Ancora

Чонгук запоздало понял, что происходящее вокруг – далеко не сон. Хотя, если подумать, он уже почти не отличал одно от другого. Запах пороха и крови смешались в одно, к горлу подступала тошнота, выстрелы забивали ушную раковину, но всё это равным счётом не выводило Гука из забвения. Он погружался только глубже. — Шесть…семь… Щелчок. Перед глазами в обратной перемотке пронеслось произошедшее. Где он? Всё ещё на складе. Началась перестрелка. Пятно крови на рубашке Чимина разрасталось. После этого – запах дождя в старой квартире. Остального Чонгук не помнил. — Восемь… Щелчок. Осознание вынырнуло из-под толстого слоя воды. Всё тело Чона дрожало, но он этого, как и прежде, не выдавал, нависая над Чимином, что считал патроны в своём оружии. По всей видимости, они были в противоположном конце второго зала. Выстрелы были редкими и далеко, несмотря на то что эхо разлеталось по всему помещению. Самообладание вернулось, а внутри так и оставалась ярко-красным гореть всего одна задача – защитить Чимина. Чонгук не опускал взгляд, и так зная, что увидит только кровь. Он был готов благодарить всех богов за то, что ошибся – Чимина ранили не в живот, а лишь задели бок. — Идём, – командует он, умело игнорируя ранение, но Чонгук непреклонно держит его в капкане своих рук. — Ты никуда не идёшь. У тебя кровь. — Просто царапина, – шипит в ответ на это Пак, поднимая голову и выныривая из-под Чонгука, хватая того за руку. Его взгляд непривычно холодный и убедительный, оттого, наверное, все пререкания остаются неозвученными. Чимин точно знает, что делать. Чонгук держит его крепко, замечая, что рука у того даже не вспотела, но была очень холодной, почти мраморной. Они уходят ещё дальше, в зал с большими контейнерами, здесь же другой, второй выход со склада. И здесь ещё тише, меньше света, а оранжевые железные ящики почему-то не вызывают доверия. Чон мотнул головой, убирая растрепавшиеся волосы с лица, и только крепче схватил чужую руку, когда Чимин свистнул двум охранникам. Хотя, правильнее бы было сказать – наёмникам. — Оставляю его на вас. За каждую царапину на нём ответите. Тело пробрало холодом. Чонгук заранее знал, как поведёт себя Чимин. И заранее решил, что не согласен. — Ты не пойдешь туда. Я не могу тебя отпустить. Внутри всё неожиданно кипит, и Чон тянется к другу, понимая, что будет спорить до последнего, если придётся. И по-прежнему не опускает взгляд на его неидеально белую рубашку. — Чонгук, – вздыхает Чимин, и тот готов услышать что угодно, кроме того, что слышит в итоге. — Всё, что я хочу сейчас – это больше никогда тебя не потерять. Я хочу защитить так, как умею. Ты только позволь мне сделать это, хорошо? Он быстро целует замершего Чонгука в лоб, аккуратно высвобождая свою руку, в последний раз кидает взгляд на наёмников и снова – на большие чёрные глаза. Вот она, единственная слабость Чимина. — Оставайся здесь. Единственная маленькая слабость в двух бездонных зрачках. Слабость, из-за которой он готов допускать ошибки. И в то же время, слабость, ради которой он не боится рисковать. Прямо как сейчас. Полностью игнорируя резкую боль со стороны раны, которая пульсирует от каждого шага, Чимин возвращается ко входу в первый зал. Здесь уже всё кишит чужаками, точно тараканами. Завидя свою цель на поле брани, они взрываются свистом и меняют направление пушек. Своих удаётся вычленить быстро благодаря чёрному облачению. — В каком зале оружие? – спрашивает Пак у одного из старших наёмников, проскользнув между выстрелами за бетонную колонну. — В третьем, босс. Но вряд ли эти псы в курсе наших поставок. Шальная пуля свистит над головой, сбивая со стены бетонную крошку. — Они в курсе. Именно за этим и прибежали. Это их последний шанс ухватить себе хоть что-то и смыться с концами. Отправь людей ко второму выходу. Приказ выполняют незамедлительно, и Чимин покидает укрытие, возводя пистолет и выпуская всего одну пулю, и ту – точно в голову. Он не запоминает лица, тем более – имена, ему вовсе неважно, как много человек он убьёт сегодня. Главное – не оставить живым никого. Человеческая жизнь крайне хрупкая штука, и, если кто-то будет разбрасываться шансами, которые предоставляет им Чимин, они пожалеют быстрее, чем поймут это. Ты не заслужил того, что не умеешь ценить. А ценишь ровно настолько, насколько это тебе нужно. Щёку царапает чужой выстрел, за это Чимин делает два – точнее предыдущего. Человек, который гуляет между линиями огня, смеет зарекаться о цене жизни. Вот только эти люди ему не конкуренты. В этом их разница. Они пришли умирать, а он – убивать. На пол падают ещё трое, прежде чем Пак успевает добраться до нового укрытия. Выстрелы гремят по коробкам. А внутри – полотна с картинами. Они берут удар на себя, пока он дополняет магазин оружия. Тихие шаги со спины – попытка взять врасплох. Неудачная. Чимин направляет дуло в сторону, ожидая появление врага в зоне его видимости. В это же время со стороны второго зала раздаётся крик. — Они зашли со второго выхода! И вот снова. Слабость, придающая сил и одновременно сводящая ноги в коленях. А ещё – рождающая внутри бесконтрольный взрыв, который не выливается наружу только чудом. Как только Чимин видит появившегося из-за стеллажа мужчину, выпускает в него сразу несколько пуль, не считая, хотя тот был мёртв уже после первой. И срывается с места. В зале с контейнерами, на первый взгляд, творится полный переполох. Однако, на самом деле это вовсе не так. Это страх дорисовывает ему лишних людей, лишние выстрелы, движения и шум, потому что он не находит взглядом Чонгука. Это же и заставляет его двинуться в гущу, отключив всякий, надуманный кем-то, инстинкт самосохранения. Кто-то из своих тянет его за плечо, укрывая за контейнером. — Хватайте его и уходим. Пак за него трясётся как за мешок с золотом. Чимин поворачивается на возглас как дикий олень на свет фар, и в голове снова загорается только одно и вполне очевидное. Не теряя ни мгновения, он двигается к источнику чужого приказа, и очень скоро, вынырнув из-за железного ящика, видит его. Чонгук прижат к стене, и в его щеку упёрт автомат. Глаза дикие, напуганные, но он сопротивляется, вырывая свою руку из чужой хватки и наотмашь пробивая кулаком вооружённому в челюсть. Тот на секунду теряется, а после замахивается прикладом. Этого Чон не замечает – его чёрные бусины глаз уже приклеены к Чимину, и это к лучшему. От его внимания уходит то, как точная пуля пробивает затылок мужчины, в мгновение отбирая очередную жизнь. На его лицо и чёрные волосы брызгает липкая кровь, но даже от этого почему-то уже не страшно. Перед глазами успела пронестись целая история, но Чонгук видит только его, взбалмошного, дикого и опасного, с испепеляющим многотонным взглядом и ювелирно зачёсанными назад волосами. Чимин только что спас его. Но сам не подходит. Будто опасается выпачкать его ещё больше, заражая запахом пороха. Он стоит в отдалении, но чувство такое, что на самом деле совсем близко. Как бетонная стена, окольцевавшая Чонгука и замкнувшаяся за спиной, теперь оберегающая его от всего в этом мире. Что важнее – способная уберечь. Он смотрел на сильную фигуру и бесконечно верил в это. Чимин уходит, по-волчьи оглядываясь вокруг, чтобы убедиться в отсутствии угрозы. Безжалостно стреляет ещё и ещё, и на пол падают новые тела, пока выстрелы в здании, наконец, не прекращаются. Чонгук смотрит вниз и узнаёт в убитом мужчине того самого, кто стоял впереди на улице и говорил за всех. Эти люди сдались. Они опускали оружие, потеряв своего главу. А, впрочем, и не только это – их осталось мало, и лучшее, что они могли предпринять, это сдаться. Двое попытались бежать и были без раздумий убиты в спину. А Чонгук всё смотрел на мраморный силуэт Чимина и пытался понять, насколько может быть страшно сдаться такому человеку. — Соберите их всех в этом зале и не спускайте глаз, – распорядился он, отбрасывая свой пистолет на пол и трогая раненый бок. Кровь успела потемнеть, потеря была большой, но Чимин всё ещё держался на ногах. Чонгук подходит к нему осторожно, будто это может как-то потревожить его рану. Он ничего не говорит, протягивая к другу руку, но тот успевает первым. Делает быстрый шаг на встречу, прижимаясь, с невидимым сожалением обвивает его шею руками. И получает аккуратные объятия в ответ, обходящие рану на поясе. Они долго молчат, не замечая движения вокруг. Молчат, слушая сердцебиения друг друга и горячее дыхание. Рядом с Чонгуком Чимин становится очень горячим. — Кто были эти люди? — Шавки, – резко бросает Чимин. – Не волнуйся об этом. — Они ранили тебя, и ты предлагаешь не волноваться? – Чонгук отвечает хмуро, склоняя голову к мягким волосам и зарываясь в них носом. У шеи слышит тихий выдох. — Обычная кучка наёмников, с которыми я расторг все договоры. — Они что-то кричали про полицию? — Уверены, что я их сдал. Вот только попались они по собственной глупости. На душе остаётся неприятный осадок. Опасения подтвердились. — Значит, ты, как и Юнги… — Не сравнивай нас. У него свои дела, у меня – свои. Помнишь? И мы не пересекаемся. Но я разочаровал тебя? Чонгук затрудняется ответить, что чувствует. — Конечно, я понимаю, – тихо говорит Чимин, опаляя кожу дыханием. – Разочаровал. В памяти вдруг всплывают упавшие на пол изуродованные холсты. Но он уже ошибся насчёт Юнги, что, если и Чимина ему судить рано? — Я думаю, у тебя есть причина поступать так. И ты потом обязательно расскажешь мне её. Но сейчас я хочу сказать, что меня беспокоит лишь одно – твоя жизнь. Потому что произошедшее сегодня не впервые, ведь так? Чимин улыбается и сразу же заходится кашлем, хватаясь за бок, и морщится от боли. Чонгук моментально подхватывает его и держит крепче, не давая даже пошатнуться. — Тебе нужен врач. — Мои люди смогут оказать мне помощь. Наёмники свели всех нарушителей к стене, заставляя сидеть на коленях с руками за головой. Десяток огнестрельных были нацелены прямо на них. Чонгук сглотнул, наблюдая. — Ты убьёшь их? — Они пришли на мою территорию и будут наказаны. Замечая тень смущения на чужом лице, Чимин с улыбкой вздыхает и поворачивает его к себе, прижимая к щеке ладонь и размазывая капли уже подсохшей крови. — Главное, что ты в порядке. А о них не думай. Они о тебе не думали. – он неохотно отстраняется от его крепких плеч, отходя к чёрным силуэтам наёмников и давая указания, а после снова обращаясь к Чонгуку. — Иди в машину, тебя отвезут ко мне, приведёшь себя в порядок. Я позже тебе позвоню. Чонгук нахмурился, не торопясь соглашаться. Уехать прямо сейчас казалось неправильным. — Ты останешься? — Ненадолго. У меня ещё остались здесь дела, а ты и так задержался. Его смена в ресторане уже давно началась, наверняка ему не раз звонили, но сейчас Чонгуку было на это совершенно всё равно. Пусть ему выпишут хоть тысячу штрафов. И к Джину в таком виде он заявиться тоже не мог. Похоже, выбора не было. — Обещай, что будешь на связи, – просит он, прежде чем уйти. — Обещаю. Он никогда не верил Чимину так, как сейчас. А ещё прекрасно понимал Юнги, когда тому «срочно нужно выпить». На складе стало тихо и напряженно, будто на его крышу опустилась огромная тяжесть, которая была бы способна смять стены. Молчали все. Пленники у стены – потому что им было нечего больше сказать. Наёмники – потому что им было что терять. А потерять они могли всё. Чимин улыбался только Чонгуку, и когда тот покинул здание, всё вернулось на круги своя. Разовая акция закончилась. Терпение исчерпано. — Что неясного я сказал? – он начинает тихо, но его голос теперь единственное, что звучит вокруг. А может, и в целом мире. Беззлобно вскинутые брови, пустой равнодушный взгляд, направленный на наёмников. Тех, кто, мать их, были ответственными за Чонгука. И проебались. Один из них осмелился ответить: — Простите, босс, их было много. Пак вырвал пистолет из кобуры одного из своих ещё до того, как он договорил. Выстрел был, конечно же, точный. Чимин и так сильно сжалился, дав право слова. Второму повезло меньше – его убили сразу, вслед за первым. Одна ошибка – два трупа, тяжело рухнувшие на пол. Тишина сгустилась, никто не поднимал головы. — Кто хочет оказаться на их месте? – он спрашивает каждого присутствующего, считая их дулом пистолета. На лоб падает прядка и тут же возвращается в причёску. На его вопросы никто не отвечает. — Вот и я думаю, что привлекательного мало. Вы двое, – небрежно упирая оружие в грудь одного из наёмников. – Задача простая. Доставить Чонгука ко мне домой. К крыльцу. Это понятно, сука?! – рычит Чимин в чужое лицо. — Будет сделано. — Вон пошли. Чимин не провожает их взглядом, сплёвывая на пол сгусток крови, незаметно морщась. Больно должно быть, а он ни черта не чувствует из-за густого гнева, который теперь течёт по венам вместо крови. Он выливается через рану внизу, пропитывая рубашку и высыхая коркой на коже. — Своих убивать не стесняется, мразь, – огрызнулся кто-то у стены. Чимин поднимает ледяной взгляд на стену, не удостаивая говорившего вниманием. Тот плюёт ему под ноги, едва не попадая на чистые туфли. Наверное, он говорит что-то ещё. Но это настолько неважно, что никак не задевает, ни капли не трогает, не заставляет даже на сантиметр повернуться. Чимин поднимает пистолет и снова выпускает пулю. Который раз за сегодня? Выпускает ещё. Ещё и ещё, пока не заканчивается обойма, а на месте человека не остаётся решето. Стена окрашивается в красный. Неповторимое живое искусство. Неповторимое даже для кровавых картин Кима Якобссона*, выходящее за рамки, жестокое и несдержанное. — Что делать с остальными? Чимин засматривается на остатки человека на белой стене и не сразу реагирует на вопрос. А когда отвечает, от эмоций в голосе не остаётся и следа. — Уничтожить.

***

В дом Чимина Чонгука отвозят быстро. Охрана выпускает его из машины, провожает до крыльца и остаётся у двери снаружи. Каждую минуту от него не отходят, он делает каждый шаг с целым эскортом и чувствует себя, признаться честно, зажато. Благо, хотя бы внутри его оставляют в покое. Только без Чимина здесь совсем чуждо и даже пусто. Гостиная встречает своей сухой строгостью и пронзительным запахом дорогой чистоты. Горничная ему кланяется и исчезает с поля зрения. Кажется, её зовут Мишель? Чонгук закрывается в ванной и принимает душ. Под горячей водой окаменевшее тело наконец обмякает и крупно дрожит, спуская скопившееся напряжение. Под ноги стекают струйки мутной крови, напоминая о произошедшем, но также быстро смываются в водосток. Чонгук трёт тело сильнее, избавляясь от любых следов перестрелки, от запаха пороха в волосах, от пыли, от липкого пота. Когда у его лица сверкнуло дуло, мозг на секунду отключился. Тот человек вполне мог выстрелить, никто не был застрахован. Что было бы, не окажись рядом Чимина? Неторопливо подползающие воспоминания режут голову тупым лезвием. Тогда тоже был склад, тогда тоже были люди в чёрном, тогда тоже была она… Там тоже было страшно. Там рядом никого не оказалось, никого, кто обещал всегда быть. Чонгук не думает об этом. Выключает воду, одевается и так же быстро выходит в комнату. Пока нет музыки мысли могут его и сожрать. Воспоминаниями пропитана каждая капля, стекающая на пол с его волос. До Инчхона путь был неблизким, в закутке тихой знакомой мелодии Чонгук мог успокоиться и отдохнуть. Очевидно, работа сегодня отменяется – он написал администратору, что заболел. Наказания, конечно, не избежать, но это последнее, о чём стоило заботиться. Всё это время он не перезванивал ни Джину, ни Юнги. И если последний мог немного подождать, то первому Чон написал сразу же, как сел в машину. Всего одно «я еду», в ответ на которое посыпалась гора сообщений. Где был? Почему не отвечал? Разве не нужно на работу? Будет проще поговорить с другом уже на месте. Как и со вторым. — Можем ли мы заехать в одно место? – спрашивает он впереди сидящих наёмников, но те молчат. В чём дело? Они не повели даже бровью, будто Чона не существует. Пришлось переспросить настойчивее, с надеждой на то, что Чонгук не рехнулся и не выдумал себе этих молчаливых охранников. — Приказ доставить Вас к порогу. Это всё. Впрочем, чего он ожидал? Учитывая последние события, Чимин не разрешил бы сделать ему и шаг одному, пока всё не проверит. Такое ясное и прямое проявление заботы немного пугало, но в то же время и... На секунду Чонгук почувствовал себя ребёнком, сел поудобнее у окна, прибавив громкость музыки и стараясь чувствовать себя в безопасности, которую ему старательно обеспечивали. Сам собой всплыл образ отца. Он всегда сидел за рулём, а Чонгук – сзади, за водительским креслом, часто выглядывая между ними, чтобы посмотреть на дорогу. Дживон тоже обеспечивал ему безопасность. А потом… А потом сам оказался угрозой. Угрозой, от которой уже никто бы не защитил, и это было страшнее всего. Стена, которая тебя оберегала, в итоге рухнула прямо на твою голову и похоронила под собой. Почему Чонгук в последнее время так часто думает об этом? И не только об этом. Его жизнь будто начинает идти по второму кругу давно знакомых ему событий, искажённых временем. Всё это напоминает комнату кривых зеркал. За окном, тем не менее, уже начинают мелькать знакомые дома и улицы. Снаружи бессолнечно, небо затянуто одной бесшовной серой поволокой. Мир под этим полотном потерял краски и тени, весна никак не могла пробиться сквозь этот купол и заразить всё вокруг своими красками. Зима застыла на перепутье, застыло и время. Машина остановилась точно у дома. Чонгук искренне надеялся, что Джин не решит посмотреть в окно. Но стоило выйти, как беспокоило уже совершенно другое. Зелёный Астон Мартин? Машину будто вырезали из глянцевого журнала и приклеили сюда, на серую дорогу перед домом. Одно колесо залезло на бордюр и из-за этого она стояла кособоко. Всё же, не привиделась. Чёрная Бугатти рычала за спиной, будто высказывая недовольство впереди стоящей зеленой малышке. И той было всё нипочём – она поблёскивала капотом и, кажется, даже подмигивала. Негласные конкуренты. Только что она тут делает? Юнги? Чонгук ныряет в дом, по привычке тихо, и уже за дверью слышит, как Бугатти почти бесшумно разворачивается и уезжает. Догадки подтверждаются, как только на глаза попадаются чёрные туфли Юнги, стоящие на входе. Сомневаться в том, что Джин заставит его надеть тапочки, не стоило. Только зачем он приехал? Вынимая наушники, Чонгук идёт на кухню, откуда в который раз слышит голоса. Только теперь все знакомые, и оттого чувство дежавю крепчает. Кого он встретит в этом доме следующего? — И что, он даже не сказал, куда едет? — Он не обязан мне отчитываться, Юн-а. — А мне кажется, неплохо бы было приучить, – Юнги облокачивался на стол, потягивая чай из кружки так, будто у него в руке был стакан виски. Когда он видит в дверном проёме Чонгука, бьёт донышком чашки о стол так, что содержимое выплёскивается. — Ты! Вот чёрт. Кажется, Юнги не в духе. Он вскакивает сразу же, а за ним поднимается ничего не понимающий Джин, пока не оборачивается, тоже фокусируя взгляд на Чоне. Для этого ему приходится спустить очки с макушки на нос. — Чон, мать твою, Чонгук! Чонгук спускает с плеч рюкзак и готовится защищаться. Джин и Юнги явно представляли из себя опасность. Нечасто можно было увидеть их вдвоём и сразу обоих в гневе. — Почему не отвечал? — Козлина, я думал, тебя уже в подворотне кокнули! — Юнги, что ты несёшь? Они начали кричать друг на друга, а Чонгук пытался выкроить секунду, чтобы вставить свои пять копеек. В руках у Джина было полотенце, а это плюс пять к атаке. — Я был у Чимина, – прерывая бедлам, вклинивается он наконец. – Звонков не заметил, а потом связь пропала из-за бури. Юнги затихает сразу, как речь заходит о Чимине, и почему-то причина ясна сразу. Тёмные тяжёлые кудри перекрыли ему один глаз и шрамик на щеке, но и вторым он смотрел с различимой настороженностью. Зато Джин не успокаивается, упирая руки в бока. — У Чимина? Чонгук тушуется, ненароком проматывая в голове прошедшие сутки. На самом деле, ничем таким они и не занимались, но кровь отчего-то всё равно бурлила. — Он пригласил меня выпить. Ничего особенного. Потом начался ливень, поэтому я решил переждать у него. А что здесь вообще делает Юнги? Джин теперь тоже смотрит на кудрявого друга, и тот дует губы, присвистывая и выбирая, что сказать. Помимо того, зачем он искал Чонгука. Что вообще за внезапное метание стрелок? — Вообще-то, я давно собирался в гости к Джину! А тут ещё и ты, отщепенец. Я что, должен переживать? Ты вообще не заботишься о моих слабых нервах! Тебе должно быть стыдно, друг мой. Он с важным видом вскидывает волосы и возвращается к своему чаю, только сейчас замечая, что всё разлил. Джин смотрит на него испепеляюще. — Я всё уберу, – крестится Мин под напором такого взгляда. Чонгук замечает, что улыбается. Это чувство, когда ты получаешь то, что тебе нужно, не зная, что тебе нужно. Чонгуку очень были нужны его друзья, и сейчас они вели себя так, как прежде. Как всегда. Он надолго забывает о своих наушниках, оставив их на дне куртки, а сам присоединяется к ним. Теперь на столе три кружки и нет скатерти. — Ты выглядишь как сутенёр, – отвешивает Джин Юнги не то комплимент, не то оскорбление. — Польщён. Они много зарабатывают. — Не все, – добавляет Чон, на что Юнги почти возмущается. Джин уже успел оценить цветастую рубаху друга, излюбленную горчичную в бордовых розах. В этом необычном амплуа он смотрелся как в родной шкуре. — Может, обратно в зелёный тебя покрасим? — А схуяли меня? Вон, его крась, – Юнги кивнул в сторону Чонгука. – Я и так уже раз с блондом переборщил, так под три миллиметра бриться пришлось. Джин взрывается хохотом, представляя лысого Юнги, а Чонгук невозмутимо замечает, что ему самому идёт только чёрный. — Расскажи лучше, где ты всё-таки работаешь? Гу мне в прошлый раз ничего толком не рассказал. Юнги проницательно смотрит на Чонгука, а тот – в ответ, и взглядом похлеще. «Ни слова»: говорят чёрные глаза над кромкой чашки. Что за блядское сексуальное давление? — Юнги? – Джин улыбается и ждёт ответа. — Ресторанный бизнес, – небрежно отвечает он. По комнате разносится довольный и протяжный возглас. Конечно, ресторанный бизнес звучит безобидно и престижно. Главное не вдаваться в подробности. — Чонгук мне что-то такое и сказал. Помню, помню. Клуб, кажется? — Так точно. По Сеулу и парочка в Пусане. — Я бы заехал туда посмотреть, как буду в столице. Как называется? Чонгук и Юнги переглядываются очень выразительно, понимая друг друга без слов. Явно представления их друга об этих клубах очень отличаются от действительности. — Я думаю, ты не фанат шумных мест и моря алкоголя, – первым выкручивается Чон. Это заставляет задуматься, но Джин начинает дёргать носом, отвлекаясь на запах. Это запах гари. Остальные тоже замечают его и поднимают носы вверх, принюхиваясь. Чонгук пытается выявить источник. — Что-то горит. — Да, – тихо подтверждает Джин. – Мой пирог. То, каким хохотом заливается Юнги, нужно только слышать. Подумать только, столько лет прошло, а как будто пару дней. Чонгук, как единственный, кто хоть как-то относится здесь к кулинарии, идёт на помощь несчастному пирогу. Шарлотка выглядит печально, и дело не только в почерневших бортиках и дне. Он ставит её на стол как самый грустный экспонат на свете. Юнги смотрит на выпечку очень продолжительно, судя по лицу, даже не надеясь, что вкус оправдает потери. Джин старается не смотреть вообще. — Джин, тебе точно двадцать пять? Полотенце, которое было у него в руках, Джин незамедлительно пускает в дело, и оно прилетает точно по кудрявой макушке. Юнги остаётся только бежать, и как можно быстрее. Чонгук стоит в сердце балагана, который разворачивается вокруг стола. Оба старательно обходят его фигуру, потому что знают, если втянуть Чонгука – виноватыми останутся все. Поэтому сабантуй продолжается, с криками и незначительными побоями, а потом дуэлью на чайных ложках. Чонгук аккуратно срезает угольные части пирога и поправляет яблоки на верхушке, старательно игнорируя шум вокруг, к которому так давно привык. Это гораздо лучше музыки. Когда вокруг кипит жизнь, он тоже чувствует себя живым, частью одного целого, которое, казалось, давно прошло. Но сейчас будто снова постепенно возвращалось.

***

11 лет назад

В воздухе висел навязчивый горький запах пригоревшей еды и выветриваться он не торопился. Они стояли вокруг стола, как на поминках, и смотрели на стоящую в центре сковороду с жутковатым варевом. Чонгук – недоумённо, Юнги – зажав нос пальцами, Виен – снисходительно, а Джин – с отчаянием. В комнате висела тишина, пока Юнги тихо не подытожил: — Ну и вонь. Сегодня обед был в руках Джина, поэтому все заранее были готовы к тому, что останутся голодными. Зато сам повар был безутешен, но дядя Виен всячески пытался его подбодрить. В конце концов, не всем обязательно нужно уметь готовить, правда? — У тебя получится. Если поймёшь причину, – всегда говорил он. Но причину не мог выявить никто. Кто-то даже не старался. Юнги давился смехом в свои ладони, но его всё же заметили и дали крепкий подзатыльник. — Ты точно готовил на медленном огне? – Чонгук переворачивает сковородку, но содержимое прилипло намертво. — Ну конечно! — Значит, попробуем ещё раз. Хватит плакать. Чон, как всегда, слишком рассудительный для своего возраста, хотя они с Джином и были ровесниками, но слишком разными. Он убирает волосы со лба заколкой и вытирает рукавом мокрые щеки друга. Они остаются на кухне вдвоём – Виен утаскивает строптивого Юнги в гостиную, уверенный, что половина всех бед только от присутствия этого шелудивого поблизости. Чонгук действует привычно, решая приготовить то же самое блюдо, чтобы Джину было понятнее. Ему бы было проще сделать всё самому, безусловно, но он ведь обещал научить его готовить. Чтобы успевать всё объяснять нерасторопному товарищу, Чонгук давал ему небольшие задания, чтобы он учился ещё и на практике. Непонятно было одно – как человек, настолько талантливый и сконцентрированный на своём увлечении, совсем не может разобраться с кулинарией. Ведь принцип тот же. Тогда в чём разница? Джин послушно выполняет каждое незначительное действие, слушает друга и внимательно за ним наблюдает, стараясь повторять. — Не понимаю, как ты это делаешь. — Делаю что? — Вот это! – Джин указывает на то, как аккуратно Чонгук чистит морковь. — А как это делаешь ты? — Делаю что? — Часами сидишь над метровой картиной, снимая слой пожелтевшего лака. Задумываясь, Джин даже забывает, что должен был греть масло на сковороде, и то начинает шипеть. Гук сразу же убавляет огонь вместо него. — Я не знаю. Честно. Мне просто нравится и всё. — А готовить нравится? — Да я ненавижу готовить. Чон останавливается, долго глядя на него. Так вот, в чём дело. Всё оказалось гораздо проще, чем он думал. — Тогда зачем ты вообще вызываешься готовить? Сокджин мнётся на месте, смущённо опуская нос и помешивая шипящие в сковороде овощи. Разве не очевидно? — Чтобы порадовать всех… Папа, Чимин, Юнги и даже Тэхён – все так рады, когда ты готовишь им что-то вкусное. Я бы тоже хотел так. Чонгук даже не знает, что сказать. Он отбирает у друга лопатку и вздыхает, задумываясь. — Знаешь, тебе не нужно делать то, что тебе не нравится, только потому что это нравится другим. Иначе ничего хорошего из этого не выйдет. Нам не принесёт никакого удовольствия то, что ты из-за нас мучился. Джин больше ничего не говорит, но продолжает усердно помогать Чонгуку до самого конца. Кажется, теперь он сделает кое-какие выводы. Однако, зная его, готовить точно не перестанет. Может, хотя бы перестанет делать это через силу. Когда они закончили, итог очень сильно отличался от первой попытки. От запечённого мяса с поджаркой поднимался ароматный пар. Джин всё время готовил молча, и только сейчас сказал Чонгуку очень тихо, делясь: — Знаешь. А сейчас мне очень понравилось. — Именно поэтому у нас получилось, Джин, – уверенно кивает Чонгук. – Зови всех к столу. К моменту, когда их поздний обед закончился, на улице уже близился тёплый закат. Дядя Виен, похвалив мальчиков за труд, уехал по делам, а их троих оставил на хозяйстве. Недолго думая, Юнги достал заначку в виде единственной сигареты, стоило им выйти на веранду. Вечерний воздух окутывал их, пробираясь между прядей, под лёгкую летнюю одежду, щекоча кожу, и выныривал из рукавов, уносясь прочь. На горизонте медленно и лениво опускалось солнце, похожее на огромный тяжёлый шар. Море под ним покрылось золотистой рябью, солнечная дорожка манила к себе, в воду, за черту, где та соприкасалась с небом. Джин ушел за лимонадом, поэтому, как бы ни хотелось пойти поплавать, нужно было его дождаться. Время, как всегда, короталось за беседой, темы которой никогда не ограничивались. Сегодня Чонгук домой не торопился – отца не будет ещё пару дней. И до его приезда он абсолютно свободен. Как птица в полёте. — Почему твой отец не переедет в Сеул? С этими его «командировками», – скептически спросил Юнги, закусив фильтр уже дотлевающей сигареты. Чонгук помнит, что уже спрашивал это у отца. Тогда тот ответил, что это из-за его жены, то есть, из-за мамы Чонгука. Он очень плохо помнил её, кажется, она умерла, когда ему было всего пять. Авария. Тем не менее, в памяти отразилось то, что она была очень доброй, несмотря на то что с отцом они, бывало, громко ссорились. Из рассказа Чонгук узнал, что это мама выбрала дом в Инчхоне. Говорила, что тут тихо и спокойно, а главное – вдали от дел Дживона, которые она не одобряла. Их ссоры были по этой же причине. Похоже, теперь отец и Чонгука держит подальше от этого всего. Он вспоминает всё это, но вслух произносит только часть: — Маме нравилось это место. И школу менять нет смысла, мне же всего года три осталось. Юнги смотрит на него слишком внимательно, ничем не скрывая, что понял – друг недоговаривает. И, как всегда, не выпытывает, но недовольно толкает язык за щеку, отворачиваясь к морю. Всё, что он может, это надеяться, что Чонгук когда-нибудь доверится и расскажет всё. И это было бы гораздо ценнее, чем заставить его рассказать. На их лицах замерцали игривые лучи солнца, щурясь, они оба всматривались вперёд. За их спинами гремят бутылки. Это Джин вернулся с напитками, выходя к ним на улицу и пошире открывая дверь. В пакетах и впрямь лимонад. Юнги цокает. — Да, зря я надеялся на пиво, – тянет он. — Сопьёшься скоро, – замечает Джин, пихая ему в руку бутылку с апельсиновой газировкой. — И ничуть об этом не пожалею. Чонгук тихо смеётся, открывая свою, яблочную, и делает большой глоток, позволяя прохладе разлиться по горлу. Джин старательно делает вид, что недоволен, однако смеётся тоже. Здесь сейчас очень не хватало Чимина и Тэхёна, но скоро они смогут собраться все вместе. Как же иначе?

***

наше время

И здесь близился закат. Не такой яркий и красочный, как в детстве, но всё ещё неповторимый и знакомый. Юнги ещё не уехал – они с Джином остались в доме, наводить порядок после своих догонялок. А Чонгук, который и заставил их убираться, уединился на веранде, ёжась от холода в одной футболке, но отказываясь идти за верхней одеждой. От этой прохлады не хотелось прятаться, наоборот – ей бы открыться и позволить пронизать тело насквозь. Когда не боишься холода, в груди почему-то расцветает ощущение первородной свободы. Вдалеке шумит взволнованное ледяное море, ещё тёмное, буйное, с ветром воедино. Оно далеко и всё так же близко одновременно, его слышно сразу отовсюду. Хочется плавать, но ещё слишком рано для этого. Свобода свободой, а ноги отморозить не хотелось бы. За спиной шумит раздвижная дверь, свежий морской воздух мешается с горьковатым привкусом. Юнги садится рядом, точно такой же раздетый, ещё и с рубашкой нараспашку, и холод его вовсе никак не трогает. Горячая душа. — Не устал ты ещё курить? — Такие сигареты курить не устанешь, друг мой, – улыбается Мин, выпуская дым маленькими колечками, открыто наслаждаясь процессом. Чонгук не разбирался в этом, но давно приметил, что сигареты у него были не то что дорогими, скорее даже редкими. Теперь они смотрят на закат вдвоём и, кажется, даже сидят точно на тех же местах, что и одиннадцать лет назад. Что-то в мире бесконечно меняется, но что-то должно оставаться стабильным, чтобы сохранить порядок. — На самом деле, я звонил не только чтобы узнать, как твои дела – начинает Юнги. Чего-то такого Чонгук и ждал. Привыкнув к холоду, он даже откидывается назад, упирая руки за спиной. Мысли разлетелись по округе и сейчас с большим трудом возвращались на свои места. — Я продал картину даже дороже, чем предполагал, – спускается Мин на шепот. Этих слов хватает, чтобы захватить всё внимание Чонгука. Он поворачивает голову сразу и смотрит так взволнованно, будто решалось дело жизни и смерти. Юнги его понимает. С такими же глазами он смотрел на Чонгука, когда тот ему перезвонил. — В ближайшие сутки получишь деньги наличными. Честно признаться, всё время после произошедшего Чон был почти уверен, что ему это приснилось, но сейчас осознание заставило его очнуться и просто поверить в происходящее. Он только что решил все их проблемы одним удачным преступлением. Это казалось фантастикой. Как будто всё это время он действовал просто на адреналине. — Так быстро? – выдохнул он первое, что удалось собрать из кучи рассыпавшихся мыслей. — Я же говорил, клиент был у меня на крючке! Юнги раскрепощено смеётся, толкая его в плечо, и Чонгук не замечает, как улыбается сам. На деле он был лишь небольшим звеном во всей той структуре, которую организовал его друг. Его теперь уже совсем другой друг, но всё такой же родной и неисправимый. — Юнги, – серьёзно говорит Чонгук и внимательно смотрит в чужие задорные глаза. – Ты спас меня. — Это ты меня спас, Чонгук. И Юнги был тоже абсолютно серьёзен, только по-своему. — Кто кого от чего спас? – Джин появляется в дверном проёме, сразу же крупно дрожа, когда ветер окутывает его. В одной руке у него две бутылки пива, а в другой лимонад, видимо, для себя. — Вы с ума сошли раздетыми сидеть? — О мой бог, Джинни, ты что, спаиваешь друзей? – поражённо тянет Юнги, принимая бутылку пива и с незамедлительным восторгом целуя холодное горлышко. — Я сомневаюсь, что тебя можно споить пивом, Юн-а. Чонгук смотрит на свою бутылку – и пива ему совсем не хочется, потому что он начинает тихо смеяться. Так, как не смеялся уже очень давно. Юнги и Джин смотрят на него так, будто видят это вообще впервые. Когда это было в последний раз, серьезно? — А он ещё даже не тяпнул, – подытоживает Мин, филигранно откупоривая свою бутылку прямо об порог. А после первого глотка его голову осеняет новая идея. — А поехали в ресторан? Я знаю один в Сеуле, там такие официанточки… Джин прикрывает глаза ладонью, когда друг имитирует руками округлости в зоне груди. — Мне на работу завтра, шакал, – фыркает Чонгук, пресекая идею на корню, и тоже отпивает из своей бутылки. – И без того смену перенёс. Юнги открыто негодует, едва не проливая алкоголь на себя, и Джин придерживает его бутылку. Спокойствие снова в секунду обращается в балаган, но это именно то, что и должно быть. Нечто стабильное. Постоянное.