонгук. Хотелось бы сказать так, но черные глаза, что смотрели с нежностью, принадлежали не ему. Широкий нос с горбинкой, ласково прижатая к горячей шее Чимина щека, и всё похожее, но чужое. Сильные руки сжимали торс, копна чёрных волос щекотала виски, к спине жалось чужое тело, выпрашивая тепло. В мире полно похожих лиц, но есть незабываемые. Чем дольше Чимин смотрит в отражение, тем сильнее понимает, что на один раз этого человека было более чем достаточно. Занять мысли, которые всегда были под контролем, занять время, занять чувства, ещё на несколько часов сбить оскомину. Ночь всё меняет, и если тогда он готов был представлять на месте чужака другого, то сейчас всё тело горело отторжением. — А Вы ранняя пташка, да? – спрашивает парень сонно, увлажняет осторожными поцелуями изгиб от плеча к шее. Чимин холодеет в мгновение, но ещё некоторое время наблюдает через отражение, как не Чонгук его нежит, как не он ведёт носом вдоль дорожки поцелуев, не он старается не сделать лишних движений. Всё больше отличий. Как в нём вообще можно было найти что-то похожее на Чона? Это выводило из себя. Поворот вышел резким, Чимин скользнул пальцами в чужие волосы, сжимая у самых корней, властно одёргивая так, чтобы заставить смотреть на себя с расстояния. И смотрел в ответ, с каждой секундой распаляясь лишь сильнее от мысли, что перед ним не тот, кого он желает видеть рядом. А то, чего хочешь, нужно брать всегда. — Да. Вроде того, – цедит Чимин, глядя в упор, и в конце концов грубо целует, вбиваясь в чужие губы гвоздём, не снизойдя даже до капли ласки. Старается в последний раз жадно насладиться образом перед закрытыми глазами, и, потерпев неудачу, бесцеремонно отталкивает от себя. На светлой тумбе чернеет пятно пистолета, и подавить желание дотянуться до него получается с небольшим трудом. Кулак сжимается вокруг пустоты. Белый ковёр был совсем новым, жаль будет марать. — Принеси мне чего-нибудь выпить, – тон, который не подразумевает непослушания, и растерянный парень реагирует почти сразу, спешит уйти как можно тише. — Мишель. Дважды звать не приходится, служанка мышью заходит в комнату, низко опуская голову. — Поменяй постельное бельё. Это – в помойку. В ответ лишь кивок, и незамедлительное исполнение обязанностей. Как и всегда. Чимин накинул на плечи халат, передёрнув ими от лёгкого ощущения холода. Он смотрел в окно снова, в отражение, до тех пор, пока, с услужливым фужером шампанского, в комнату не вернулся тот парень, имени которого Чимин не то, что не помнил – даже не спрашивал. Подделка.

***

— Чонгук? – нарушает он трепетную паузу. Чонгук отходит от ступора крайне медленно, уже чувствуя от этого лёгкую неловкость. Перед ним стоит Чимин, светлый, как зимнее утро, это в нём неизменно. А всё остальное обращает к себе внимание, вынуждает рассматривать, считывать, никого вокруг не замечая. Чимину действительно чертовски идёт пепельный блонд, на нём цвет выглядит дорого, как, впрочем, и одежда. Это были однотонные, благородные оттенки, минимум аксессуаров, из-за чего образ казался легким и одновременно строгим. Как и весь он целиком, с его манерой приподнимать кисть к груди, с его распахнутыми в ответном наблюдении глаза, в их несдержанном интересе, и с его зарождающейся на губах улыбкой. Он изменился. Но почему ощущения от их встречи такие же, как тогда? Почему все тревоги и осторожность тонут, стоит заглянуть в знакомые, янтарные под солнцем глаза? — Чимин, – повторяет Чонгук шепотом, будто сам себя убеждая, что это не сон. Чимин лучезарно улыбается, как умел только он. Чонгук стоит перед ним, и он всё такой же, они будто виделись вчера. Всё та же скованная поза, взгляд в упор и нахмуренные над ними брови, выражение лица, по которому мало что можно было сказать, но Чимин смог бы, ведь он знал его лучше всех. Перед ним всё тот же беззащитный Чон Чонгук. — Глазам не верю, – Чимин шепчет ему в плечо, обнимая крепко, ласково скользя ладонями по широкой спине. Поджимая и свои плечи, чтобы справиться с чувством тепла, что разлилось внутри грудной клетки. И реакция на объятия всё та же – Чонгук сжимается, будто хочет стать меньше, но его друг всегда был таким. Тактильный, выражающий любые чувства через прикосновения, и поэтому Чон снова ему это прощает, игнорируя неясный дискомфорт. Он всё ещё не должен забывать, зачем он здесь, вот и всё. Он обнимает в ответ, неуверенно, скорее пытаясь что-то самому себе доказать. Уверить себя в том, что на самом деле хочет этого, потому что они давно не виделись, потому что он скучал, и потому что так будет лучше. — Я так скучал по тебе, – звучит будто ответно его мыслям, в самую шею. Что-то внутри трепещет от этих слов, дрожит и взлетает, врезаясь в стенки груди, заставляя губы сжаться. После сказанного он молчит слишком долго, на сей раз прекрасно ощущая ход времени, но просто не находит, что сказать. Пока Чимин не отстраняется на скупые сантиметры, глядя на него недоуменно и… встревоженно? — Знаешь, – на выдохе говорит Чонгук, – Юнги предупреждал, что здесь я встречусь с тобой. Но мне до сих пор не верится. Это откровение далось ему непросто, но всё лучше, чем обидеть Чимина своим бестолковым молчанием. И это работает, потому что тот улыбается и выдыхает с невесомым облегчением, качая головой, не удивляясь сказанному ни на секунду. Чонгук всё тот же. И он тянется, чтобы убрать его выбившуюся чёрную прядь за ухо. — Вижу, ты отрастил волосы, Гу, – падает с губ в игривом придыхании. — А ты, значит, блондин? Тебе идёт. Чонгук совершенно обезоружен. Следующий разговор складывается сам собой. Чимин спрашивает, рассказывает, а Чонгук слушает и иногда отвечает. — Значит, Юнги ничего тебе обо мне не рассказал? — Почти нет, – усмехается Чонгук, – но я надеялся узнать при встрече. Где ты был эти девять лет? Чимин неоднозначно улыбается. — В основном катался по миру и поднимал свой бизнес. — Бизнес? — Торговля, – быстро отвечает он. – Ничего необычного, а мороки уйма. А ты, значит, у нас официант? Звучит это, конечно, не так интересно, как «кататься по миру и поднимать бизнес», и от этого Чон даже тушуется поначалу. — Не сразу. Я рисовал, но из этого мало что вышло. — Твои картины не для всех, Гу, это неудивительно. Что Чимин имел под этим ввиду? Спросить Чонгук не успел. — А бизнесмен бы из тебя вышел отличный, – Чимин оценивающе одергивает воротник его пиджака. – Да и японец – тоже. Чонгук округляет глаза, наблюдая за этими ненавязчивыми смелыми действиями, и встречается с чужим взглядом – уверенным и немного хитрым. — Значит, ты знаешь. — Немного. Люблю быть в курсе всего, знаешь ли. Чонгук может поклясться, что будь на нем галстук, Чимин бы не постеснялся за него потянуть, настолько он был близко и настолько же с вызовом смотрел. — Вы коллеги с Юнги? – уже тише спросил Чонгук. И к его неожиданности, Чимин махнул рукой и рассмеялся, будто он сказал какую-то необдуманную глупость. — Нет, Боже. Мы не вникаем в дела друг друга, – звучит уже иначе. – Я пришел посмотреть выставку. И встретить тебя. Почему-то этот ответ дарит небольшую волну облегчения. Слышать, что Чимин тоже замешан в этом круговороте мошенничества и воровства хотелось в последнюю очередь. Ведь это так не похоже на него. Смог бы искренний и открытый человек спрятать наличие оружия у себя в кармане? А может ли Чонгук быть уверен, что нет? Он снова слишком много думает. Чимин перевёл взгляд Чонгуку за плечо и с легкой улыбкой кивнул в знак приветствия. Пришлось обернуться и проследить за его взглядом. Невысокий пожилой мужчина кивнул ответно, он выглядел настолько незаинтересованным, будто его привели сюда силой. — Кто это? — Накамото Юри. Человек, который проводит аукцион. Ты что, не знаешь? – Чимин усмехается. Теперь Чон припоминает, что видел его лицо в документах, которые ему для подготовки вручил Юнги. На тех фото мужчина выглядел моложе. — Он не кажется слишком заинтересованным в выставке. Накамото Юри едва ли с кем-то здоровался, глядя на часы и раздраженно бурча себе под нос. Он явно не хотел здесь находиться. — Почему он должен быть в ней заинтересован? – равнодушно пожимает плечами Чимин. – Ему нужно продать товар и выручить крупную сумму, вот и всё. В таком роде всё звучало как будто правильно и даже справедливо. И всё же, Чонгук, кажется, начал понимать, о чём говорил ему Юнги. Люди постепенно покидали свежий воздух, собираясь внутри здания, на открытие, и без них место казалось уединенным и свободным, облитое желтеющим солнцем. Юнги, как и говорил, держался в стороне, у противоположного балкона, где народу не было изначально. Чон Хосок. Где он мог слышать это имя? Мин пожалел, что столкнулся с ним, потому что теперь этот Чон его запомнил. То, как он смотрел поверх очков, зорко и одновременно игриво, будто перед ним была потерявшаяся мышь. И не тронет, и уйти далеко не даст. Юнги давно не чувствовал себя так обезврежено. После их короткого, но яркого диалога, он хотел найти Чонгука, но увидев того с Чимином, предусмотрительно решил не мешать. Лишние проблемы ему ни к чему, а со стороны следить он может всегда. И всё же странно знакомое лицо не давало покоя. При том, что у Юнги была отменная память на лица, ему это по должности положено – уметь запоминать нужных людей. Но этого он вспомнить не мог. Недолго думая, он вытащил мобильник. Раз память подводит, не подведут архивы. — Слушай, красотка, пробей мне имя Чон Хосока. Пока на той стороне клацали по клавиатуре в поисках информации, Юнги всё следил за Хосоком. Не напрямую, конечно. Что говорится, одним глазом. Тот стоял у входа в зал, небрежно жестикулируя, вовлеченный в беседу с другим, высоким, в сиреневом костюме и с пепельными волосами, кого Юнги уж точно знал. Ким Намджун, администратор реставрационной при Национальной галерее. Оттуда тоже случалось экземпляры заимствовать, но сейчас не об этом. Хосок, в своём лаконичном, немного старомодном костюме, в характере картин Эдварда Хоппера. Вёл себя вполне улыбчиво и открыто, при этом, не теряя серьезности и лаконичности, будто они были друзьями. Совсем не тот Чон-Хосок-на-крутой-красной-тачке. Юнги хмыкнул в непонятной даже для самого себя эмоции. — Чон Хосок, 28 лет, специальность искусствовед и арт-оценщик, – протараторила девушка на другой стороне телефона. Шустрая. — Что ещё? Девушка задумчиво промычала. — Чон Хосок, входит в список экспертов международного реестра похищенных картин, ранее служил в полиции и ушел лейтенантом. — Вот дерьмо. — Что-то не так, босс? — Нет, ты умница. До связи. Это чертовски плохо. Эксперт реестра, значит? В таком случае, подделка картины долго не продержится. Дослужился же, лейтенант Чон. Впрочем, одного его слова маловато будет, а пока экспертизу проведут, малышки Хальса уже не будет в стране. Что ж, пора бы и на открытие явиться. Хотя бы приличия ради. Юнги наклоняет поля шляпы вперед и идёт в сторону входа.

***

Открытие выставки, к удивлению, практически ничем не отличалось от провинциальных. Простой официоз с непомерным желанием сказать как можно больше хороших слов, уступить несколько минут внимания непосредственно художникам и тематике, создать атмосферу для зрителя и ввести в курс дела тех, кто не имел к этому никакого отношения ранее. Чонгук часто встречал таких. Они только приоткрывают для себя занавес искусства – тех историй, что кроются в картинах. Чонгук даже завидовал этим новым эмоциям. На одном дыхании слушать, внимать, удивляться тому, как произведение может являть художника, приоткрывать его жизнь сквозь высокие двери неведения, за коими запирается человеческое Я. У каждого свой масштаб личности, каждый реализуется в своей, будь то ремесло или действительно что-то гениальное. Не каждый, разумеется, не каждый художник – гений. Так и не бывает. Когда же художник переступает порог от ремесла к искусству? Невольно вспоминаются слова преподавателя ещё на первом курсе обучения. И этот порог – умение видеть, мыслить, ощущать и, в конце концов, передавать. То, что вытачивается годами. Ренуар описал это одной ёмкой фразой: «Самая искусная рука лишь служанка мысли». Чонгук ошибся. Даже несмотря на то, что он проходит через это чувство не впервые, интерес не угасает ни на секунду. Чимин сидел рядом, и куда больший интерес у него самого вызывало не открытие. Он только и смотрел в горящие поблизости глаза, чёрные настолько, что в них отражался весь зал целиком, вся галерея и небо над ней. Однако, Пак поджал губы, отвлекаясь от любования. Их интересы явно не совпадали. До тех пор, пока открытие не подошло к концу, и они не ушли в зал с Гойей. Они стояли у большой тёмной стены, и на ней одиноко, как первая звезда в небе, подсвечивалась картина. — Эта называется «Собака», – тихо пояснял Чонгук, будто говорил о чём-то личном. Может, не было в картине ярких красок, но она всегда производила на него сильное впечатление. Она была написана на сырой штукатурке, а потом перенесена на холст. Это было в период, когда Франциско оглох и поселился в так называемом «Доме глухого». Было написано 15 картин, на которых художник изображал пороки людей, и эта была одной из них. — Одна из самых загадочных работ Гойи. Трудно понять значение. На коричневом фоне была изображена лишь голова собаки, которая то ли пряталась, то ли наоборот выглядывала и куда-то смотрела. Куда? Её бросили? Ей страшно? Предположительно, эта собака – символ одиночества. Либо же страха перед ним. — Если бы люди меньше додумывали за автора, она бы не казалась такой загадочной, – задумчиво и не очень увлеченно тянет Чимин, не понимая тяги Чонгука. – Ты так не думаешь? — Я думаю, что настоящее искусство – это то, что заставляет тебя размышлять над ним. — Вижу, ты фанат Гойи. Чонгук отчего-то смущённо опускает взгляд и говорит, что увлёкся им ещё на втором курсе. А Чимин вздыхает, равнодушно глядя на картину. Трата времени – размышлять над пустым холстом. — Ты всё ещё пишешь, верно? Чонгук смотрел на одинокие собачьи глаза, которые что-то с надеждой искали там, за границей зрительского взгляда. Искали, покорно ждали, но в итоге так и не дожидались. — Не могу иначе. Слишком резко, заставляя мысли рассыпаться тщательно выстроенной карточной пирамидой, приближается Чимин, захлестнув Чонгука волной своего тяжелого искушающего аромата. Картина Гойи отошла на второй план, а через секунду и вовсе исчезла. — Я скучаю по твоим работам, – выдыхает он с улыбкой совсем тихо, будто раскрывает секрет, в самое ухо, смущенно пряча взгляд под ресницами, когда отдаляется. Прикасается к плечу Чонгука невесомо, будто ищет опору. Это странное чувство. Либо подействовала таблетка Юнги, либо из-за присутствия Чимина всё вокруг перестало казаться таким опасным. Беспокойство осело, мысли рассеялись, и даже отсутствие отвлекающей музыки казалось обычным. Да что происходит? Понимание никак не приходит, и Чонгук позволяет себе смотреть в чужие глаза. — Тогда я мог бы написать тебе что-нибудь. — Что захочу? — Что захочешь. На лице Чимина проскальзывает совсем детская хитринка – он уже знает, чего точно хочет. И смеётся он так же легко, заправляя за ухо прядь платиновых волос. — У меня нет студии, но есть хороший алкоголь. Что скажешь? Чонгук всё ещё в тумане. Чимин ведёт себя совсем как девять лет назад. Кормит приятными воспоминаниями, из которых выбираться мало того, что не хочется – кажется нелепым. — Скажу, что не против. — Тогда я позвоню тебе завтра, – решение было принято незамедлительно, и немного отрезвило поплывшее сознание Чонгука. — Разве я давал номер? — Это пустяки, – Чимин щурится. По залу разносится звонкая короткая мелодия и следует объявление о том, что через несколько минут в главном зале начнётся аукцион. В ухе трещит и из наушника доносится знакомый голос. Это Юнги. — Эй, Казанова. Ты готов? Потом поворкуете. Гук рефлекторно прикладывает к наушнику руку, наконец возвращаясь в реальность. Быстрее, чем хотелось бы. — А ты не подслушивай. Я готов. — К аукциону шелести. И руку от наушника убери, выглядишь как придурок. Чонгук тушуется и резко опускает руку, мысленно ругаясь на Юнги и не менее красочно закатывая глаза. И видит перед собой Чимина, который упёр руки в бока и шутливо надул губы, вызывая улыбку. — Прости, мне уже пора. — Я понимаю. Удачи, Гу. Теперь я всегда буду рядом с тобой. Эти слова окатили с головы до ног как холодный душ, застревая в волосах, на ресницах, заливаясь в ноздри и губы, пропитывая одежду. Теперь всегда? В детстве казалось, что «всегда» – это непомерно долго, а в итоге заканчивается, как и всё прочее. Однажды и «всегда» подходит к концу. Но с Чимином оно, кажется, обрело новое начало. Талантливо подделанный пропуск и занесённое в списки фальшивое имя обеспечило доступ к аукциону быстро и без нервов. Юнги действительно постарался сделать так, чтобы все поверили в настоящего, существующего бизнесмена Ямадзаки Тайске. Сколько ему понадобилось времени, чтобы так грамотно обвести всех вокруг пальца? Новый поток мыслей разбивается с ударом аукционного стукача. Лицитатор торжественно вскрикнул: — Продано! Чонгук ненароком чувствует, как его душит ворот водолазки, и как можно незаметнее оттягивает его пальцами, при этом внешне держась крепче гранита, но внутри дрожа осиновым листом. Ещё немного, и Юнги выключит свет. Сейчас? Или через секунду? — Гравюра Гюстава Доре «Сиеста» отправляется своему новому владельцу. Чонгук подавляет в себе желание позвать Юнги – ему сейчас лучше не мешать. Да и чем тот сможет его успокоить? Чонгук знает почти наперёд то, что скажет Мин: «У тебя получится. Это необходимо нам обоим». И будет прав. Он всего лишь должен дать ему знать, когда вынесут картину, и тогда всё начнётся. Внимательная слежка за сценой плодов не приносит – туда ставят другой экземпляр. Всё это начинает тянуться будто днями, неделями, а то и годами. Успокойся, Чонгук. Ты уже проходил через это, сосредоточься. Голова вдруг встаёт на место. Неопределённо, ещё слегка пошатываясь, но стойко выносит тревогу. Время для паники у него ещё будет позже, но только не сейчас. — Я уверен, сегодня Ким будет идти до конца, – перешептывались двое мужчин через два места от Чонгука. – Он давно себе к рукам хочет прибрать Франса Хальса. Один был выше, с золотыми часами на запястье, а второй полнее и с усами. Тот, что второй, ответил: — Намджун всегда был упёртым. Даже там, где не нужно. На кой ему сдалась эта малюсенькая картина? Её даже видно нормально не будет. — Он о великом размышляет чаще, чем моргает. «Не в размере смысл». Философ, – с усмешкой выплюнул высокий так, будто это было оскорблением. Эти двое напомнили Чонгуку тех дворовых задир, в которых слов было больше, чем мыслей. Но важно сейчас другое – они говорили о человеке, который, по-видимому, был серьезно нацелен на ту же картину, что должен подменить Чон. Упрямый, значит. Это даже к лучшему – тем дольше получится тянуть торги. Телефон тихо вибрирует в кармане, и Чонгук сразу реагирует, отвлекаясь на экран. «Чонгук, как дела? На сегодня у меня больше нет работы, так что я могу привезти тебе перекусить» Джин, как всегда, беспокоится, и от этого внутри медленно теплеет и крепнет уверенность. Он не должен забывать, ради кого делает всё это. «Спасибо, не нужно. Отдохни. Я скоро буду» При условии, что прямо отсюда Чонгук не отправится за решетку, конечно. Он пускает нервный смешок и прячет телефон. А молоток стучит снова. Продано. Чонгук следит за сценой внимательно. На место продажи выносят небольшой кейс, аккуратно, обращаясь как с особо ценным товаром, ставят на стол, и открывают. Это он. Маленький портрет Шревелиуса. Чонгуку кажется, что его копия, спрятанная под пиджаком, начала тихо дышать в желании тоже занять элитное место под светом, под взглядами, под первой вскинутой рукой, а затем ещё несколькими. — Она здесь, – едва слышно даёт знать Чонгук в наушник и тоже поднимает руку. — Отлично, – шипит в ответ через секунду, – а теперь дай мне время. Стартовая цена резко отличалась от предыдущих экземпляров – Чонгук бы назвал эту цифру «огромная сумма долларов». Не успел лицитатор досчитать до двух, как человек впереди, первым вскинувший руку, показывает три пальца, давая понять, что поднимает цену. Конкуренты после такого завышения резко передумали оспаривать, никто не поднимал руки. Только Чонгук. Сумма увеличивалась, но человека впереди это не смущало. — Не отдаст, – шепнул усатый своему высокому напарнику. Чонгук догадался быстро – тот самый Ким Намджун. Мужчина впереди, упрямо поднимающий руку, в сиреневом костюме, его пепельные волосы были уложены просто и со вкусом. Этот человек действительно пришел сюда просто забрать картину, несмотря ни на что, и, похоже, Юнги знал об этом. Знал о потенциальном, на редкость упрямом покупателе, который после покупки уже не расстанется с ней. О да, Юнги не мог не знать. Что ещё можно было подразумевать под «тянуть торги»? — Ну удачи, Чонгук, – усмехнулся он. Ему тоже предстояла непростая задача – выключить свет во всём огромном здании и приперчить сигнализацией для создания небольшой шумихи было задачей почти невыполнимой. Но только не для Мина Юнги. Может, Гук и назвал его дешевым шоуменом, но как раз за таким будут следить в последнюю очередь. Сейчас, находясь в другом конце здания, Юнги курировал небольшое представление с помощью своих подчинённых. Наушник тихо зашелестел. — Юнги, ещё немного и я куплю эту чёртову картину. — Это не страшно, страшно будет, если её купит тот, против кого ты сейчас торгуешься. Мин медленно прогуливался вдоль выставочной стены, насколько мог талантливо делая вид, что искренне любуется картинами. И у него получалось это, потому что он действительно успевал любоваться. Это называется многозадачность. Стоило всего раз глянуть в телефон, чтобы уже в следующее мгновение, без промедления дать Чонгуку сигнал. — Отключаю свет через пять секунд. Готовься. Чонгуку кажется, что он на самом деле был готов с самого начала. Он случайно встретился с этим упрямым Кимом взглядами, и тут, пожалуй, Юнги был не прав – будет действительно страшно, если Намджун эту картину не купит. Пять. Чонгук не менее упёрто смотрит в чужие глаза и поднимает руку снова. Четыре. — Какая напряжённая у нас сегодня схватка, – смеётся лицитатор, и это подхватывают несколько участников из зала. Три. Ким не уступает, показывая четыре пальца. Отсчёт Юнги смешивается с отсчётом аукциониста. Два. Показалось, или Намджун как-то слишком пристально смотрит? Во всяком случае, Ким наконец отворачивается, будучи уверенный в том, что Чонгук руку больше не поднимет. Он только ждёт удара молотка, уверенный в себе. Один. Стукач не успевает, всё погружается во тьму, эхом разносится сигнализация в дальних залах. Кто-то вскакивает с мест, суетится, и лишь для одного Чонгука вместе с темнотой наступает густая тишина. Аукционный зал исчезает, вместе с людьми, вместе с картинами, с целым зданием сворачивается до размеров одной маленькой комнаты. В воздухе расплывается едва уловимый аромат фруктового чая и лимона. Мыслями Чонгук оказывается дома, когда Джин держал его за руку за секунду до того, как выключить свет. Тишина каменеет. — Ты здесь? – опасливым шепотом. — Ну конечно, – сразу откликается Джин, сжимая его руку крепче, обозначая своё присутствие всеми возможными способами. — Хочешь, спою? После его короткого смеха снова наступает тишина, и с каждым мгновением вокруг всё кажется более опустошенным и заброшенным. Чонгук не понимает, куда смотрит. — Тебе страшно? В случае Чонгука страх – это не то, что можно высказать на словах. Это чувство необъяснимое настолько же, насколько оно сильное, сдавливает грудь крепким жгутом, заставляя задыхаться, путает мысли, подменяет факты, толкает в затылок и по итогу выливается лишь в одно – обезумевшее желание поскорее оказаться в другом месте, в безопасности. Чонгук резко оборачивается – за его спиной хлопнула дверь, он готов поклясться. — Ты это слышал? — Что слышал? – Джин не понимает. Потому что не боится. Часы стучат над головой как Дамоклов меч, отбивая приговор с каждой секундой. Разве он не слышит этого? Разве не слышит, как по коридору кто-то идёт? Эти шаги отчётливые, они не могут казаться. — Чонгук? Он не отвечает, отмахиваясь от вопросов как от назойливых мух, жмурясь, будто собственная темнота спасёт от той, что снаружи. Дыхание всё тяжелее. — Чонгук, я рядом, – Джин берёт вторую его руку и разворачивает к себе. – И никуда не денусь. Мы находимся в твоей комнате, и ты можешь выйти отсюда, когда захочешь. Однако он мотает головой. — Нет. Всё хорошо. Всё хорошо, – то ли отвечает, то ли успокаивает сам себя. В тот момент воспоминания сыграли с ним шутку, но злую ли, если между тиканьем часов ему послышался голос другой. Это не Джин. — Кажется, из-за дождя вырубили электричество. Чонгук прислушался, всё казалось слишком реальным. — Что? Он слышит Чимина. — Придётся посидеть без света. Не переживай, я рядом. Он слышит только Чимина. Потому что остальные звуки растворяются. Он слышит Чимина и тот день, когда им пришлось сидеть вдвоём без электричества из-за сильной бури, развернувшейся за окном. Это была осень одиннадцать лет назад, дом тётки, и в ту ночь, как и в большинство других, она была у своих подруг. — Слышишь какой ливень? – Чимин смеялся тогда и был очень близко. – Не волнуйся, я спрячу тебя от него. Но Чонгук всегда любил дождь. Почему перестал? — Просто слушай меня, и всё будет хорошо. Отвечать призрачному голосу было страшно, а он всё звал. — Слышишь, Чонгук? Чонгук? Чонгук! Тьма рассасывается в секунду, резкая вспышка света пугает его. Этот свет не слепит – аварийный, мерцающий красноватый подтон. Переполох из людей мечется встревоженным роем между сидений, аукцион было принято приостановить. Чонгук не сразу понимает, где он, первым, что он слышит – голос в наушнике. — Чонгук! – Юнги уже натурально рычит, не в силах дозваться. — Да? Облегчённый выдох вовсе не дарит облегчения самому Чону. — Ответь, картина у тебя? — Да. — Я жду в восемнадцатом зале. Наваждение спадает. Чонгук всё ещё сидит на своём месте, дрожь в теле уже так просто не унять, остаётся попытаться нормализовать дыхание. Ему бы было куда спокойнее, если бы под тканью пиджака грудь не грел оригинал портрета. Кажется, в самый важный момент у Чонгука включился автопилот, потому что как у него получилось сделать это он не понимает до сих пор. Иногда так случалось и с повседневными делами – пока голова занята, руки просто делают то, что хорошо умеют. Подделка Шревелиуса смотрела на него со своего пьедестала, гордая тем, что наконец она в центре внимания. Её закрыли в кейс и унесли со сцены до устранения неполадок в здании. Больше здесь задерживаться смысла нет. Чонгук кинул последний взгляд в сторону Ким Намджуна, но так и не увидел его лица. Он прошел два зала на пути к самому дальнему, в глаза бросается одинокая собачка Гойи, тревожно подсвеченная красным, взгляд сам рефлекторно пытается найти Чимина, почуяв его близость. И находит. Фигура в белом стоит в центре соседнего зала, в аварийном свете Чимин кажется почти угрожающим, но только не для Чонгука. Потому что на него он смотрит без какого-либо предупреждения – лишь с поддержкой и лёгкой улыбкой на губах. Он не подходит и даже не разворачивается, и Чонгук благодарен ему за это, иначе бы вряд ли смог уйти. Сейчас его ждёт Юнги, но они ещё обязательно встретятся.