Ancora

11 лет назад

Тени листвы плавали по улицам, их гонял лёгкий июльский ветер и не дарил ни капли спасительной прохлады. Чонгук пытался удержать страницы своего альбома, пока те выскальзывали из-под пальцев. Между ними пестрили наброски. В конце концов, помогла прищепка, которую пришлось позаимствовать с чужой веревки. С претензией к возврату, разумеется. Если ветер утихнет. Юнги опирался спиной на стену переулка, где сегодня они сидели только вдвоём, и смотрел вверх, на ленивые, ослепительно-белые облака. Те неторопливо ползли по небу, на ходу переменяясь в разные формы, сливаясь в одну большую подушку и снова распадаясь на несколько маленьких клубков. Юнги выпустил навстречу небесным китам облако своего горького дыма, задумавшись о том, что когда-нибудь эти два явления, может, и встретятся. В руке он ловко подкинул широкую кисть, не задумавшись о последствиях, и те сразу же разрослись белыми пятнами краски на его джинсах. Испачкаться не так страшно, как обратить на это внимание в самый неподходящий момент. И Юнги не обращал, сейчас он был занят новым сеансом вандализма – заполнял скучные стены-полотна огромными белыми китами. И он мог поклясться, что они двигались, точно так же нерасторопно, вдоль домов и крыш, плыли. Возможно, причиной этого движения было не наличие плавников, а травка в косяке, но какая к черту разница? — Плывут, – подтвердил подошедший со спины Чонгук. – Но куда? — Не мне решать. Юнги закусывает сигарету, делая последние штрихи прозрачным пыльно-голубым, закладывая тени в широкий китовый хвост. Чонгук чем дальше отходил, тем больше видел, наклоняя голову набок, чтобы проследить, куда стремятся эти белые гиганты. К небу, ну конечно. К своим сородичам. — Ты дашь им название? — Не знаю. У меня с этим не очень. Подсобишь? — «Путь домой». Чонгук опустил взгляд в свой альбом. Там были киты поменьше, и такая же небольшая копия Юнги с кистью. Чонгуку нравилось, как он создавал, и об этом говорила каждая линия эскиза, не такая аккуратная, как на зарисовках с Чимином, а характерная лишь Юнги. — У тебя они тоже живые, – сказал ему Мин, заглянув в альбом, он всегда это говорил. Но сейчас добавил еще кое-что. — Живые, но несвободные. Это заставило Чонгука увидеть не только эскиз, но и то, насколько он точно сосредоточен в листе. Без права на чужой взгляд. — Долго собираешься прятаться в своих альбомах? Стоило посмотреть на Юнги, сразу становился заметным его поплывший взгляд и подрагивающие пальцы, но говорил он совершенно серьезно. Этим и вызвал непонимание. — Чем тебя не устраивает мой альбом? — Да не о том я. Собираешься стать узнаваемым художником, но никому не показываешься? Чонгук с сомнением повёл плечом, отводя взгляд на вазу с белыми ирисами, которая ютилась на подоконнике чужого дома. Он обращал на них внимание почти всё время, что был тут, и искренне считал, что фиолетовые смотрелись бы лучше. Но потом он снова рассмотрел маленькие живые линии на бумаге в альбоме, обдумывая слова Юнги. Рисовал бы он, если бы никто никогда этого не знал? Определенно да. Но хочет ли он, чтобы его работы никогда не видели свет, оставаясь запертыми, а, то есть – лишь для него? Нет. Может быть, сам он сторонится чужих глаз, боится осуждения, боится критики, но его рисунки, если они живые, наверное, этого не заслужили. — Картина рождается заново в глазах каждого смотрящего. А тут, – Юнги бесцеремонно тычет пальцем в страницы, – они умрут. — И что ты предлагаешь? Порисовать на стене? Юнги пропускает затяжку и щелкает пальцами, подкидывая чёлку друга со лба. — Ловишь на лету. — Я никогда не делал этого. Если узнает отец… — А ты не оставляй следов. — Огромный рисунок на стене, это, по-твоему, не след? — След – это твой автограф на ней. Чонгук вскидывает брови, до этого нахмуренные, и переосмысливает затею. Юнги прав – если никто не узнает, что это сделал он, Чонгук, то и бояться нечего. Так все будут в плюсе. Теперь идея кажется слишком заманчивой, чтобы её не воплотить. Юнги, одобрительно хмыкая, сдвигает банки краски в кучу, инструменты и кисти ссыпает в свою сумку. — Пошли, подыщем тебе стену. Энтузиазм и предвкушение растут с каждым пройденным переулком. Но как только Чонгук останавливается перед широкой белой стеной, всё осыпается на землю и в страхе забивается под асфальт. Он расставляет краски перед одиноким «холстом» медленно, осторожно, будто ловушку перед диким зверем, не спуская глаз, но и не глядя слишком продолжительно. Боялся спугнуть самого себя. Узкая кисть зажата в руке, и последние толики желания сделать это каким-то чудом цепляются именно за неё. Руки у Чонгука смелее, чем голова. С чего начать? — Я даже не вижу её границ, – тихо говорит Чонгук и чувствует, как сам становится ещё меньше. — Нахуй они тебе? – фырчит Юнги в отдалении, уже заняв место в первых рядах, на ступеньке. – Работа сама себе обозначит границы. Твоё дело начать, а не загонять её в клетку. — Ты что-нибудь слышал о композиции? — Рисуй, блять! Умничать пришел, что ли? – Юнги кидает в него маленькую гальку, и та бесшумно стукается о плечо Чона. – Это называется современное искусство. — И в чём отличие? В отсутствии правил? – нарочно занудствует Чонгук. Его другу не мешало бы усвоить несколько художественных установок. Полёт мысли и свобода руки – это, конечно, хорошо, но чтобы ломать правила, нужно их знать. — Не совсем, – задумчиво тянет тот. Пока Юнги думал, как сформулировать свои мысли, Чонгук одним взглядом провёл на стене невидимые границы, за которые выходить, конечно, можно, но фокус работы будет сосредоточен в их пределах. Глаза его подводили редко. — Современное искусство – не искусство, что изображает, а то, которое, знаешь, являет художника. Чонгук слушает, голос друга становится приятным фоновым сопровождением. Тот умел разглагольствовать. На стену ложатся первые несмелые штрихи полусухой кистью, обозначая силуэт, форму и движение. Он всегда рисовал лишь то, что видит, но сейчас перед ним был лишь «холст» и то, что внутри него самого. — Да, висят картины. Но, может, это не его картины, а подделки, а может это сто копий всего с одним подлинником. А может, всё это часть одного большого перфоманса, когда он начнёт их сжигать. Чонгуку впервые приходится делать несколько шагов в сторону, чтобы продолжить работу. Он тащит чей-то старый табурет, чтобы подняться выше и наметить большие глаза, тянет руку вверх – волосы и цветы в них. Рождается неповторимое ощущение простора. Так, должно быть, чувствуется полёт птицы. — Когда приходишь на выставку, надо смотреть на личность художника, понимаешь? Как он себя ведёт? Чем он назначил быть своим работам? Может, они – всего лишь часть его художественной деятельности… Чонгук замечает, как пачкаются его пальцы в порыве увлечённости, но сейчас это не кажется ему чем-то страшным. Подушечки скользят по нарисованному лицу, оставляя разводы краски. След, который никто не расшифрует. — А может, это часть проекта длинной в десять лет. Юнги впервые видит его таким. Либо влияние травки, либо у Чонгука действительно, по-настоящему сейчас горят глаза. Горит он сам – в одном сплошном потоке вдохновения и незнакомой до этого момента смелости. — Современное искусство – это автопортрет без лиц, – говорит Мин уже тише и откидывается на свои руки. Чонгук в своём мире, без домов и их крыш, без улиц, без машин, фонарных столбов и светофоров. Значит, по словам Юнги, сейчас он «являет себя»? Эта мысль будоражила и отдавалась лёгким покалыванием в животе. Поперечные вспышки на секунду останавливали руку. А правильно ли он делает? С другой стороны, никто не узнает. Все это время, что он провел здесь, свидетелем ему был только Юнги. Никто не должен узнать. — Хулиганы! Вы что творите?! Задремавший Юнги подскочил на месте, оглядываясь по сторонам и, как на кол, натыкаясь на злой взгляд пожилой женщины, которая быстрым шагом приближалась к ним, не бросая пакетов с продуктами. — А вот и издержки современного искусства, – Юнги хватает свою сумку. – Эй! Сваливаем! Но Чонгук не уходит. Более того, даже не отвлекается. — Эй, ты че, рехнулся?! Юнги друга не бросает, но оборонительную стойку принимает, вжимая голову в плечи от летящих в них обоих пререканий со стороны женщины, которые сам Чонгук терпеливо выдерживает. Но вдруг оставляет несколько мазков наверху, спускается с табуретки и отходит на несколько шагов назад. — Вандалы малолетние! Где ваши родители? Вы почему портите чужие дома? Как вам только не стыдно? Запыхавшись, женщина подходит ближе, и тогда волей-неволей тоже смотрит на рисунок на стене. Вместе с её удивлённым вздохом звучит и шелест пакетов, которые она выпускает из рук. Когда-то белая стена теперь была перекрыта. Молодое лицо девушки, которая с надеждой смотрела вверх, сложив руки у груди из страха и непозволительной храбрости сделать то, чего она желает. Она смотрит в небо, по длинным золотым волосам разливаются бутоны цветов, и всю её, нетронутую и осторожную, обрамляют в немой защите вереницы узоров, небрежных, на скорую руку, как и она сама. Чонгук поворачивается на звук укатывающихся по ступенькам апельсинов и стремится на помощь. — Извините, тётушка. Но она не реагирует, только медленно, рефлекторно кивает, глядя на девушку на стене. Вместе с ней на неё смотрел и Чонгук. Этой картине ещё далеко до своего завершения, но и продолжать её кажется уже не таким уж и важным. Ведь смысл был в том, чтобы начать. Девушка не просила быть законченной, она сама же этого боялась, прячась в волосах, оставаясь в зародыше. И, может, когда-нибудь придёт время, чтобы её закончить. Юнги обходит женщину, чтобы в случае чего им не перепало, и помогает Чонгуку собрать продукты обратно в пакеты. Он бы предпочел оставить их в стороне и всё же смыться, но почему-то они вдвоём возвращаются к стене, чтобы ещё раз взглянуть на девственно-напуганное лицо.

***

наше время

— Прикинь, тогда эта тётенька предложила Чонгуку украсить её стену во внутреннем дворе. — То есть, Вы выбрали его, потому что он украшает бабушкам стены у клумбы? – Ёнсу непоколебимо перебирал документы в папке, сидя подле водителя. Они покинули место преступления незамедлительно. Их сегодняшний трофей хранился под надёжной охраной, в кейсе, под боком у Юнги. А Чонгук, сидевший рядом, успел немного задремать, и сейчас его грудь монотонно вздымалась. Это всё его, похоже, здорово утомило. Да и вряд ли он спал этой ночью. Мин пнул кресло Ёнсу выразительно, но так, чтобы не разбудить друга. В своём возмущении, как всегда, отчётлив. — Я выбрал его потому, что знаю. Чонгук многое может, только ему нужен толчок. Он посмотрел на Чона, который никак не реагировал на их диалог уже минут десять. Его волосы рассыпались и наполовину прятали лицо, руки, что до этого всё время подрагивали, сейчас покоились на таких же смирных коленях. Юнги было жаль, что потенциал Чонгука ему пришлось раскрывать в такой афере. Но после такого ему точно уже ничего не будет страшно. — Слишком уж он любит сидеть в своей коробочке. Усмешка тронула губы, проснулись воспоминания, и Юнги достал сигарету, неторопливо затягиваясь, смакуя. Мысли медленно варились, прогоняя перед закрытыми глазами отрывки одиннадцатилетней давности. — Многое с ним случилось в прошлом, – сказал он скорее сам себе, потому что Хвана это мало интересовало. Чонгук чует терпкий запах сквозь сон и морщит нос, приоткрывая дрогнувшие в пробуждении ресницы. — Ишь какой чуткий, – хмыкнул Юнги, открывая окно и выпуская дым наружу. Он высунул руку, и сам, скинув шляпу, решил глотнуть свежего воздуха. Но знакомый силуэт в боковом зеркале его авто не дал расслабиться надолго. Чонгук не сразу понимает, где он, но сознание возвращается всегда быстро. Сознание с сырыми следами воспоминаний. Желание лишиться памяти или хотя бы найти свои наушники медленно возвращаются, но Чон лишь вздыхает, не поддаваясь. Он сможет расслабиться дома. — Юнги, где мы… Юнги? Мин притих, глядя в окно, его кошачьи глаза зорко следили за двумя чёрными машинами, преследующими позади. Тихо и ненавязчиво, но очень цепко. Хлопок ладони по водительскому креслу выходит сам собой. — За нами хвост. Следи за дорогой. А ты, Чонгук, береги кейс. Чонгук хмурится, в груди разливается слабый поток адреналина. В машине играет расслабляющий джаз, но атмосфера всё равно становится напряжённой, сгущается. Немое, неуловимое ощущение опасности. — Кто? — Да есть тут птички. — Юнги. Мин встречается с твёрдым взглядом Чонгука, и понимает, что рассказать всё же придётся. Они вроде как теперь сообщники? Искреннее нежелание впутывать друга ещё больше борется с чувством «предупреждён, значит вооружен». И второе под давлением чужого взгляда всё же побеждает. — В подполье совсем другая конкуренция. Здесь, знаешь ли, поблажек не дают, больше чужих, чем своих. И эти называют себя Грачами. Они чужаки для всех. У них нет союзников, а судя по их упрямству, и не будет. Юнги усмехается, наблюдая, как Чонгук внимательно впитывает информацию. Как перед экзаменом, боже правый. — Они предпочитают красть краденое, считай, прямо из рук у нас. Правят на дорогах, так что мы здесь как на ладони. Прицепились же, клещи поганые. Расклад звучал скверно. Чонгук заметил, что Юнги даже начал более нервно курить, фокусируя взгляд на зеркале заднего вида. Почему-то казалось, что он знает, что делать. — Мы позволим им себя вести? — Велика вероятность, что впереди перекрытие. Очень уж уверенно и спокойно они нас ведут, – Юнги смеётся, стряхивая с сигареты пепел. – Обычно налетают как саранча, и пиши пропало. Ни машины, ни наживы, хорошо если сам уцелел. — И почему в этот раз они решили поступить необычно? Уже сталкивался с ними? — Вроде того. Юнги покачивает головой неопределённо, и от внимания Чонгука это не уходит. Следовало ожидать, что Мин эти одиннадцать лет времени зря не терял, но с каждым разом Чонгук всё больше и больше убеждался в том, что перед ним совершенно другой человек. Это пугало. Это заставляло в полной мере ощущать ход времени снова. Было бы это таковым, если бы сам Чонгук изменился хотя бы на толику? — Сворачивай, – резко командует Мин, и машина в ту же секунду изворачивается змеёй, ныряя во дворы. За секунду до того, как их таранит чёрный внедорожник, несущийся впереди. Чонгук хватается за кейс, врезаясь в дверцу на повороте, и широкая тень внедорожника, который мог бы перевернуть их небольшую машину, проносится перед ним на долю секунды. Чонгук, пожалуй, запомнит этот угрожающий взгляд фар на всю жизнь. Они едва успели. Как Юнги узнал? — Веди во дворы. У них с поворотами плохо, зато на прямой догонят без проблем. — Откуда ты знаешь столько? – Чонгук оглядывается. За ними в поворот врываются сразу две машины. Как хищные вороны под покровом сумерек, которые будут преследовать до конца, не оставят ни секунды, чтобы осознать, в какой опасности ты на самом деле. Водителей за тонированными стёклами было не разглядеть, и создавалось ощущение, что эти безликие машины живые, сами по себе. Юнги в который раз отвечать не спешит. Делает быструю затяжку и смотрит в лобовое стекло азартно, как на любимое шоу. — Гони, гони, гони. — Может просто не стоило брать именно эту машину, босс?! – рычит Ёнсу, доставая пистолет и прижимая тот к плечу на случай, если придётся «расчищать дорогу». — Не смей наговаривать на мою пташку! Я ни за что её не променяю на какую-нибудь рухлядь только ради того, чтобы мою задницу не узнавали на дорогах. — Это третий раз за месяц. В следующий я просто вышвырну вас из машины и отдам им на растерзание. — И кто тогда будет по ночам целовать твою мамочку? Перепалка заканчивается предупреждающим щелчком предохранителя. Хван Ёнсу. Когда Чонгук познакомился с ним после аукциона, он долго пытался найти в нём хоть что-то схожее с тем сутулым подростком со стрижкой под «ёжик», который докучал им всё детство. Равно как и его характер теперь. Юнги в этом человеке уверен, они ведут себя скорее даже как друзья, которые, несмотря на всю ругань, прикроют друг другу спины. Они мухой пролетают по узким улицам, едва не встретившись с носом нескольких чёрных стервятников, что намеревались перекрыть дорогу. Водитель слушал чёткие указания Юнги, а тот хоть и не был за рулём, ему это и не требовалось – он всецело управлял машиной. Именно сейчас Чонгук почувствовал себя снова чужим. Погоня, кража, оружие – всё это ему совершенно чуждо, и от этого он бесполезен здесь. Эта мысль давила на подсознание, выталкивая наружу желание сделать хоть что-то, помочь. Попробовать влиться в происходящее. Беречь кейс. Он мог лишь это. Вжиматься в спинку, обхватив обеими руками их «трофей», ради которого всё сейчас приобретало такой изворот. Звучат первые выстрелы, разрывая мысли в клочья. Чонгук рефлекторно прижимается ниже, и Юнги следует его примеру. — Не дай бог они повредят мне машину, – причитает Юнги и щелчком пальцев выкидывает окурок в окно. Астон Мартин виляет во дворах, поднимая переполох среди людей, и в конце концов выплёвывается на оживлённую машинами дорогу. Чёрный хвост всё следует за ними. — К железной дороге, – новая команда. До этого предупреждающие выстрелы меняют свой характер – теперь Грачи стреляют в упор, и одна пуля царапает заднюю фару. — Ён, давай, – шипит Юнги, одним быстрым движением оголяя оружие и высовываясь в окно. Ёнсу повторяет за ним, и в несколько выстрелов они вынуждают преследователей замедлиться. Чонгук наблюдает за этим в немом оцепенении, через зеркала заднего вида. Чёрные легковушки отдаляются, не рискуют, но что-то не даёт покоя. Впереди железная дорога, горят красные огни, шлагбаум медленно опускается, отгораживая от приближающегося поезда. Чонгук крутит песочные часики, всего несколько песчинок скользят туда-сюда как беспокойный рой. Что-то не так. Их отпугнул поезд? Выстрелы? Вот так просто? Несколько минут назад Грачи не боялись идти на таран. — Юнги, – тихо зовёт Чонгук, внутри рождается недавняя картинка. Сзади нет ни одного внедорожника. — Юнги, впереди! Через секунду после вскрика Чонгука на дорогу вываливается чёрная тень, она перекрывает красные огни и несётся на них. Юнги успевает лишь повернуться, а Ёнсу – выстрелить. Всё происходит за ничтожное мгновение, и внедорожник с несколькими отверстиями в лобовом сходит с дистанции, собирая небольшую аварию из машин, которые ещё не успели разъехаться по сторонам. Но Чонгук уже не замечает этого. Астон Мартин сносит шлагбаумы, врываясь в оглушающий гул поезда, который только каким-то чудом не царапает юркий зад автомобиля. Они резко тормозят у обочины, разворачиваясь на 180, и уезжают совершенно в другом направлении, теряясь среди машин и перекрёстков. Требуется несколько минут, чтобы найти место, где они могут притормозить. Всё это время в салоне царит тишина. — Блять! – громко ругается Юнги, вываливаясь из машины и вспоминая все существующие маты. А потом выдавая громкий восторженный возглас и расправляя руки в стороны, как будто только что выиграл куш. Чонгук медленно выходит к нему, оставляя кейс внутри. Он так крепко сжимал его, что теперь его отсутствие ощущается как потерянная конечность. — Только не говори, что тебе понравилось, Юнги. — Конечно, ему понравилось. Посмотри, он же чокнутый на голову, – недовольно доносится со стороны Ёнсу, который высовывается в окно, затягиваясь. — Мог бы хоть минуту не бухтеть, – по-кошачьи шипит Мин, пока Чонгук не придавливает его голову шляпой, перекрывая обзор. — Ты обязан мне всё объяснить, Юнги, – всё ещё с легкой отдышкой настаивает Чон. Он явно недооценил то, чем занимается его друг на самом деле. И уверенность в том, что это был первый и последний раз, окончательно в нём укрепилась. Видел бы это Джин… — Да чёрт с тобой! Но сначала мне нужно выпить. Адреналин бурлит в груди у них обоих, и только поэтому Чонгук, не замечая усталости, без промедления соглашается.

***

На город уже легла холодная ночь, сквозь тучи пробивались первые звезды, но их быстро затягивало обратно, сегодня украшать небо им было не суждено. Алкоголь грел кровь и позволял ненадолго забыть о весенней прохладе. Поначалу все отмечали удачное завершение операции внутри, Чонгук и Юнги на удивление выпили не так уж и много, и в конце концов отделились от основной массы торжества, уединившись на крыльце «Джексона». Благо, вещи Чонгука они додумались взять с собой, так что теперь, переодевшись в свою привычную чёрную мешковатость и перекинув через плечо свой рюкзак, было как нельзя лучше. Он снова казался газетной вырезкой на яркой картине Босха. — Что, прямо ни разу? – Юнги опирался на свои колени, в недоумении наклонив голову. Чонгуку остаётся только усмехнуться и кивнуть, потягивая пиво из бутылки и пытаясь выцепить вкрапления ночных светил в густых облаках. — Что тебя так удивляет? — Да брось! Как можно за 25 лет ни с кем не поцеловаться? — Во время секса не обязательно целоваться. Если ты вдруг не знал. Юнги цокает и красочно закатывает глаза, не в силах передать своё потрясение ещё ярче. — Поцелуи, друг мой любезный, придают сексу и-з-ю-м-и-н-к-у, – с расстановкой высказал он. – Ты просто не пробовал. И Чонгук с улыбкой брал во внимание, наблюдая, как далеко зайдёт возмущение друга. Пока тот не наклонился к нему в опасной близости, хлопая ресницами. — Хочешь, научу? В нос ударил запах виски с неясными примесями, влажные губы Юнги причмокнули, и Чонгук готов был поклясться, что тот говорит серьёзно. Мешать выпивку с травкой ему явно не следовало. — Не думаю, что мне когда-нибудь пригодятся твои уроки, – шикнул Чон, терпеливо отодвигаясь на добрых пол метра. — Так и умрёшь поцелуйным девственником. Стыдно, Гу, стыдно. И для кого ты себя бережёшь? После этого вопроса алкоголь перестал ласкать нутро, обжигая глотку. В самом деле… уже и не для кого. Холод осознания пробирается под одежду, кусает костяшки, заставляя отодвинуть бутылку и спрятать руки за пазуху. Чонгук никогда не задумывался о том, что целоваться с кем-то другим ему просто не хочется. Это уже давно не дело принципа, если вообще было им когда-то. Юнги ляпнул не подумав, и даже не понял этого. Но он пьян, и с него взятки гладки. Мысли приходят сам собой, когда Чонгук решает, как сменить тему, пока это не зашло куда подальше. — Ты так и не сказал, откуда столько знаешь о Грачах. После небольшой паузы звучит усмешка, и Юнги расслабленно откидывается на руки. — Думаешь, я с самого начала себя так поднял? Перебивался чем приходилось, и так бездумно залетел к этим стервятникам. Опыт не из самых лучших, да и не люблю я работать на кого-то. Жесткие правила и нудные все, никакого веселья. Не то что у меня, а? — И поэтому решил уйти? – Чонгук лёг подбородком на колени, задумчиво разглядывая ступеньки и перебирая пальцами подвеску на запястье. Удивительным рассказ Юнги не был, и всё же представить его, рискующего собой на дорогах, было сложно. Теперь он не тот человек, который действует в лоб. — Скорее, сбежать. Уйти оттуда сложно. И теперь они периодически устраивают мне кошки-мышки. — И долго они за тобой гоняются? — Года три, не меньше. Но им не светит меня поймать. — Почему ты решил пойти этим путём, Юнги? Вопрос ставит Мина в недолгий тупик. Это скорее короткая пауза на воспоминания, чем затруднения в ответе. — Честным путём можно заработать себе, разве что, на дешевую могилку. Я понял это быстро, считай, как только отца инфаркт схватил. Мы тогда были в Японии, кажется. Чонгук помнил, как Юнги уезжал из Кореи. Это случилось в том же году, одиннадцать лет назад, в середине осени. Его отец часто менял места работы, и в этот раз он уехал вместе с сыном в другую страну, и они потеряли с Чонгуком связь. — У меня знаешь, что осталось? Только мои 19 лет и ни шиша за пазухой. Может, в каком-то смысле я был не прав, но знаешь, за всё это совесть меня до сих пор не терзает. Дают – бери, не дают – отбери. И держи покрепче. Мин фыркнул, перебирая на пальцах кольца, что по наблюдениям Чонгука делал редко. Тот период в его жизни действительно был переломным. После долгого молчания он привалился к Чону полубоком и внезапно спросил: — Ты уверен, что не хочешь присоединиться ко мне? Откроешь для себя новые горизонты. И Чонгук долго думал об этом, задолго до этого вопроса, можно сказать, ещё с момента их встречи в ресторане. И он понял, что не готов рисковать ни своей свободой, ни безопасностью своих близких. Может быть, Юнги прав, и жизнь бывает скупа на подачки, и всё же есть люди, которым удаётся достичь чего-то без воровства. Для Чонгука это была лишь вынужденная мера, но никак не цель на всю оставшуюся жизнь. Как и сказал Юнги – однажды вляпавшись, потом вечно ходить с грязными руками и оглядываться. — Я уверен. Это не то, чего я бы хотел. И, надеюсь, мне больше не придётся об этом даже задумываться. — Я тоже надеюсь, Гу. Чонгук смотрит вверх, и звёзд не видно уже совсем, а шею щекочут непослушные кудри Юнги. Они снова замолкают на несколько долгих минут, и порыв ветра вскидывает их одежду и волосы, заставляя ёжиться и кутаться. Мин, несмотря на погоду, достаёт новую сигарету и уже пускает сизый дым по губам. На белой коже легко проявлялись покраснения от холода – на аккуратном кончике носа, ушах и пальцах расцвёл румянец. Глаза от ветра почти слезились у обоих, но они всё равно не спешили возвращаться внутрь. — Будь осторожен с Чимином. Звучит тихо, невзначай со стороны Юнги, перед тем как он снова затягивается. Что это вообще значит? И почему сейчас? Внутри отдаётся лёгкий укол опасения, это чувство такое, будто озвучили его собственные мысли, спрятанные в подсознании. Но Чонгук быстро душит его, не оборачиваясь на Юнги. В самом деле, его друг просто пьян. — Что ты имеешь в виду? — Вы с ним сегодня мило общались. Я знаю, очаровательные глазки и всё такое, но не верь им. Когда Мин начинает звучать серьезно, с губ Чонгука срывается лишь ироничная усмешка. — Не хочу выдёргивать тебя из алкогольного забвения, но напомню, что Чимин наш общий друг, Юнги. О чём ты говоришь? Вести серьезный диалог с человеком, чей зрелый рассудок атакован мало того, что алкоголем, так ещё и наркотиками, кажется несуразным занятием. — Ты сам настоял на нашей встрече, а теперь говоришь мне осторожничать. — Не умничай. Вы бы всё равно встретились, – тихо рычит Юнги, понимая, что тут его явно не воспринимают. — И хорошо, что это случилось под моим контролем, – уже тише бурчит он, нервно присасываясь к сигарете. Вот только это Чонгуку уже совсем не нравится. Он резко смотрит на Мина, пытаясь понять, до какой степени тот осознаёт, что несёт. Про какой контроль речь, про какую опасность, если они фактически спали в одной кровати? — Это не тот Пак Чимин, которого ты знал раньше, – громко отрезает Юнги, кривя губы в бесполезности спорить с Чонгуком. Он отрицал сказанное всем своим нутром, и сейчас, когда дёрнулся от чужого крика как от пулевого выстрела, его глаза только потемнели. — Что ты вообще знаешь о нём, если говоришь такое? Юнги подавляет в себе ответный вопрос. Что знает сам Чонгук? Ни черта он не знает. — Думаешь, человек за одиннадцать лет не мог измениться? — За девять лет и три месяца. Чонгук обнимает свои плечи, прячась совсем не от холода. — Значит, он не уехал тогда, – усмехается Мин, раздавливая сигарету о ступеньку. К сожалению, одной ему не хватило. Чонгук не говорит больше ничего, они снова сбегают от неприятного разговора к звёздам, но их на небе так и не появляется. Юнги жаль, что ему приходится подвергать друга сомнениям. Может быть, это напрасно, и хорошо, если так и окажется. — Прости. Рекомендую быть начеку, не более. Воспринимай как заботу. — Я запомню. Чонгук не уверен, что хочет пользоваться такими рекомендациями. Может, Чимин и изменился, но у самого Юнги изменений произошло куда больше. Не ему решать, кому можно верить, не в этой ситуации. — Вот и славно – Юнги меняется в лице моментально, улыбаясь на одну сторону, и заглядывает на циферблат наручных часов. — Слушай, а Джин волноваться не будет? Чонгук редко забывает следить за временем, но сейчас именно такой момент. Он уже давно должен быть дома, он же обещал. Рука сама тянется к телефону, проверяя уведомления. Джин не звонил. Уснул? — Ты прав, мне пора. Чонгук поднимается, и Юнги вскакивает вслед за ним, пошатываясь так, будто под ногами земля стала шаром. Чон оперативно ловит его под локоть, и недоумённо вскидывает бровь от прозвучавшего после предложения: — Давай подброшу? — Шутишь? Ты в стельку, и твой водитель тоже. — Да я даже так вожу лучше многих. Хочешь сальто? Оп! – Юнги становится в подготовительную позу, но его останавливают и под ручку уводят к двери в клуб. Звучит целый аккомпанемент недовольства, а Чонгук только смеётся, качая головой и чувствуя себя родителем. — Давай сегодня обойдёмся без травм. Первые капли разбиваются прямо под ногами, и когда Чонгук чувствует настырный дождь в волосах, ускоряет шаг, по привычке вытряхивая влагу из прядей и выискивая, где спрятаться. Но его окликают, и приходится остановиться. — Я позвоню тебе сразу, как получу деньги! Не будешь брать трубку – приеду лично. Звучало угрожающе, но Чонгук только с благодарностью кивнул, получая кивок в ответ. — Приезжай. Джин тебя ждёт. Дождь усиливался, и пришлось снова доставать зонт.

***

Время утекало с бешеной скоростью, стоило снова углубиться в работу. Иногда, когда Джин поднимал голову спустя несколько часов, он замечал, что солнце уже давно село, и появлялось ощущение, что прошло несколько дней. Ощущение какой-то неумолимой потери. Работа сегодня не ладилась. Он потянулся за тряпкой, но по итогу на полу оказался стакан с кистями, а заодно с ними улетел и шпатель, громыхая как проклятый. — Зараза! – Джин выругался на улетевшие предметы, но всё-таки вытер руки от штукатурки. За окном раздалось карканье, а потом и тихий стук дождя, который очень быстро перерос в настоящий ливень. Джин уже пытался работать под музыку или хотя бы аудиокнигу, но каждый раз это больше отвлекало, чем помогало сосредоточиться, и он искренне не понимал, как это делает Чонгук – несколько дел сразу. И при этом продолжал выглядеть таким вечно задумчивым и отстранённым, будто внутри его головы происходит совсем другая жизнь, а тело продолжает выполнять повседневные дела по привычке. Джин долго смотрел на своё отражение в окне и со словами «какой кошмар» принялся тереть покрасневшие глаза под очками. Сегодня он почти полдня занимался просмотром новых вакансий работы и объявлений по жилью, но пока что это не дало особо никаких результатов. Что Джин умеет хорошо делать, помимо как реставрации, которой занимался буквально всю жизнь? Да ничего! Ничего он не умеет, а то, что умеет, не приносит почти никакой пользы! У него вообще есть шанс научиться чему-то новому за эти две недели? Джин тёр своё лицо и думал обо всём снова, но в конце концов сдался и клюнул в стол, мыча, потому что ударился лбом прямо об угол палитры. Это катастрофа. Что было непривычно сейчас, так это отсутствие тиканья часов, а оно и не мудрено – показывают два часа дня, в то время как за окном близится полночь. Встали. Вот и выяснилось, в чём проблема. Джин с измученным вздохом поднялся, в секунду осознавая, как у него затекли все конечности. Да что ж это такое! Он потянулся, разминаясь, и одновременно проклинал всё вокруг. Нужно поменять батарейки. Когда часы стоят, это к беде. А эти что-то совсем ходить уже перестали, стареют. И всё-таки Джин исправно заводит их и протирает циферблат каждый божий раз. Как и сейчас, забравшись на стул и сняв их со стены, только, видимо, слишком сильно дёрнув, потому что изношенный гвоздик вылетает со своего места и, минуя макушку Джина, исчезает на шкафу. Нет, это точно из-за стоячих часов. Будь они неладны… Приходится искать на ощупь, покуда это самый высокий шкаф, на нём даже пыль протиралась примерно никогда. Вместо гвоздика Джин нащупывает что-то другое, больше, и сразу тянет к себе, снимая и чихая от прилетевшей пыли, а заодно по полу гремит и пропавший гвоздь. Небольшая продолговатая коробка, похожая на обувную. В таких обычно хранят нитки или старые журналы, и здесь тоже что-то было. Эту коробку он никогда не видел, и любопытство оказалось сильнее. Закончив с часами (от греха подальше), Джин соскочил со стула и понёс коробку на диван, по пути её протирая. Так много пыли, похоже, её не трогали очень давно. В их доме что, спрятаны сокровища? Она не подписана, никаких пометок, абсолютно безликое чёрное хранилище. Становится даже жутковато, но всё ещё не останавливает от того, чтобы открыть. Что ж, никаких ожиданий не оправдывается – внутри нет ни бомбы, ни сокровищ. Зато куча непонятных вещей. Это выглядит как капсула времени, но при этом совсем не старая. Первое знакомое, что попадается на глаза, это несколько небольших блокнотов, сложенных стопкой. Джин узнаёт их, потому что видел не раз – это альбомы Чонгука. Он рисовал в них всё детство, но здесь явно не все… Где остальное? Их сохранил здесь Виен? Джин берёт один из них, последний, который видел у Чонгука одиннадцать лет назад, и с интересом перелистывает. Это слишком яркое прикосновение к прошлому, как можно такое прятать? Внутри заполнены все станицы, там эскизы, листы с засохшей краской, которые выполняли роль палитры, и ещё несколько вклеек, вроде счастливых билетов на электричку, чеков и этикеток от любимого чая и жвачки. Всё внутри было живым, и до сих пор держало в себе запах того времени, и сейчас, изъятое из заточения, оно сделало жадный глоток свежего воздуха. Это – эскизы с Чимином, тут он с кошкой, на соседней странице – у моста. Такой похожий на себя. Такой, какой есть. Джин почти слышит, как тот смеётся. После него следует вереница из быстрых зарисовок птиц, цветов, книжных полок и картин. Несколько из этих небольших работ кажутся другими, будто их рисовал не Чонгук. У них совсем иной характер. Листая дальше, Джин вспоминает, кому принадлежали те «непохожие наброски». Их автор улыбается со страниц своей широкой квадратной улыбкой, глупо морща нос, будто пытался напугать своим оскалом. На других – загадочно стоит спиной. Ещё показывает руки, все десять пальцев. Джин закрывает альбом. Он помнит, что это последние заполненные в нём страницы. В груди появляется странный осадок, хотя его эпицентр уже давно известен. Человек, который когда-то так внезапно исчез однажды, сейчас чудится таким родным и близким. И всё это из-за рисунков, которые пропахли прошлым. Альбомы, получив заслуженное внимание, уходят на диван. А это…это фонарик? Обычный желтый фонарь, и в нём уже села батарейка. Он то здесь зачем? И это…фотоплёнка! Джин разворачивает её как свиток, пытаясь под светом лампы рассмотреть кадры, но те слишком мелкие, видно плохо. Нужно найти старый плёночный фотоаппарат, и тогда получится посмотреть. Пока что – в сторону. Копаться в коробке становится всё занимательнее. Это и впрямь похоже на сокровища. Стопка писем, крепко перевязанных бечёвкой, выглядят очень романтично, но всё же личное, так что смотреть было бы неправильно. Самое верхнее письмо выглядит пострадавшим, оно было порвано, а потом заботливо склеено скотчем, подписи были размыты из когда-то влажных капель, будто то побывало под дождём. Скорее всего, это тоже принадлежит Чонгуку, и с этим сам Джин тоже был печально знаком. Общались письмами они часто, похоже, в этом был какой-то свой шарм. Под раненым письмом торчит фотография-полароид, и её получается аккуратно вытащить из тисков. Она в точно таком же состоянии – заботливо «перебинтована». На ней Чонгук, и похоже, что во время снимка он рисовал, но в последний момент заметил фотографа, поэтому его лицо выглядело немного смешно – обескураженные оленьи глаза, приоткрытые губы и чёрная чёлка, закрывающая брови. Сзади снимка, вместо подписи или даты, чёрным маркером выведено сердечко. Джин быстро прячет фото, чувствуя лёгкую панику. Это точно не для его глаз. Стопка писем составляет компанию альбомам, они как давно старые знакомые, сменившие обстановку впервые за много лет. Когда Джин видит обрывок листка, не сразу замечает на нём номер телефона, но решив, что он за столько лет уже просто перестал принадлежать своему владельцу, откладывает в сторону. А вот следующую фотографию Джин видел, она была гораздо старше всего остального, и на ней был изображён совсем маленький Чонгук, лет пяти на вид. И рядом с ним – Чон Дживон, его отец. Они сидели на кухне в их квартире в Инчхоне, в которой вырос сам Чонгук, только там был старый ремонт. На столе стояла тарелка с аппетитно нарезанным арбузом. Дживон был одет по-домашнему, смотрел в камеру так, будто фотографироваться его всё-таки заставили, но улыбался, а Гук повторял его улыбку – сдержанную, с несмело поднятым взглядом больших чёрных глаз. Они были очень разными, Джин знает, что Гу пошел в маму, на момент этого снимка она ещё была жива. И больше их совместных фотографий он не видел, это была первая и как будто последняя. На обороте – дата. 29 августа. День рождения Чонгука. Всё остальное в коробке больше напоминало мусор, но Джин прикусил язык, потому что всё это, должно быть, было важным. Сухоцветы, истлевшие и разбросанные по коробке как дохлая моль, придавали содержимому неуловимый запах смерти. Несколько монет, белая резинка для волос, сломанная пополам кисточка… Венок, когда-то сплетённый из ромашек, но сейчас больше напоминающий погребальный. Это принято оставить в коробке и трогать как можно меньше, чтобы не раскрошить хрупкие воспоминания ещё сильнее. За окном бьёт по небу гроза, и дождь усиливается, запуская через узкую щель форточки мартовский холод, тревожа листы бумаги на столе, штору, и неведомой силой заставляя свет мигать. И часы вроде шли, а ощущение неминуемой беды витало в воздухе, не угасало, как полумёртвое пламя растаявшей свечи. Джин закрыл окно, переживая за ставни, и вернулся к коробке, которая издалека напоминала гроб. То, что показалось ему связкой ключей, оказалось отмычками, сделанными из самых разных предметов, включая шпильку и скрепку. Каждого по одному на всякий случай. Он мог лишь предполагать, для чего они, потому что Чонгук никогда не рассказывал ему, как именно уходил от домашнего ареста. Последним, что осталось в коробке помимо мелочей, это увесистый газетный свёрток. Джин сомневался, стоит ли смотреть, но всё же распаковал. Аккуратно, беспокоясь, что внутри тоже может оказаться что-то хрупкое, но там лишь видеокассета. И единственная подпись на ней это «с днём рождения». Её он видит в первый раз. Может быть, это одна из их записей, где они поздравляли Чонгука? Хотя, вообще-то, они часто дурачились с камерой Виен просто так. Старенький проигрыватель ещё на ходу, Джин убирает с него пыль и аккуратно вставляет кассету, обещая себе, что в случае чего сразу её выключит. Чонгук точно его убьёт. Немного удивительно, но кассета оказывается исправна и спустя столько лет всё ещё способна показывать содержимое. Первые секунды происходят в темноте с чьим-то кашлем на фоне, но после этого Джин понимает, что это не их баловство с камерой. На телевизоре мелькают выцветшие фиолетовые волосы и неловкая улыбка. Та самая, с набросков в альбоме. Те самые руки, которые рисовали «непохожих птиц». Тот самый, с кем «часто общались письмами». Тот самый, кто однажды внезапно исчез, но сейчас выглядел таким близким и родным. Ким Тэхён. Здесь ему, кажется, 15? Джин помнил его именно таким. Внутри свернулся комок, зудящий под лёгкими о неправильности происходящего. — Это Ким Тэхён. Сегодня двадцать четвёртое августа…кажется? Да. Это запись для тебя, Чонгук. Ему было неловко, он постоянно дёргал ворот футболки, и это было видеть страннее всего. Уверенный и дерзкий Ким Тэхён, с которым опасалась спорить даже банда Ёна, который всегда знал, что делает, но сейчас… Сейчас был таким беззащитным. В его голосе узнавался итальянский акцент, он говорил что-то ещё, но Джин быстро выключил проигрыватель, стараясь пересилить чувство ностальгии и сдержать обещание. Однако минутное наваждение о солнечном прошлом спало, и быстро вернулись воспоминания о реальном. О том, что было с Чонгуком… Важно ли это сейчас? Должно быть, нет, ведь давно пережито, но осадок упрямо не исчезал. Всё же, Тэхёну лучше оставаться в газетном свёртке, спрятанным в коробку высоко на книжном шкафу. Так будет лучше для всех. Джин задумывается на несколько минут, и щелчок дверного замка в этот момент звучит громче грозы. Кажется, холодеют даже кончики пальцев. Это Чонгук. Сам не успевая понять, что делает, Джин вскакивает с места и со скоростью света прячет все вещи в коробку. Альбомы, фотографии, отмычки, письма, всё-всё-всё, вплоть до газеты. Ему кажется, что чего-то не хватает, но коробка уже стоит на шкафу, а в гостиную заходит Чонгук, отряхивая зонт. Он шмыгает покрасневшим носом и смотрит на Джина, который в свою очередь пялится на него, а потом чует запах спиртного. — Ты что, выпил? Не то чтобы Чонгук не может, просто это казалось крайне редким явлением. — Да, немного… У коллеги был день рождения, поэтому задержался. Чонгук понимает, что никогда не врал Джину, но с каких пор это делать стало так легко? — Это же отлично! А я как раз закончил работать. Джин выглядит рассеянным, не знает, куда деть руки, и Чонгук смотрит на него ещё долго, почему-то испытующе, и зачем-то принюхивается, ощущая в воздухе знакомый аромат… Чего? Будто сухих цветов. И на глаза – пресловутая картина рыжего мальчика. «Какого чёрта снова пялишься? Что я тебе сделал, что ты так на меня смотришь?» Чонгук точно свихнулся. Разговаривает со своими же галлюцинациями. Стоп, этот звук… — Ты снова завёл часы? — Ну да, ты же знаешь, не могу работать в тишине. Напряжённо как-то, а так вроде и жизнь вокруг есть. А что? Только Чонгук спросил не для того, чтобы услышать ответ. Вопрос как-то сам собой образовался. И сейчас он считал тики, один за другим, шаг за шагом. Взгляд сам падает на верхушку шкафа, и долго что-то выискивает в тёмной широкой щели под потолком, убеждаясь, что не найдут, ведь надёжно спрятано. И даже не подозревая, что кое-чего теперь там все-таки не хватает. — Ничего. Я, наверное, пойду спать. В комнату Чонгук не заходит, он в ней скрывается, наконец, делая выдох, выпуская наружу всё, что копилось весь этот день. Зажигается настольная лампа. Дверь – на щеколду. Единственная дверь в доме помимо санузла, которую можно запереть, и это была прихоть Чонгука. В голове стоит тиканье часов, хотя по-настоящему этого уже и не слышно. Он садится прямо на пол, у двери, прибиваясь к ней спиной и откидывая назад голову. Приходится буквально заставить себя расслабиться, потому что ещё немного, и его стошнит от напряжения. Комната плывёт, кажется, пол уезжает в сторону, всё медленно переворачивается, растворяется в пространстве и ненадолго перестаёт существовать. Чонгук с трудом открывает глаза, в голове пусто. Его чёрный, с пятнами сухой краски, рюкзак, стоит у стены, и они со своим хозяином слишком похожи. Внутри хранится всё, что редко показывается наружу. Джин не раз говорил, что рюкзак износился и его уже давно пора сменить. Зачем? На стене от лёгкого сквозняка покачиваются эскизы. То, что Чонгук начал делать для Лин Бина. Наброски вышли хорошо, но как это будет выглядеть на большом формате… Стоит начать, чтобы узнать. Стоит согласовать зарисовки… стоит ещё много чего сделать. Зеркало, занимающее всю поверхность дверцы шкафа, будто портал в другое измерение, тем не менее являет Чонгуку его собственное лицо. Выражение безучастности и смертельной усталости от существования. Как давно он стал таким? Когда ему в последний раз по-настоящему чего-то хотелось? Уж точно не сейчас. Сейчас… было бы неплохо, если бы это «сейчас» длилось вечно. Было бы неплохо остаться неподвижным, в беспамятстве, в онемелости, в пустотелой пустотелости. Как же хочется спать.

***

11 лет назад

Ему нужно быть как можно тише. Ему нужно быть незаметным, на несколько секунд раствориться в воздухе, обратиться в пыль. Когда уходишь из дома вопреки запрету, не думаешь о последствиях, в мыслях только одно – оказаться на свободе. Чонгук ругает себя за очередную глупость. Он должен был быть в своей комнате с самого утра, и что теперь? Крадётся как вор в собственном доме, когда на улице уже давно осели сумерки. И у него есть всего минута, чтобы… — Где ты был? Кувалда по сердцу, и то падает в пятки вместе с душой. Он научился закрывать дверь так, будто та была сделана из ваты. Научился обходить скрипучие половицы. Научился не шоркать обувью, разуваясь. Но спрятать свой терпкий запах страха так и не смог. — Я спрашиваю, где ты был, Чонгук? – уже громче, твёрже. Очередной замах. Отец выходит из кухни, свет оттуда бьёт ему в спину, и тёмная фигура возвышается в коридоре как приговор. И страх только разрастается, заставляя бросить последнее оружие в виде рюкзака на пол, сдаться, смириться с очередным поражением, ответить: — Гулял, – тихо, себе под нос. Чонгук не знает, что выдумать, а сказать слишком громко правду, значило самого себя предать. — Громче. Кто учил тебя мямлить? Вот только он прекрасно всё слышал. Чонгук знает, что слышал, тогда зачем заставляет повторять? Чтобы самого себя предать. Никто не сможет наказать нас лучше, чем мы сами. — Я гулял. — Ты гулял, – звучит на выдохе быстрее, чем он успевает договорить последнюю букву. – Ты гулял, хотя я сказал тебе в моё отсутствие дом не покидать. Где попало не шляться. Каблуки начищенных туфель стучат по полу, отец подходит, разрушая вокруг себя неприступный барьер из мрака, становится под свет. — И с кем попало. Или я не прав, Чонгук? Ответь мне. Он смотрит сверху вниз с таким выражением, будто его попытался надурить дешевый клоун. С насмешкой и без намёка улыбки. Давая понять сразу – за такое всегда следует наказание. Он заглаживает свои, как всегда, правильно уложенные волосы, проходится пальцами по гладко выбритому лицу. Его рубашка снова ослепительно белая, будто на ту грязь вообще не ложилась. — Я знаю. Но сегодня была хорошая погода… И я решил, что почитать на свежем воздухе… — Хватит вранья. С кем ты был? Чонгук зря начал. Он чувствовал себя с каждым заданным вопросом всё меньше и меньше, таким, что при случае поместится в спичечный коробок. — Снова со своими дружками. Смотри на меня, когда я с тобой говорю. И Чонгук поднял взгляд быстрее, чем до него дошло сказанное. Он не хотел смотреть, но что ему оставалось? Отец скрестил руки на груди, желваки на его лице играли, а взгляд был таким…разочарованным? Они были слишком разными, а он так хотел, чтобы сын был похож на него. Чтобы приходил домой только в чистой одежде, не пачкая её краской, чтобы не опаздывал, чтобы слушался, чтобы мог за себя постоять. — С тех пор, как ты повадился с ними, ведёшь себя отвратительно. Пропускаешь учёбу, испортил успеваемость. Сбегаешь из дома. Лжёшь своему отцу. В голове слова отдаются тяжёлым ударом колокола. Отец не кричал почти никогда, и ему это было не нужно, потому что всё, что бы он не сказал, давило к полу. — Считаешь нормой такое поведение теперь? Так, значит, ты собрался заслужить моё доверие? Шляясь с этими дворовыми щенками, собирая мусор по подворотням и употребляя неизвестно что. На них ты решил променять меня? — Да что ты можешь вообще о них знать?! Любой человек, придави его слишком сильно, обездвижь, начнёт кричать. И осознает, что показал свою слабость, слишком поздно. — Теперь повышаешь на меня голос. Чудесно, Чонгук. И это пока я стараюсь делать твою жизнь лучше. Днями работаю, чтобы ты ни в чём не нуждался. Что я знаю о них? А что знаешь о них ты? Отец присаживается перед ним, и Чонгук рефлекторно отшатывается. Он снова говорит это всё… — Они бросят тебя сразу, как только им станет неудобно. — Это не так. Не говори так. — И твоё поганое рисование отвлекает тебя от действительно важных вещей. — Каких к чёрту важных вещей? Чонгук икает от испуга, когда крепкая отцовская рука хватает его за подбородок, заставляя захлопнуться. — Не смей говорить со мной в таком тоне. Пока я твой отец, ты будешь слушать меня. И это так. Это действительно так, вот только понимание остаётся на подсознании, в то время как всё остальное нутро яростно сопротивляется, не даёт отцу себя обнимать, вырывается из его рук, хочет уйти, хочет спрятаться. — Ты не понимаешь, что всё это ради тебя, – отец хватает его крепче. Он, конечно, сильнее, и его руки вокруг хрупкого Чонгука кажутся тисками. — И если не поймёшь сам, я заставлю тебя это понять. В одиночестве думается куда лучше, правда? И нутро замирает, зараженное животным страхом. Оно больше не сопротивляется. Пусть всё, что угодно, но только не это. — Прости. Я понял. — А мне кажется, недостаточно хорошо. Рука хватает тонкое запястье Чонгука и тянет его вверх, когда отец выпрямляется. Нет, нет, нет. — Нет. Я обещаю, пап, я всё понял. Всё, что угодно, только не это. Чонгук поднимает свой рюкзак. Это – самое ценное, что есть у него. Внутри – весь он. И поэтому… — Держи. Прости меня. Прости, что сбежал, – старается не мямлить, и в итоге запинается только больше, сдавливая в себе слёзы последними остатками силы воли. — Прости, что обманул. Так больше не будет. Отец бы никогда не поверил ему, не будь в его руке добровольно протянутая жертва. Этот рюкзак Чонгук не менял никогда, он впитал в себя краску, дождь и слёзы, он хранил в себе всё. Сначала потому, что было не жалко, ведь он уже довольно потрёпанный, и от тюбиков акрила и масла внутри ему ничего не будет. А теперь там хранилось и то, что показывать было просто нельзя. Либо он отдаст себя добровольно, либо отберут силой, и за это же он получит наказание. Чонгук давно усвоил урок. Жертву принимают, но запястье остаётся в тисках. Последнее, что звучит от отца в тишине дома: — Ты очень расстроил меня, сын. Он отпускает, а Чонгук, будто на невидимом поводке, всё равно не уходит. — Можно я пойду в свою комнату? — Можно. Я позову тебя к ужину. В комнату он не заходит, он в ней скрывается. Но он всё еще не в безопасности. Зажигается настольная лампа. Его спальня большая, даже слишком, хотя бы потому, что у него почти нет вещей. Вещей, которые бы действительно принадлежали Чонгуку. Чисто заправленная кровать, учебники, выстроенные ровными рядами на полках, книги. Даже высокий шкаф с одеждой, там всегда был порядок из светлых рубашек, кремовых жилетов и коричневых брюк. Вот только всё это было не его. Как будто чьё-то другое. Единственное своё сейчас стояло где-то там, за дверью, в кладовке. И будет получено только за хорошее поведение. Чонгук садится прямо у своей двери, подпирая её, потому что щеколда была только с внешней стороны. Он стянул с себя грязную толстовку, оставшись в серой, длинной не по размеру футболке. На плечи наваливается усталость. Над головой назойливо тикают часы, это начинает раздражать, и он зло открывает уставшие глаза, глядя на циферблат как на врага. Всё вокруг без остановки бесит его. Даже собственное участившееся дыхание, плотно сжатые губы, кулаки… Да пошло оно к чёрту. Пусть пропадёт всё. В бессильной злости он хватает толстовку и безобразным комом швыряет в сторону кровати. Этого мало. Он хочет встать, хочет разнести здесь всё, но голос за дверью останавливает этот порыв. Это голос отца. Чонгук садится обратно и непроизвольно прислушивается, откидываясь на дверь. Там разговор по телефону. Что-то по работе, судя по тону отца. Из контекста понятно становится сразу – по «другой работе». Если бы звонили из галереи, где он работал администратором, никто не упоминал бы в разговоре оружие. Завуалированно, конечно, но и Чонгук дураком не был. Наверное, он действительно поступил очень плохо сегодня. И всё это на самом деле заслужил. Его папа много работает, а Чонгук даже не потрудился спросить, как у него дела, даже не заметил, что тот так и не переоделся в домашнюю одежду. И то, каким уставшим у отца был взгляд. Гнев сходит, его место занимает смертельная усталость, и Гук сам не замечает, как проваливается в неглубокую дрёму. Мысли лениво переваливаются в умирающем разуме, перемешиваясь в кашу, растворяясь в густой, липкий туман. И только получается утонуть в нём, как сон разбивают о стену большим шлепком. Дверь открывается, и Чонгук падает назад, не успевая поймать равновесие и стукаясь об пол затылком. Перед глазами – ботинки отца. — В чём дело? Спишь на полу? Встань. Ответить на это и нечего, Чонгук поднимается с пола и даже не осмеливается потереть ушибленный затылок. — Почему не отвечаешь, когда я тебя зову? – звучит спокойно, Дживон треплет сына по волосам и хлопает по затылку, проявляя ласку хоть и грубую, но на другую не способен. — Не слышал. Задремал случайно. — Завтра мне нужно будет уехать на пару дней. Я оставлю продукты, дверь запру. Надеюсь, ты понимаешь, что теперь наказан. — Опять уезжаешь? – Чонгук не удивлён, отца часто не бывает дома. — Это проблема? Кажется, тебе есть чем заняться, я видел список заданий к школе. И давно пора прибраться в квартире. Да, это тон, не допускающий споров и непослушания. Но Чонгук хмуро смотрит на отца снизу вверх, получая от того лишь вскинутую бровь. — Ты сам виноват в том, что получаешь наказания. — Но… — Я прошу тебя выполнить такую простую просьбу, Чонгук. Ты не можешь помочь мне? Эта твоя благодарность? Внутри отзывается укол вины. — Нет… Прости. Я всё сделаю. — Так-то лучше. Тон снисходительный, Дживон никогда не перехваливает сына. И сейчас, хлопнув его по спине, толкает в сторону кухни. — Иди и поешь. Питался целый день невесть чем. До накрытого стола его сопровождают как на эшафот, и Чонгук чувствует отца всей спиной, вместе с мерно преследующими шагами. На ужин его любимый суп со свининой, так отец показывал свою любовь. Как умел. Только аппетита почему-то не было. Зато внизу живота поселилось тревожное чувство. Необходимость кое-что сделать. Ещё одна неконтролируемая глупость. И пока Дживон не уходит в кабинет, приходится впихнуть в себя несколько ложек супа, для убедительности заедая закусками и рисом. Но стоило остаться на кухне одному и дождаться тишины из кабинета, Чонгук забывает о еде и мышью соскальзывает со стула. Он идёт к кладовке. Её не успели запереть, и рюкзак ожидаемо оказывается внутри. В груди бешеной птицей мечется страх, заставляя оборачиваться, прислушиваться, затаиться. Приходится воровать свои же вещи. Но Чонгуку нужно не много – всего лишь спасательная связка отмычек. Опять. Не думает о последствиях. В мыслях только одно – оказаться на свободе. И потом он снова пожалеет о том, что ушел. Или он всегда жалеет лишь о том, что вернулся?