Ancora

наше время

Тишина. Вакуум разорвался, и густая реальность заполнила собой пространство, как отравленный кислород. За окном сильнее обычного бил дождь. Он ломился внутрь, он норовил снести всё подчистую, как огромная волна. Музыку смыло уже первой такой – наушники молчали, разряженные. Чонгук остался абсолютно беззащитным и настолько же одиноким. На секунду показалось, что в комнате нет ни стен, ни потолка, настолько пожирающей пустой она казалась. Но дом выстроился заново, стоило увидеть Чимина. Как спасительный лоскуток берега посреди звенящей пустоты. Он сидит на том же месте, на диване, и уже совершенно не старается позировать, но, кажется, всё же не до конца. Потому что так элегантно читать книгу не может ни один живой человек. Свет горит во всей комнате, но почему-то сходится только на фигуре Чимина, обрисовывая с каждой стороны. Чонгук вспоминает, что рисовал. И, похоже, довольно давно, раз Чимин решил отвлечься? Он не подаёт признаков присутствия, будто его здесь быть не должно вовсе, будто рисовать – это что-то запрещённое. Взгляд сам падает в альбом. Оттуда смотрит не Чимин. Самозванец. Пришелец. Чужак. Именно с такими словами во взгляде Чонгук видит Тэхёна, ничего не подозревающего Тэхёна, который уютно устроился в укромном углу страницы с большой книгой. И он тут не единственный. Много копий его лица, его рук с чёрными пятнами ногтей, его фотоаппарата, злосчастной птицы, и всё это – много-много страниц подряд. Чонгук перелистывает альбом как проклятый навечно видеть одно и то же лицо, но в конце концов образы меняются, на страницах снова появляется Чимин. Но уже поздно. Всё тело лихорадочно трясёт. По полу катится упавший карандаш. От внимания Чимина это не уходит, он поднимает голову, прозрачно усмехаясь. — Впервые вижу, чтобы вот так уходили с головой в работу. У тебя эта привычка осталась ещё из прош… Чонгук, что ты делаешь? Из альбома вырываются клочья бумаги. Не сдерживаясь, Чонгук выдирает изрисованную плоть, гнилые внутренности воспоминаний. Стоит только на секунду отвлечься, и все его мысли, как эти листы, поражает прожорливая зараза. Жаль, он не может вырезать их так же, как сейчас делает с собственными очерками. Откуда только это чувство? Сожаление? — Но ты так долго рисовал… – в голосе Чимина, отражаясь и на лице, залегла тусклая тень обиды. — Прости. Прости, просто… Не всегда получается то, что я хочу. Чимин с огорчённым, но в то же время приободряющим вздохом откладывает книгу и подходит ближе. Чонгук теряется. Он должен выбросить это. Он должен, но руки, рассудок, даже язык – теряются вместе с ним, мечутся в диапазоне между желанием избавиться и желанием сохранить то, что осталось. Только какое желание настоящее? Чонгук не успевает разобраться и прячет лохмотья альбома в рюкзак. — Разве не покажешь? — Я не показываю неудачные работы. Чимин хочет надуть губы и уже хмурится, но видит в его альбоме свой портрет, и не один. Много времени не требуется, чтобы заинтересоваться, аккуратно подхватывая рисунки. — А эти очень даже удачные. Видишь, твои руки прекрасно знают, что ты хочешь нарисовать на самом деле. Вместе с созревшим осознанием в грудь бьёт и отрицание. Он хотел нарисовать Чимина и он нарисовал. Больше ничего. — Очень красиво, Гу, – тянет Чимин, любовно поглаживая страницы, одну за другой листая. – Ты стал рисовать намного точнее. Совсем как фотография. Совсем как фотография. Но это должно быть живым. — Я рад, что тебе нравится, – не врёт Чон на выдохе. И больше ничего не говорит. Чимин поднимает на него сияющий взгляд и улыбается так же, щурясь совсем по-детски. Эта его реакция способна затмить даже самые тёмные мысли. Десять минут рядом с этими глазами – и несколько часов забвения рассеиваются как кошмарный сон. — Мне понравилось рисовать тебя. Снова. Может быть, Чимин и вырос, может, и изменился, но это всё ещё тот самый Чимин. На самом деле. Чонгук видит в нём ту же улыбку, те же яркие глаза, те же мягкие прикосновения. Он всё это видит просто так, невооруженным глазом, ему не приходится выискивать это, как в Юнги, не приходится присматриваться, потому что Чимин сам это показывает. Он говорит «смотри, это я, и я всё ещё рядом». Может быть, он – это тот кусочек прошлого, к которому Чон был бы не против вернуться? Пак без лишних слов отдаёт ему альбом и аккуратно опускается на его колени с предлогом, что так удобнее. Чонгук смущён этим потоком тепла, приятной тяжестью чужого тела и такой незатейливой смелостью. Он смущён, но всё ещё почти небезоружен. Рука мягко тянется к Чимину, накрывая талию, но скорее для поддержки. — Только уже очень поздно, Чимин. Мне нужно домой. — Что? – будто выходя из невесомости, мычит Чимин. – Ты видел, какой там ливень? Да и не отпущу я тебя в ночь. В подтверждение своих слов, он лишь крепче обнимает крепкую шею Чонгука, игриво подкидывая тёмные прядки, выпавшие из хвостика. Не приходится даже смотреть в окно, чтобы понять, какой там творится ураган. Если честно, желания уезжать и без дождя бы не было никакого. — Может быть, переночуешь у меня одну ночь? А утром я тебя подвезу до работы. — Уверен? Ехать далековато. — Не смей во мне сомневаться. Чонгуку не находится, что ответить, он смотрит на Чимина как заворожённый, приподняв голову и забавно распахнув свои большие глаза. Чёрные бусины зрачков отражали в себе весь мир. Чимин ещё никогда не видел таких невинных, доверчивых глаз, какие были у Чонгука. Только у него. И эта забавная привычка дёргать носом, чтобы поправить очки. Он побеждено кивает, врезаясь лбом в чиминово плечо, отчего тот смеётся, и этот чистый смех заставляет расцвести улыбку и на собственных губах.

***

Дождь – это осколки воспоминаний. И внутри человека тоже есть такие осколки, их сотни, а может, и тысячи, они разбросаны крошками в безграничном потоке мыслей. И их не собрать. Стоит попытаться сделать остановку, лишь иногда и ненадолго. Остановиться. Может даже, набраться смелости оглянуться. И удивиться, какой путь ты прошел. И сколько маленьких осколков осталось лежать рядом с твоими следами. И можно попробовать собрать, но только немного. Потрогать, погладить, ощутить, спрятать в карман и греть, зажав в ладони. Только одно правило – не брать слишком много. Эти вкрапления просто есть и хранятся внутри, но, если попробовать собрать их воедино, может выйти что-то действительно страшное. Что-то необратимое. Что-то, что придавит тебя к полу. И ты больше не сможешь идти. Вот так и с ним… Боясь потерять, уронить хоть крошку, собрал на своих плечах невыносимый груз, и всё время только с ним и плетётся. Как проклятый. Потому, что на месте стоять нельзя – увязнет, и никто его не вытащит. Пальцы мерно постукивают по кромке бокала, беспокойно поглаживают ободок, спускаются к ножке, но так и не подносят алкоголь к губам. А глаза всё смотрят в дождь. Собирают осколки. Куда ещё больше? — Представляю, какие там сейчас пробки. Бедный Намджун. Думаешь, он до нас доберётся? – Хосок поглядывает на часы, злорадно смеясь себе под нос. Но его, кажется, просто не замечают. — Тэхён? Лишь лёгкий наклон головы. Намджун? Да, не повезло. Больше дозваться Хосок не пытается, заранее зная, что это бесполезно. Когда начинается дождь, Тэхёна будто отключают от реальности. Он может сидеть, застыв, часами, и навевать своей мрачной фигурой лёгкую тревогу. Почти никогда не говорит, о чём думает. Только раз, в необъяснимом порыве эмоций, он рассказал. Оказалось, не «о чём», а «о ком». И с тех пор замкнулся ещё больше, не упоминая свои мысли вслух больше ни разу. Он не из тех, кого можно считать болтливым. Иногда Хосок называл его серой тучкой, потому что невозможно было во время дождя меркнуть ещё больше, чем это делал Тэхён. В зал ресторана, наконец, входит их затерявшийся в вечерней суете друг. Намджун мокрый едва ли не до нитки. И настолько же недоволен. Он вручает сырое пальто швейцару и подходит на сигнальный огонь в виде вскинутой руки Хосока. — Погодка в самый раз? – бесстыдно зубоскалит Чон, приподнимая брови и откровенно потешаясь над другом. — Заткнись, Хосок, – незамедлительно тянет Намджун на заразительный смех сбоку, хмуря брови, но все знают, что он не умеет быть недовольным слишком долго. Раскиданные ветром влажные волосы пытаются привести в подобие порядка, но теперь Намджун выглядит зализанным. Хосок смотрит на это, никак не налюбуясь, и поднимает за Намджуна бокал, торжественно отпивая. Официант является не очень вовремя, приходится что-то заказать, не глядя, потому что Намджун смотрит на Тэхёна, снова отрешённо увязшего в залитом дождём стекле. Не видно даже единственного фонарного столба, настолько всё заволокло. Все, кроме самого Тэхёна, видят в окне лишь его сосредоточенное отражение, напряжённый угол челюсти и густые смоляные кудри, укрывшие часть лица. — И давно он так сидит? — Когда я пришёл, а это было минут 20 назад, он уже был в таком положении. Вероятно, с тех пор как пошел дождь, – ненавязчиво доносится от Хосока. Вот только Тэхён всё слышал. Замечал. Даже тот момент, когда Хосок снял очки, сложив на край стола, и когда официант расставлял перед ним бокалы. Вообще-то, настроение у него было не винное. Он просто вспоминал кое-что. Сегодняшний повод для посиделок в ресторане был для Тэхёна не таким уж и значительным. Его не было в Корее полгода, работа проходила в Италии, и там же он жил. Намджун решил отметить его долгожданное возвращение и заодно что-то рассказать. Тэхён считает, что можно бы было и по телефону, но потом ловит себя на излишнем ворчании. На самом деле, он успел соскучиться. — Эй, любитель дождя, ты с нами? – Намджун низко усмехается, переглядываясь с Хосоком. — Я же говорил, – сразу отвечает им Тэхён, – что ненавижу дождь. Но он его всегда любил. И, может, Тэхён когда-нибудь научится понимать, почему. Почему, если всё, что приносит дождь, это тяжесть, оседающую на плечах. Оседающую на сердце. — Я так и понял, – кривит улыбку Намджун. — Из нас двоих любитель дождя точно не я, – под смех Хосока, он смотрит на сырую прядь Намджуна, упавшую на лоб. Позже им приносят блюда, стол заполняется тарелками и насыщенным ароматом. А аппетит возвращается во время еды. Все трое понимают, что на самом деле ужасно проголодались, и, наконец, поднимают бокалы за возвращение Тэхёна. Будем. Разговоры заходят об Италии и той выставке, которую там организовывал Тэхён. С тех пор как его имя, как фотографа, разлетелось по Европе, работы становилось всё больше, и это утомляло. Хотелось побыть в Корее подольше, ничего не делать и, желательно, просто спать. Вдохновение давно граничило со смертельной усталостью. — Видел я этих критиков. Твоим итальянцам не угодишь, – причитал Хосок, который всегда относился ревниво к своей работе оценщика. И искренне считал, что труды Тэхёна, несмотря на отсутствие в них живописи, тоже вполне мог бы оценить по достоинству. — Это их работа. Быть теми, кому сложно угодить, – равнодушно пожимает плечами Тэхён, с аппетитом прожёвывая мясной кусок. Мнение критиков его давно перестало интересовать. Они заочно не любили его за упрямство. — А может, стоило бы просто хоть раз прислушаться к их мнению? – как всегда, рациональный Намджун. Несмотря на то, что всё равно всегда был на стороне Тэхёна. — Их мнение это только их проблемы. Судить свои работы и мораль, заложенную в них, я буду сам, – отрезает Ким, вскидывая бровь. Он всегда был таким. Прямой как рельс. Несгибаемый. И однажды ему уже вышло это боком. И даже тогда Хосок и Намджун были на его стороне, всецело и до конца. С тех пор Тэ не сомневается в них больше, хотя слыл человеком крайне недоверчивым. — Тэхён, вообще-то, у меня для тебя новости, – начал Намджун, хотя сам Ким уже успел про это забыть. Он наслаждался своим любимым шоколадным эклером, немного разомлев от вина и тепла в ресторане. Даже подвернул рукава водолазки – становилось жарко. — Слушаю. — Не так давно, с неделю назад, один из моих коллег засмотрелся на работы одного художника, – его друг любил начинать издалека, а он ненавидел ждать. – И стиль у него, говорит, запоминающийся. Необычный на сегодня модерн. Как картины этого… Альберта Мухи? — Альфонса Мухи, – закатывая глаза, поправляет его Хосок и кривит губы в своей манере. – Ты дольше меня в галерее работаешь, а запомнить не в состоянии. — Я администратор реставрационной, Чон, – рыкнул Намджун беззлобно. – И, в отличие от тебя, не сплю на работе. — С каких пор администраторы реставрационной неучи? — Ближе к делу, – прерывает их перепалку Тэхён, хмуро глядя перед собой с зависшим на вилке кусочком эклера, который так и не дотянулся до его рта. — В общем, наведался к нему мой знакомый. В Инчхон. Вилка в руке начинает незаметно подрагивать. Нет. — Может, в мире навалом Чон Чонгуков, но с песочными часами на руке – точно один. — Да ты шутишь, – чертыхается Хосок, с любопытством вытянувшись вперед и чуть не уронив галстук в тарелку. — Те самые часы, которыми бредит наш Тэхён? Тот самый Чон Чонгук? — Откуда я знаю? Просто об этом многое говорит. Чон присвистнул, искоса глядя на замершего Тэхёна с плутоватой улыбкой. Его Золушка, потерянная одиннадцать лет назад, значит? Тот, кто прячется в его мыслях, навеянных дождём. В это с трудом получается верить, такое похоже на сон, только если бы всё не складывалось так очевидно. По сути, его Чонгук никуда и не уезжал. И искать его не было необходимости. В чём же тогда дело? Тэхён перестал есть, пить и даже дышать. Он как будто наконец-то перестал думать, на самом же деле просто оглох от того, насколько громко кричала на него собственная голова. Чон Чонгук… Все эти одиннадцать лет, и всё там же. И всё ещё рисует. И всё ещё носит минутные часы. Не просто так Тэхён всё это время объезжал Инчхон стороной. Потому что в каждом человеке есть осколки. Они хранятся внутри, но, если попробовать собрать их воедино, может выйти что-то действительно страшное. Что-то необратимое. Место для последнего осколка пустовало. Чон Чонгук.

***

Утро для Чимина впервые наступает так неожиданно. И даже нежданно. Сквозь шторы пробивались первые лучи рассвета, мягкого и холодного. С приоткрытого окна тянулась влажная прохлада, создавая лёгкий сквозняк и напрочь отбивая последнее желание вылезать из-под одеяла. Но Чимин вообще не был тем, кто привык нежиться поутру. Сегодня он проснулся один, и с прошедшей ночи в голове почти не задержалось воспоминаний, кроме как... Он определенно заснул на диване в гостиной. Потому что они сидели с Чонгуком до поздней ночи, пили много вина и разговаривали. Становится даже прискорбно, что вторая половина кровати пустует. И чувство эйфории улетучивается. Следом Чимин понимает, что был в другой одежде, и следуя этой последовательной развязке, он вспоминает, почему. Миледи гуляла по столу и вылила на него остатки из бокала, белый свитер пришлось снять. Чимин предпочёл бы его просто выбросить, но, видимо, был слишком пьян. И то, какую сменную одежду принёс ему Чонгук, было моментом спорным. Самая обычная белая футболка. Чимин переодел её на чёрную узкую, всё ещё сонно протирая глаза. Заглядывать на себя в зеркало он даже не пожелал – сразу пошел в ванну. Смятые во сне волосы легли в новую чистую укладку, а опухшее лицо Чимин подольше подержал в холодной воде. От него до сих пор несёт вином. Телефон задребезжал, и на экране, не считая входящего, числилось ещё четыре пропущенных с утра. Работа не заставляла себя ждать. Он отвечает и без какого-либо приветствия подносит телефон к уху. — Здравствуйте, господин Пак. Сегодня ночью прибыла поставка на центральный склад. И ради этого звонить в такую рань? Звонить, пока Чимин занят. Равнодушно поправляя пряди у зеркала и увлажняя губы оттеночным бальзамом, он всё же снисходит до ответа: — Скоро буду. Звонок сбрасывается прежде, чем на той стороне успевают что-то добавить. Где же Чонгук? На скорую руку меняя украшения и в последний раз оценивая свой внешний вид, Чимин выходит из спальни и сразу же ловит приятный аромат… Это блинчики? Он сто лет не ел блинчиков. Чонгук находится сразу – он стоит у плиты на строгой белой кухне, как случайное пятно чернил. Его волосы убраны, футболка почти съехала с одно плеча, оголяя кожу и изгиб лопатки. Почему-то было заметно, что он сам встал не так давно. Значит, ранняя пташка? Чимин жадно ловит глазами его небрежные и в то же время умелые движения рук, его прикрытый предплечьем зевок и то, как Чонгук разминает спину, видимо, затёкшую после сна на диване. Сам не замечает, как подкрадывается со спины диким зверем, тихо, сверкая янтарём радужки, почти облизываясь. Чонгук слушает музыку и ничего не подозревает. Чимин делает большой шаг и нападает, скользя ладонью вдоль чужого позвоночника, заставляя прогнуть спину. Чонгук дёргается, оборачивается, и Чимин слышит его учащённое дыхание всем своим нутром, потому что уже прижимается к нему грудью сзади, обхватывая его талию руками. От неожиданности Чон роняет наушники, благо, не в сковородку с тестом. Объятия со спины создают сильный дискомфорт, и Чонгук снова сжимается изнутри, подсознательно стараясь оказаться дальше. Нет, дело не в Чимине. Пожалуй, если бы его всегда обнимал так только он, может, ощущения были бы другие, но сейчас… Сейчас возрастало это поганое чувство опасности. Это так странно, ведь объятия со спины должны дарить ощущение защиты, но таким безоружным Чонгук чувствовал себя едва ли не впервые. Дело не в Чимине… — Зачем пугаешь? – выдыхает в конце концов, когда друг безобидно кладёт голову на его плечо, вдыхая аромат блинов. Чёрт, блины. Подгорит же. — Пахнет божественно, Гу. Но почему готовишь ты? Где горничная? Чонгук лишь пожимает плечами. — Мне просто нравится готовить, это единственная причина. А ещё за многие годы он просто привык специально ради приготовления завтрака вставать пораньше. Сначала из-за отца, пожалуй. Тот часто отсутствовал дома, а по утрам его не было почти никогда, и поэтому… Хочешь – не хочешь, а привыкаешь. И теперь из-за Джина, который так и не научился готовить. У него хватает концентрации для работы, но для элементарного омлета – куда там. К тому же, Чонгук не соврал. Ему действительно нравилось. — На первый раз прощаю, – закатывает глаза Чимин, – но больше такого не будет. Для готовки есть прислуга. Чонгук не очень понимает, о чём он говорит. Любовь к кулинарии или к уборке не должна делать из человека прислугу. Хотя Чимин, скорее всего, просто шутит. Чонгук снова слишком серьёзен рядом с ним, не помешало бы просто расслабиться. Он поворачивается, чтобы заткнуть пухлые губы Чимина шариком голубики, и тот с удовольствием принимает лакомство. Невольно засматриваешься, как он катает ещё две ягоды на языке, затем раскусывая, брызгает фиолетовым соком на губы и слизывает. В нос бьёт лёгкий запах подгоревшего. — Мне нужно будет заехать кое-куда. Это по работе. Они уже перебрались в столовую. Чонгук сделал обоим кофе, узнал, что Чимин всё ещё пьёт его с одной ложкой сахара, и сейчас они завтракали в утренней тишине. Эта тишина угнетала, но Чонгук легко отвлекался на разговоры друга, и сейчас снова поднял взгляд от тарелки. — Хорошо. Я смогу добраться до работы сам, утренние поезда как раз… — Я сказал не это. Мы уладим мои дела, а после я довезу тебя до Инчхона, как и обещал. Еда на секунду застревает в горле, но Чонгук с трудом её глотает, глядя на Чимина, который теперь пил кофе без улыбки и смотрел точно на него. — Разве я не буду мешать? Чужие губы трогает усмешка, но она другая. Не та, что была всё время до этого. — Разве ты можешь мешать? Это всего на десять минут. Чимин разрезает скрученный блинчик, цепляет вилкой ягоду и продолжает наслаждаться завтраком, как ни в чём не бывало, а у Чонгука на душе отчего-то неспокойно. Всё это как будто неуловимо о чём-то напоминает. Тихо, как первые капли дождя. Но за окном уже ярко светит солнце. — Какие же у тебя дела, если не...? — Секрет. Ответ незамедлительный. С намёком на неприязнь к излишнему любопытству. Это странно, но Гук понимает всё без объяснений, и больше не спрашивает. Чимин поднимает на него взгляд и коротко смеётся, возвращая на лицо тот самый, присущий себе, свет. — Чего так смотришь? Как оленёнок в свете фар. Блинчики объедение, сделаешь ещё в другой раз? — Конечно, – заворожённо отвечает Чонгук, и ему на кончике вилки протягивают большую голубику. Он послушно наклоняется, чтобы съесть, и всё время смотрит на друга. Но неясная тень, залёгшая во взгляде, исчезла. Будто всё это ему снова привиделось. Будто, но точно. Мысль в контрапозиции, и существует лишь до тех пор, пока о ней думаешь. А когда пытаешься не думать – думаешь ещё больше. Чон пытается стереть этот липкий слой со своего рассудка даже во время того, как они доедают завтрак. Во время того, как собирает свои вещи. И во время того, как они вместе с Чимином выходят во двор. — О чём думаешь? — О тебе, – на автомате отвечает Чонгук. И Чимин улыбается. — Тогда не думай обо мне слишком много, хорошо? А то увязнешь как в патоке, – он игриво приподнимает брови и уходит к гаражу, сверкнув ключами от машины в руках. На самом деле, он был прав. И «увязнуть» относилось далеко не только к мыслям о нём. Как дикая и сытая чёрная кошка, крепкая и гибкая, на свет выкатывается угольная Bugatti Veyron, одним взглядом фар разбивая и своих, и чужих. Чонгук никогда не убивался по машинам, но глядя на эту – был готов. Чистейшая в своём роде роскошь. Которая снова подходила своему хозяину, как влитая. Как Чимину удаётся это? Поддерживать свой характер в доме, в каждой детали одежды, в выпивке и даже в автомобиле. Впрочем, и не только ему. Хватало бы ещё раз взглянуть на обиталище Юнги и на его шуструю ретро-колесницу. Это были именно те случаи, когда человека внутри самого себя слишком много, и он начинает заражать собой всё вокруг. Всё, до чего прикасается. Чонгук же собой за пределы себя не выходил. — Нравится? Думаю, ей ты тоже понравишься. Садись, – Чимин достал длинную сигарету, высунувшись из окна, и небрежно закурил. Зрелище было сексуальное. Чонгук решил, что отвечать будет излишним. Садясь в машину, он замечает схожестей с Чимином ещё больше. Здесь не хочется делать лишних движений. Потому что вероятность нажать не туда или хотя бы немного запачкать салон слишком велика. Он был светлым. Поэтому Чонгук сидел неподвижно, отвернувшись к окну, подальше от сигаретного дыма. Машина мягко тронулась, быстро и незаметно развивая скорость, от чего в груди зашевелилось сердце, вжимаясь в рёбра. Чимин управлял этим монстром легко, как продолжением своих рук. И он снова выглядел парадно, как и каждый раз, когда Чонгук его видел – сегодня это был сизый деловой костюм. Пак часто смотрел на часы, сверяясь со временем, и в этом действии тоже было что-то… Что-то такое. — Снова обо мне? – кокетливо подмечает он, не отвлекаясь от дороги и скользя ладонью по рулю. — О костюме. Всё никак не привыкну. Но тебе идёт. На самом деле, костюм – лишь часть мыслей о Чимине. С каких пор Чон задумывается о его привлекательности? — Ух ты. А я уж думал, что ты не ценитель нормальной одежды. Спасибо, это мой любимый костюм. О своих чувствах к Чимину Чонгук задумывается не впервые. Наверное, с тех пор как тот обнял его в галерее, и много раз после этого. Он никогда не скрывал того, что его привлекали именно парни. Чонгук ведь уже давно не маленький мальчик, чтобы этого стесняться. Но с Чимином всё было как-то иначе. Только ли с ним? И снова этот липкий слой. Совершенно неважно то, что было в прошлом. Оно прошло. И Чон туда больше не вернётся. А с Чимином он может не думать об этом слишком много, он может забыть, может ничего не бояться. Ведь он теперь всегда рядом, и своих обещаний никогда не нарушал. Столько лет прошло, а Чонгук помнил рядом с ним каждый солнечный день, который они проводили вместе. Как Чимин помогал сбегать из дома, как они ловили лягушек в пластиковые стаканчики и чинили велосипед, который поломался прямо на трассе. В тот раз они уехали очень далеко от Инчхона. — Чем тебя не устраивает моя одежда? – Чонгук непроизвольно закатывает глаза. – Предлагаешь рисовать во фраке? — Что? Фраки устарели лет сто назад. — Неоспоримая классика. К тому же, чёрный. — К твоему сведению, на чёрной одежде тоже видно краску, – Чимин кивает на толстовку Чонгука, точнее, на белые пятна. Это грунт. — Фартуки придумали для дураков? Как оказалось, фартуки ему помогали не очень. — У меня есть рабочая одежда. — Но ты же в ней и по улице ходишь. — Она вполне нормально выглядит. Спор с каждой минутой набирал пыл. Чимин хмыкает себе под нос, затягиваясь, и специально резко выруливает, чтобы Чонгук потерял бдительность, заваливаясь набок и врезаясь в его плечо. — Шумахер. — Пристёгиваться надо. Или у тебя с этим так же, как с фартуком? Чонгук обречённо вздыхает, бездумно выпаливая: — Может, предложишь рисовать без одежды? Чтобы сразу в душ. Но он никак не ожидал, что Чимин скосит на него игривый взгляд. — В следующий раз попробуем. Это ехидное предложение вводит в некоторый ступор. Чонгук смотрит на друга продолжительно, надеясь услышать, что он пошутил. Но не тут-то было. — А что? Заодно проверим эффективность твоей идеи. Чимин неисправим. — Знаешь, между «рисовать голых натурщиков» и «рисовать голым самому» есть огромная разница. — Что ж, тогда сократим разницу. Я тоже буду без одежды, идёт? Чонгук прикрывает лицо рукой, побеждёно усмехаясь и потирая лоб. Ему нечего на это ответить. Солнце медленно ползло в небо, после прошедшей ночной бури в небе ещё плавали густые, выдохшиеся облака, воздух оставался сырым. Машина, проезжаясь по лужам, сворачивает к кварталу с высокими зданиями, похожими на склады предприятий. Этот квартал был безлюдным, находился в отдалении от центра, будто во втором пространстве Сеула. Впрочем, это, наверное, как раз подходящее место для складов. — Идём, – Чимин глушит мотор и, не дожидаясь ответа, покидает машину. Чонгук ёжится от уличной прохлады, которая прорывается внутрь. Ненароком заглядывает в телефон – времени до работы у него ещё достаточно. — Может, я лучше подожду тебя в машине? Чимин хмурится и оглядывается вокруг, прислушиваясь, будто ждёт кого-то. Снова смотрит на часы. Лёгкий ветер тревожит блонд его волос, открывая лоб ещё больше. Он не любил, когда с ним спорят. Особенно сейчас. — Не хочу, чтобы ты сидел тут один. Он не настаивает, и Чонгук со вздохом покидает тёплый салон. Чем меньше его заставляли, тем неохотнее он спорил. А спорить с Чимином просто не хотелось. Рядом со зданием ходило несколько человек в чёрном, половина их лиц была перекрыта платком, можно было сделать вывод, что это охранники. Они останавливались, увидев Чимина, и кивали ему в знак приветствия. На Чонгука же не обратили почти никакого внимания, лишь смерив взглядом. Одна из трёх железных дверей была поднята. Внутри было не так светло, как на улице. Помещение большое, и света едва хватало на первые метров пять от окон, дальше зал уходил в искусственное освещение высоких потолков. Пустые бетонные полы и стены, крупицы невидимой пыли в воздухе и среди этого – стеллажи, по больше части перекрытые целлофановыми шторами и чёрной тканью. Много коробок, ящиков и свёртков. — Что это за место? – тихо спросил Чон, неуютно оглядываясь по сторонам, так, чтобы никто не увидел его любопытства. Внутри людей в чёрном было ещё больше, и эти были с оружием. С одним обрубком крыла чёрной винтовки за спиной. Все до одного. И каждый из них обернулся в их с Чимином сторону. — Просто склад с товаром. Где ты видел неохраняемые склады? – усмехается Чимин, взмахивая ладонью, и проходит дальше. Здесь работали люди и без оружия – расставляли товар, но у всех по-прежнему были закрыты лица. — Жди здесь, я через пять минут вернусь. И он уходит, на фоне всех этих вооруженных людей, ничуть не вселяющих чувство безопасности, в плохо освещённом зале, его фигура кажется такой хрупкой. И в то же время, никто не говорит ему и слова, все держатся особняком, на большом расстоянии, и опускают головы. Чонгук заметил только сейчас – они как будто не в приветствии. А в страхе. Охраняемый склад с товаром? Какой товар требует себе такой взвод? Чонгук не стремится это узнавать, он остаётся в стороне, у входа, пряча руки в карманы куртки и уже по привычке зажимая между пальцев маленький стеклянный корпус песочных часов. Это место кажется ему неприятно знакомым. Может быть, оно ему однажды снилось? Вроде тех кошмаров с бесконечным лабиринтом, откуда нет выхода. Именно такое чувство рождалось здесь. Снова себя накручиваешь. Всё утро он не в своей тарелке. Возможно, ночью Чонгук переборщил с вином, но голова у него не болела. Ничего, помимо мыслей, его не беспокоило, и это было самое противное. В незнакомом месте тревога обострялась, и пока не выросла до неприличных размеров, Чонгук накрыл её, что говорится, медным тазом. Кому ещё её контролировать, если не ему? Будь Чимин рядом, было бы гораздо легче. Место только-только начинало терять своё мрачное обличие, но через секунду к железным дверям подъехало несколько автомобилей, тормозя едва ли не у самого входа. Резво и даже нагло, взвизгивая тормозами и рыча моторами. Охрана на улице моментом возвела своё оружие, и все те, кто был внутри, тоже незаметно насторожились, перетягивая огнестрельное к груди. Чонгук почувствовал себя между двух огней, хотя ничего ещё произойти не успело. Кто это? Почему так беспардонно? Дверца одной из первых машин бесстрашно открывается, на свет выходит нелицеприятный мужчина в чёрной бейсболке, сразу же сплёвывая под ноги. Не похоже было, что они пришли с миром. Внутри Чонгука обострялся инстинкт самосохранения, подавляя любое другое чувство. Он медленно попятился к стене, подальше от окон, когда наружу из автомобилей начало выходить всё больше людей. Они тоже были вооружены. Что происходит? Что может произойти? — Выходи, Пак! Нужно побазарить, старые друзья приехали! – торжествующе звал тот, кто вышел первым, и приблизился к зданию под предупредительный щелчок оружия охраны. Чимин ушел в другой зал, сопровождаемый двумя охранниками, с одним из которых вёл диалог. — Кто с вами? — Это неважно. Если хоть волос с его головы упадёт – умрешь раньше, чем коснёшься земли. А теперь покажи мне товар. Дважды повторять не приходилось ни разу. Чимин быстро понял, что единственный способ сохранить силу в своих руках – это всегда держать всё под контролем. Каждую минуту, секунду, если нужно. Он не доверял вторым лицам – всегда всё делал сам. Знал, где находятся его люди вплоть до каждого шага. А может, и не только его люди. Это была нерушимая дисциплина. Это же была и его ответственность. Но иногда планы смели нарушать. Со стороны железных дверей, куда они приехали, послышался переполох. Кто-то с вызовом кричал его имя, пока один из охраны громогласно не предупредил о том, что может открыть огонь. Скрежет машинных колёс, гул двигателей, кто-то посмел заявиться на его территорию. Чем больше в твоих руках силы, тем больше врагов на неё сбегаются. Чимин не успел сделать и двух шагов, оборачиваясь, сжимая кулаки. Когда что-то шло не по его плану, это злило. Злило слишком сильно, но, как и сейчас, это не должно было выходить за рамки. Человек, не способный удержать в узде себя, не удержит никого… Но там остался Чонгук. — Без команды не стрелять, – коротко приказал Чимин, прежде чем стремительно пройти через весь зал. В коридор между стеллажей, прямо напротив открытой двери, он вышел медленно. Сохраняя своё самообладание, несмотря на растущий в груди пожар. Чимин взглядом нашел Чонгука, и одним лишь кивком отвесил приказ охране поблизости: «Уберите его от окон». — Кого я вижу! Блондиночка польстила нас своим появлением, – зубоскалил мужик в чёрной кепке, разводя в стороны руки. Приближаясь неторопливо, без намёка на осторожность, Чимин смотрел на нарушителей таким взглядом, каким люди не смотрят даже на дерьмо под ногами. Но Чонгук боялся за него – Пак ощущал на себе его взгляд. И когда охрана выполнила приказ, уводя его за стеллажи, на душе наконец стало легче. Несмотря на то, что стоял он на линии возможного огня, бояться Чимину уже было нечего. — Какого чёрта вы тут забыли? – равнодушный тон жалит. Но на улице разносятся только свисты и ругань неодобрения. — Какого чёрта, Пак? Может, это тебе сказать, какого чёрта?! Вы слышали? Эта сука сдала нас легавым, и теперь вопросы задаёт. Не заставляй меня злиться, – рычал мужчина впереди, потеряв всякий игривый оскал. На вопрос не отвечают. Чимин молчит с секунду, холодно усмехаясь. — Сдал? Вас? – звучит так, будто было адресовано маленьким глупым детям. — Не смешите меня. Ведь вы даже остались в живых, я погляжу. Теперь свободны. Игнорируя то, с какой яростью горели лица недоброжелателей, Чимин поворачивается к ним спиной, ясно давая понять, что разговор окончен. — Даю вам последний шанс уйти. Но никто не уходит. — Ты нас подставил, тварь. Мужик в кепке шипит, неожиданно выхватывая пистолет из-под плаща. — С легавыми связался, сучара! Напряжение, до этого растущее в воздухе с неимоверной скоростью, теперь разорвалось первыми выстрелами. Чонгук на секунду потерялся в пространстве, барабанные перепонки гудели от автоматной очереди, но он кинулся вперёд, боясь не за себя. Здесь, за оградой из полок с коробками, не было ничего видно. Только колкие ответы Чимина, которые поглотил сейчас общий шум. Выстрелы прошлись по стеллажам, по товарам, сбивая их с полок. Чонгук врезался в стену, рефлекторно прижимаясь к полу. Голову ниже, как можно ниже. Дыхание в груди останавливается вместе с биением сердца, грохот вокруг повторяется так часто, что Гук просто не успевает прийти в себя, хватаясь за полки, чтобы встать, и в итоге роняя ещё несколько свёртков. Некоторые из них на полу разворачиваются, являя свету себя. Если бы Чонгук увидел это в любой другой ситуации, он бы не смог смотреть. Если бы он увидел это всего за несколько секунд до, сложно представить, насколько тяжёлые эмоции его бы охватили. Но сейчас… На полу лежали полотна, вырезанные из рам самым варварским образом. На полу лежало искусство, пробитое пулями, затянутые в рулоны, валялись в пыли картины, орали и звали на помощь. И не только с пола – отовсюду. Всё это был один дикий грай беспомощности и отчаяния. И до этого как будто никому не было дела. Даже Чонгуку. Он заглянул в упавшую коробку, дрожащей рукой отгибая картон. Из темноты светились рыжие волосы мальчика, и влага на его глазах переливалась. Он снова смотрел обиженно и отчуждённо. Это был взгляд из кошмарных снов, взгляд из прошлого. Но теперь у картины был на это повод. Потому что Чонгук бросил её, отшатнулся от запертого в коробке холста, как от огня. Бегать от себя самого вошло в привычку. Он оставил всё позади и вышел в полымя, ища взглядом Чимина, больше всего в этот момент боясь не найти. Но взгляд захватывает его силуэт даже слишком быстро. Сам цепляется за родной сердцу светлый образ, растрёпанные волосы и прижатую к кровавому животу руку.

***

11 лет назад

— У тебя кровь… — Просто царапина, – рычит отец, бросая вещи у входа в квартиру и запирая дверь. Он никогда не церемонился, с собой – в том числе. И даже сейчас, когда пулевая рана на его плече выглядела очень паршиво, он держал спину ровно и даже не прижимал ту рукой. Он вымок под дождём – тот настойчиво рвался в окна. Чонгук замолк, сделав шаг назад. Всё его тело дрожало и вибрировало изнутри, а грудь сдавило тошнотворное напряжение. На улице стояла ночь, отец вернулся внезапно, и первое, что увидел Чонгук, это кровь на его всегда идеальной белой рубашке. Он впервые видел на нём кровь. Она расползлась по мокрой ткани, пропитывая собой не только одежду, но и мысли. Первое, что приходит на ум, это пойти в ванну, за аптечкой. Чонгук сглатывает ком в горле, обещая себе, что сможет собраться, как только пересечёт порог ванны снова. В зеркало лучше не смотреть, если не хочешь увидеть напуганного бледного мальчика в полосатой пижаме, который ещё пять минут назад крепко спал. Несмотря на то, что сон улетучился сразу, голова кружилась и глаза ещё до конца не привыкли к свету. В квартире стало как-то чуждо и страшно. Чонгук никогда не ходил по ночам. Но сейчас он нужен был своему отцу. Как бы он себя ни вёл, как бы к нему не относился, но он всё ещё его отец. С аптечкой наперевес, Гук выполняет данное себе обещание и в коридор входит уже без лишней суеты. Мокрые следы на полу вели из прихожей в гостиную. Воздух пропах дождём. Дживон сидел в полной темноте, на диване, разбросав по столу патроны. В руках он прокручивал пистолет, неторопливо, но нервно пересчитывая пули. Ему было больно, но он бы никогда этого не показал. Потому что тот, кто не может держать в узде себя, не удержит никого. В своё время он понял, что единственный способ сохранить силу в своих руках – это всегда держать всё под контролем. Каждую минуту, секунду, если нужно. Но не всегда всё шло по плану. — Почему у тебя опять свет горит в комнате? Чонгук ставит аптечку на диван и садится рядом, не зная, что делать дальше. Не знает, что ответить на вопрос и нужно ли отвечать на него вовсе. Как и всегда, он держался от разряженного пистолета подальше. Картина эта для него была привычная, но как раз привыкнуть он к этому не мог. Оружие, даже будь оно в руках его отца, не гарантировало никакой безопасности. — Пять…шесть… – Дживон сглатывал, но горло было совершенно сухим. — Что там случилось? – Чонгук наблюдает, подбирая под себя ноги, и открывает аптечку. Он должен сам додуматься, что делать. — Урод один подставил, – редко, но бывали моменты, когда его отец выплёвывал пару слов о своей другой работе. Чонгук дёргается от сказанного, но не выдаёт себя, доставая из аптечки спирт. Это должно подойти? Но Дживону не нужна аптечка. Он хватает Чонгука за руку и разворачивает к себе, заставляя смотреть в глаза. Его ладонь мокрая, то ли от дождя, то ли от пота и крови. Света из коридора было недостаточно, чтобы понять. — Именно поэтому я учу тебя не доверять, Гу, – тихо выдыхает он, без злости, но с надеждой, что сын его услышит. — Тебя подставил твой друг? Отец задумывается, выпуская запястье Чонгука, и возвращается к счёту, пренебрежительно бросая лишь: — У меня нет друзей. Есть только семья, которую я буду защищать. Чонгук знает, о чём ему говорят, на что намекают. Потому что это было не в первый раз. Но поверить в то, что его близкие люди могут предать, он просто не мог. Не мог, даже если видел, как предают других. — Ты понял меня, Чонгук? Он на автомате кивает. — Смотри мне в глаза. Он на автомате смотрит. Глаза у отца чёрные, без единого проблеска. Он часто дышит, опираясь спиной о спинку дивана. Даже его тело выдаёт боль, но только не взгляд. — Я не уберёг твою мать. Но тебя защитить смогу. Если ты позволишь мне сделать это. После этих слов сердце внутри замирает. Значит, и мама тоже?.. Она не позволила папе себя защитить? Только сейчас о себе дал страх, что из-за него, Чонгука, отец может пострадать ещё больше. И этот страх рос с каждой секундой, с каждым шагом к пониманию того, что Чонгук может крупно ошибаться насчёт близких ему людей. Он обнимает отца за шею, хотя не делал так почти никогда. Но сейчас страх потерять его был сильнее всего. Теперь он понял?