Ancora

Утро, и в который раз дождливое. Намджун не верил в чертовщину, но уже даже он начинал думать, что над городом повисло проклятие. Эта весна шла пасмурно, и из-за этого были одни проблемы, особенно на дорогах. Голова от этой непонятной погоды шла кругом, да и, похоже, не только у Намджуна. На тумбочке, перед которой он неторопливо завязывал галстук, подёргивался от сквозняка листочек с адресом и номером телефона. У Ли Бина сегодня была назначена встреча с этим Чон Чонгуком из Инчхона, всего лишь оценка промежуточного результата, но коллега заболел и посчитал нужным остаться дома. Он хотел перенести и встречу, но Намджун вызвался съездить за него. Заказ его мало интересовал, он, скорее, хотел лично увидеть этого художника, из-за которого у Тэхёна так едет крыша. После того разговора в ресторане, когда Ким узнал о Чонгуке, казалось бы, наконец-то узнал, его реакция была странной. Слишком странной для человека, который так часто о нём думает. Намджун и близко не магистр любовных или ещё каких-то там межличностных искусств, но состояние друга беспокоило. Не то чтобы Тэхён был покладистым в остальное время, но в тот вечер был категоричнее обычного. Видеться ни с кем не захотел, и переубеждать его было себе дороже, он вспыхнул как сухая трава под солнцем, а потом попросил закрыть тему и больше к ней не возвращаться. Казалось, человек не может закрыться ещё больше, но Тэхён смог. И до конца их встречи он тогда не произнёс больше ни слова. Будто объявился его старый враг, а не друг. Да, странно. Но имеет свой фундамент. Намджун умел находить причинно-следственные связи. Поэтому, учитывая то, что Тэхён и этот Чон Чонгук не виделись целых одиннадцать лет, а перед их разлукой произошло что-то, о чём Тэхён жалеет до сих пор, реакция уже не кажется такой странной. Наверное, не удивительно, почему его друг так боится этой встречи. Намджун не собирается вмешиваться, ему просто нужно поехать и убедиться, что это тот Чонгук. Может, у Тэхёна и повода так переживать нет? Он понятия не имеет, как должен выглядеть этот художник. Всё, что есть у Намджуна, это старая фотография-полароид, сделанная очень-очень давно. У моря. Ну что за детская романтика? Как будто история из книги. Самое главное – Намджун действительно не должен вмешиваться. Ни при каких обстоятельствах. Тэхён этого не потерпит, эта история, насколько бы она не казалась романтизированной, для него важна. Важнее многого. Настолько, что он посвятил в неё друзей только раз, и то на пьяную и тоскливую голову. Подвести его доверие Намджун не имеет права.

***

Он убьёт Чонгука. Честное слово. В студии царило редкое безобразие. Джин проснулся буквально только что, и первое, что он увидел, это открытую нараспашку дверь мастерской Чонгука, а внутри – настоящее поле схватки, где вместо оружия в бою были кисточки и бумажные комки с сухой коркой белил. Инструменты ураганом разбросаны по газетам и клеёнке, краски варварским способ оставлены умирать, покуда их забыли закрыть. Это было не в характере Чона. Джин даже начал подозревать, что его похитили. Хотя, вероятнее всего, даже так он бы оставил в своей студии порядок. Этого человека даже под дулом пистолета не заставишь внезапно куда-то сорваться. Следующее обнаружение было в коридоре. Ключи от машины испарились. Собственно, не только они, но и сам старенький чёрный Мерседес. Джин начинал чувствовать себя сыщиком. Ему предстояло раскрыть дело о пропаже собственного друга из собственного дома. Когда-то, когда он особенно крепко спал, Чонгук шутил, что даже если Земля расколется надвое, Джин не проснётся, пока не выспится. Индикатор телефона, забытого на кухне ещё со вчера, молчаливо мерцал. Когда Джин прочитал все входящие смс, понял, что дело успешно закрыто, самое главное, без пострадавших. «Я уехал к Чимину, это срочно» Следующее было интереснее, видимо, написанное наскоро: «Позаонб утром» Он убьёт Чонгука. Честное слово. Но теперь Джин надеялся только на то, что Чонгук хотя бы никуда не вляпался. У него даже прав нет. — Бестолочь, – фыркнул он сам себе под нос, деловито поправляя очки. В последнее время в их жизни всё слишком стремительно меняется. Событие за событием, как скорые поезда, проносятся мимо их с Чонгуком станции, на которой вот уже как несколько лет всё было мирно и спокойно. Может быть, не всегда, но самое главное то, что всё шло своим чередом. Ничего внезапного, никаких сюрпризов. И так должно было продолжаться и дальше, но, похоже, сейчас их жизнь брала крутой разворот. Это было точно к лучшему. Но Джин переживал за Чонгука, который никогда не любил неожиданности. Может, в этот раз у него не получится от них спрятаться? Может, в этот раз неожиданность будет такая резкая, что поможет ему, наконец, преодолеть сомнения и сделать большой шаг вперед? Джин мыслит ужасно позитивно. А Чонгук – наоборот. И они оба по-своему правы, поэтому никогда не спорят. После импровизированного завтрака из кекса с клубникой и клубники с кексом, хорошо было бы заняться работой. Как раз подоспел новый интересный заказ. Русские художники в эту мастерскую попадали крайне редко. Джин с трудом выговаривал имена, но вот живопись была очень душевная. Двадцатый век, эти стройные берёзы, отчего-то, участники едва ли не каждого классического пейзажа. Ещё года четыре назад, в одном университетском справочнике, Джин вычитал, что эти деревья сравнивали с девушками. Тонкий ствол-туловище, гнущийся от ветра, раскидистые ветви-косы и, самое забавное, «серёжки». Вот только по этим берёзам пошла широкая трещина, и предыдущий реставратор грубо залатал её клеем. Правда, Джин начинал думать, что хозяин картины сделал это сам, в полевых условиях. Сегодня придётся поработать лезвием. Желательно не отпороть себе руки. В этом случае нельзя не согласиться с Чонгуком – иногда неожиданности, даже не такие глобальные, могут привести к необратимым последствиям. Впрочем, что в этой жизни обратимо? Острый наконечник канцелярского скальпеля ювелирно убирал клей из трещины, только полотно не отличалось своей величиной, и поэтому инструмент приходилось держать двумя руками. Иногда Джин не отказался бы и от третьей. Если так подумать, неожиданность легко предугадать. Чонгук говорил, что всегда есть череда событий, которая к этому может привести, и если их не игнорировать, то понять, что тебя ждёт, не так уж и сложно. А Джин был совсем противоположного мнения. Точнее… Может, и можно сложить один плюс один, и тогда будешь ко всему готов. Но зачем? Если ты рассекретишь неожиданность, она перестанет ей быть, и тогда уже ничему тебя не научит. И ни к чему не приведёт. Это как… Из прихожей резко орёт дверной звонок, вклиниваясь в мирно текущую работу. В своей задумчивости Джин с перепугу дёрнулся, не сразу понимая, как глубоко ранил ладонь лезвием. Но очень скоро резкая боль возвращает ему осознание. Он кричит непонятно кому, как будто его руку продолжают отрезать. — Господи Боже! Порез кровоточил, а Джил всеми силами пытался туда не смотреть, соскакивая со стула и носясь по кухне как угорелый в поисках полотенца. Но с закрытыми глазами это было сделать непросто. Наконец, под здоровую руку попадается какая-то тряпка, и порез грубо перекрывают, неаккуратно заворачивая руку в рулон. Вот она, плохая сторона неожиданности. Дверной звонок балаболит повторно, и теперь уже Джин, задерживая дыхание от разрывающей руку боли, идёт к двери, движимый одними инстинктами. На пороге стоит незнакомый мужчина, но его никто особо не рассматривает, потому что глаза всё ещё наполовину закрыты, а косая, натянутая на лицо улыбка, пытается выдать радушие. Только бы через полотенце не просочилось. — Здравствуйте, чем могу помочь? Мужчина смотрит на него в высшей степени недоумённо, видимо, не поверив кривой улыбке, и вскидывает бровь. — С Вами всё в порядке? Джин чувствует на себе внимательный взгляд и очень уверенно кивает, но совсем не убедительно, крепко сжимая раненую руку, мумифицированную в полотенце. — Так что Вы хотели? — Меня зовут Ким Намджун. Здесь живёт Чон…Чон Чонгук? И снова кивки. Как заведённый. — Вы заказчик? Чонгука сейчас нет дома, но… – Джин забывает, что хотел сказать, потому что чувствует, как на пол что-то капает. Намджун опускает голову вниз и тоже оторопело глотает воздух, когда видит пропитанное кровью полотенце. — У Вас кровь. — Заткнитесь! Я знаю! – возгорается Сокджин, начиная подскакивать на месте и поднимать взгляд как можно выше к потолку. Намджун, сражённый этим приказом, замирает в дверях. — Ещё хоть слово и я свалюсь в обморок, и откачивать будете Вы. Потрясающая стойкость. Предобморочное состояние, а всё ещё обращается на «Вы». Намджун быстро включает голову и перестаёт стоять как истукан, переступая порог и не дожидаясь разрешения. — Лучше не смотрите вниз, я вам помогу. Если позволите, – неуверенно начал всегда уверенный Намджун, сейчас даже не зная, как обратиться к незнакомцу. Джин барабанит ногой по полу и кусает губу, сразу не соглашаясь, потому что он понятия не имел, кто сейчас стоит перед ним. Ему всегда помогал с подобным Чонгук, он знал, что нужно делать. Но если этот Ким Какой-то знает Чонгука… — Проходите уже, бога ради. Но на столе ничего не трогайте! Вам ясно? – командует Сокджин. А Намджун не сразу понимает, о каком столе речь, но, когда проходит половину коридора, видит, что широкая гостиная обустроена под мастерскую, и на столе действительно лучше ничего не трогать. — Не нужен мне ваш стол. Лучше проведите меня в ванную. Намджун аккуратно перехватывает руку суетливого незнакомца и прижимает, перематывая полотенце так, чтобы не было видно кровь. — Больно! Варвар. — Извините! Вы дёргаетесь! — Я не дёргался. Нахал! — Извините! – Намджун начинал чувствовать раненым себя, а не эту боевую фигуру в очках. Впрочем, до ванны они в конце концов добрались, и процедура бы длилась быстрее, если бы Джин не вздрагивал при каждом прикосновении, пока у Намджуна не появилась фобия вообще к нему прикасаться. Но когда порез был начисто промыт и обработан первой попавшейся мазью из аптечки, жертва слишком острого лезвия успокоилась, и тогда получилось крепко перекрыть ладонь бинтом. Так-то лучше. За всё это время Намджун так сосредоточился на своей миссии, что уже забыл, зачем он вообще сюда приехал. Он даже забыл, что находится совершенно в чужом доме. С человеком, имени которого не знает. Что ж, главное, что все целы. — Больно ещё? — Уже не так сильно, – кивает Джин, двигая пальцем очки выше по переносице. – Но работать, наверное, будет непросто. — Лучше пока не работать, – серьезно ответил Намджун. — Вот ещё. Этот человек слишком упрям для своего возраста. — Вы не представились. — Вы тоже, – вздёрнул нос Джин. Намджун в некоторой растерянности вскинул бровь. Он уже боялся лишний раз спорить. Видимо, там, в дверях, был не лучший момент для знакомства. — Ким Намджун. — Ким Сокджин, – Джин протягивает здоровую руку и Намджун немного недоверчиво её пожимает. Теперь ему удаётся рассмотреть гостя повнимательнее. Он даже снял пиджак и закатил рукава выглаженной рубашки, чтобы ему помочь. Ишь какой импозантный. Но не возникло даже мысли о том, что Джин не сочетается с Намджуном. — Так зачем вам нужен был Чонгук? — Я приехал по поводу заказа. Ли Бину нездоровится, поэтому он попросил меня оценить промежуточный результат… Когда вернётся Чон Чонгук? — Не знаю, – Джин выходит из ванны, вынуждая идти за собой. – Он сейчас у друга, но обещал скоро позвонить. Намджун ненадолго задумывается, насколько правильным будет дожидаться друга Тэхёна в его же доме. — Тогда можете передать, что я приходил? Могу назначить встречу на другой день. — Не так быстро, – обрывает его Джин. – Я вас ещё не отпускал. Вы мне помогли, и теперь я хочу угостить вас своим фирменным чаем с облепихой. Отказа не принимаю. Это добровольно-принудительное приглашение выбивает у Намджуна усмешку, но он не может не согласиться. По входной двери можно было без труда понять, куда он попал – табличка фамильной реставрационной мастерской семьи Ким. Намджун ранее знал о работах Ким Виена только по слухам, и сейчас, похоже, его дело продолжал наследник. Это поразительно – как всё продолжает жить независимо от человека. Мастерская была большая по меркам дома, но далеко не такая дорогостоящая и упорядоченная, к каким привык сам Намджун. От этой веяло домом и теплом, атмосфера совсем не рабочая, но вдохновляющая. Хотелось рассмотреть побольше, но Джин повёл за собой в кухню. Правда, ещё на пороге между гостиной в глаза бросился высокий шкаф с фотографиями, и на некоторых из них нелегко, но можно было узнать и Тэхёна. Намджун бы никогда не подумал, что его мрачный неприветливый друг был таким улыбчивым и забавным. Почти все фотографии совместные, не только с детства. На одной из них сам Джин, а рядом с ним черноглазый взлохмаченный парень. — Это Чонгук? Джин останавливается в проходе и тянется назад, чтобы взглянуть. — А? Да. Это фото сделано на нашем море. Из кармана Намджун достаёт старый снимок. Тэхён, должно быть, до сих пор не знает, что фотография у друга, когда во время пьяного рассказа о прошлом показал её им с Хосоком. Тут тоже море и тоже Чонгук, только на несколько лет младше. Как будто похож и не похож одновременно. — И это тоже наш Чонгук! – смотрит на маленькую фотографию Джин. – Только лет десять назад... Откуда это у вас? — Длинная история, – усмехается Намджун, обрадованный новостью. Не прогадал. Только лицо этого Чон Чонгука кажется ему смутно знакомым. Будто они уже виделись. Джина ответ не устроил, и он уже подбоченился, готовый нападать и спускать облаву возмущения, но его предусмотрительно перебивают вопросом. — Так вы реставратор? – Намджун прячет фото в карман. — Какой вы догадливый, – Сокджин, крутанувшись на пятке, шествует на кухню, к полке с разномастными баночками чая. — С детства этим занимаетесь? — А как же? Меня с пелёнок отец учил. Ким Виен, слышали о нём? — Слышал. И по вам заметно, рука набита, – невесомо шутит Намджун, пока не получает в свою сторону многозначительный взгляд. — На самом деле, я серьёзно. Успел кое-что у вас рассмотреть. — А вы можете судить? – приподнимает бровь Джин, насыпая в две чашки одинаковые горстки лепестков и ягод. — По своему опыту. Давно работаю в этой сфере, правда, не настолько давно, как вы. Чужие глаза сразу загораются, и Сокджин забывает ненадолго о чае. — Правда? Какой у вас был самый большой заказ? — Босх. В прошлом году. — Не может быть. Намджун заражается чужим настроением, и чай откладывается ещё на некоторое время. Ему впервые за долгое время встречается человек, который так откровенно горит своим делом. Впрочем, в творческой профессии это не такая уж и редкость, здесь большинство – волонтёры. Ими движет страсть. А Намджун настолько погряз в офисной работе, что уже и забыл, какого это – самому прикасаться к искусству. Чем больше он говорил с Джином, тем больше понимал – этот точно мастер не только на словах. Впрочем, за художника говорят его работы. И реставраторы тоже сюда относятся. — Вам с таким опытом можно легко перебраться в Сеул. Джин смущается от его слов, снова разворачиваясь лицом к кухонному шкафу, и только потом осознавая, что чай в кружки он уже насыпал. Приходится со вздохом ответить: — Думаю, для этого мне не хватает имени. Понимаете? В основном мне попадаются только небольшие заказы. — Как раз поэтому и нужно выбираться в большой город. С этим я вам могу помочь. На днях в Сеуле открывается выставка, арт-пространство на Инсадоне, и там будут потенциальные работодатели для вас. С ними там и познакомлю. Джин едва не проливает кипяток на себя, и Намджун уже готов вскочить, но обходится без жертв. Да, с таким нужно было повременить до того момента, как чай уже будет, наконец, готов. — Да вы шутите! Я был бы вам очень благодарен, – тараторит он, но потом затихает. Как же он так? Бросит здесь Чонгука? Ничего. В конце концов, можно ездить на работу в столицу. Джин обожал себя за то, что ни о чём не беспокоился слишком долго. А то на это бы у него ушла вся жизнь. — Поблагодарите после. Запишите лучше мой номер. — Ну конечно. Секунду. И Джин ушел за телефоном. Хотя это можно назвать «упорхнул». Вот так одна неожиданность приводит совершенно к другой, уже куда более хорошей. Не успевает он вернуться, как телефон в руке звонит. — Это Чонгук. Я сейчас вернусь. Намджун за прошедшие полчаса уже успел привыкнуть к суетливости нового знакомого, у него как будто семь пятниц на неделе, и при этом этот человек абсолютно не многозадачный. Остаётся послушно дожидаться его на кухне. Отсюда голос Джина слышен слабо, но кое-что уловить случайно удаётся: — Чонгук, ты когда будешь дома? Ещё у Чимина? Здесь к тебе приехали по поводу заказа, ты помнишь? Проскользнувшее в диалоге имя, как стрела под рёбра, заставляет напрячься всем телом. Значит, ему не показалось? Намджун быстро встаёт и возвращается в гостиную, больше не слушая голос из коридора. Фотографии на шкафу, к которым он не присмотрелся сразу, сейчас приковали внимание. Не показалось. Узнать сложно из-за длинной тёмной чёлки, но глаза те же, хитрые, как застывшая капля янтаря с окаменелым внутри насекомым-зрачком. Чимин, значит. Но важнее было то, что Намджун вспомнил и лицо Чонгука. Он уже видел его. Не такого лохматого, вместо растянутой водолазки – красный костюм. Это было на аукционе. Перед исчезновением портрета Шревелиуса. — Хорошо, жду тебя, – прощается Джин, перед тем как войти в гостиную. Он вздрагивает, не ожидая увидеть здесь Намджуна. Он стоит у большого платяного шкафа с пестрящими фотографиями на полках, как перед зеркалом, откуда смотрят десятки пар глаз из прошлого. Даже немаленькая фигура Намджуна кажется рядом с этой лавиной воспоминаний тонкой, как спичка. — Чимин? Пак Чимин? – тон голоса Намджуна уже отнюдь не звучит дружелюбно, и Джин рефлекторно настораживается тоже. — Да. Вы и его знаете? Он наш друг. В комнате звучит прохладная усмешка. — И часто Чонгук к нему наведывается? — В последнее время. А это важно? — Совсем нет. Мне, пожалуй, пора, – звучит слишком резко, и точно так же Намджун подхватывает свой пиджак со стула, проходя мимо Джина как внезапный ветряной порыв. Тот даже отшатывается, прижимая к груди телефон, пытаясь понять внезапную смену настроения. — А как же чай? — В другой раз. И в будущем будьте аккуратнее с лезвием. Всего доброго. Намджун настолько быстро покидает дом, хлопнув дверью, что в гостиной всё ещё висит эхо его грубого тона. Сокджин ни на секунду не понял, что пошло не так и в какой момент, и задумываться об этом было уже поздно. Взгляд осторожно ложится на фотографии. Не слишком ли много было к ним внимания у совершенно незнакомого человека? И зачем он вообще приходил? Всё произошедшее навевало непонятное чувство тревоги, будто Джин сделал что-то не так. Прямо как в тот раз, когда он достал со шкафа коробку Чонгука и случайно посмотрел кассету. Сейчас было так же. Как будто их прошлое только что неаккуратно разворошили и в спешке сложили как попало.

***

— Скоро буду, – последнее, что ответил Чонгук, прежде чем отключиться от Джина. Телефон ненужно падает на комод, пока он тянет спину и мычит от неги, разлившейся по телу в позднее сытое утро. Прошедшая ночь залегла в голове туманом. Ленивая дымка, точно мимолётный, полный наслаждения сон, какие ему давно не снились. Этот не оседает прогорклой трухой пепла на дне разума, не травит свинцовое пробуждение. Не заставляет битый час отмываться в душе. Сейчас всё легко. Беззаботно. Чонгук впервые за долгое время чувствует себя отдохнувшим, несмотря на то что уснули они очень и очень поздно. Его бёдра и поясницу приятно сводило, спину прожигал десяток беспощадно оставленных царапин. В напоминание. Но этого воспоминания можно не бояться. Он ещё некоторое время наслаждается этим моментом. Моментом, когда сон медленно сползает, давая место осознанию, и это время тянется гораздо дольше, чем произошедшее ночью. Так оно всегда. Будто только сейчас он проживает это. Сущий ад для тех, кто склонен слишком много думать. Он возвращается в спальню. Прохладная белая комната, змеёй по полу вьётся ветер из открытого окна, облизывая ноги. Тихо. Только шорох лёгких штор и ещё теплой постели. Покидал её Чон вынужденно, чтобы не разбудить Чимина. Он лежал нетронутый, непробудный. Его волосы разметались по подушке, как россыпь фианитов, руки изящными дугами подняты над головой. И лицо беспристрастное, с розовым пятном губ. На смуглой коже всё ещё краснели следы порывов страсти. Не прекращая любоваться, он вернулся в постель. Аккуратно, как и вставал. Но в этот раз не спасло. Чимин шелохнулся, потягиваясь на грани пробуждения. Не открывая глаз, но будто следуя своему нюху, потянулся к Чонгуку, накрывая его нежными, как горячее молоко, объятиями. Это было похуже всякого оружия, потому что сопротивляться не выйдет. Дёрнешься – и обнимут только крепче. На сонном лице прорезалась улыбка. Чонгук ответил такой же, убирая пряди с чужого лица. — Прости. Разбудил? – тихо, если вдруг Чимин ещё спит. Но он кивает, хрипло мыча и приоткрывая один медовый глаз. Такой ясный, будто и не спал. — Кто звонил? — Джин. Волновался, – почему-то всё ещё шепотом, хотя Чимин говорил в полный голос и не церемонился. Не боялся разрушить утреннюю блажь. А Чонгук боялся. — Я сбежал к тебе ночью и не предупредил его. — Тогда надеюсь, что он больше нас не побеспокоит, – протянул он, ревниво оплетая Чонгука лентами рук, как нечто хрупкое. Как своё. — Я обещал ему скоро приехать, – да, всё ещё шепот. — Тогда тебе придётся нарушить обещание, – самостоятельно решает Чимин и тянет к себе Чонгука прежде, чем тот успевает что-то возразить. Он целует его, оторопевшего, в уголок губ, шелковой ладонью оглаживая шею и щёку. Всё это снова неугасающе чувственно. После такого все слова становятся неоспоримыми. Это была точка в его решении. Точка в первую очередь для Чонгука. После нескольких истомных минут в постели, которые едва не обратились часами, заставить себя уйти в душ казалось задачей непосильной. Было бы, кого винить. Чонгук был в плену, но разве что у самого себя. Прохладная вода, как и каждое утро до этого, стали чем-то необходимым. Перед новым днём смыть с себя остатки старого, прошедшего. Но что-то оттереть от кожи так и не получалось, хоть до крови соскабливай. Оно уже сидит гораздо глубже. Музыка прозрачным фоном играла из телефона за пределами душевой. Что-то новенькое. This ain't ordinary life Навязчивый припев. This ain't ordinary life Чимин тоже слышал шлейф песни за дверью. Губы двигались сами, беззвучно подпевая. Странно, как будто музыка звучит на повторе. Состояние сталось таким непринуждённым, как будто прошедшие одиннадцать лет отмотались назад, и он снова стал подростком. Никаких забот, помимо школы и невкусного пива, новой, но уже порванной куртки и закончившихся сигарет. Будто всё, что когда-то развалилось под течением времени, сейчас вернулось на места. Одна большая недостающая часть его пазла сейчас была в душе. Под громкость музыки такую, какую в этом доме никогда не слышали. Но Чимин готов простить ему и это. Настырный звонок телефона прерывает идиллию, и Чимин, сплёвывая дым почти докуренной сигареты, берёт трубку. Собеседник не видит, насколько неохотно, но почему-то всё равно напряженно молчит на той стороне первые пару секунд. — Что-то срочное? – холодно спрашивает Пак. — Не то чтобы, но… — Тогда я занят. И так ещё четыре раза за утро, пока Чимин просто не отключает телефон. Сегодня он будет занят. Весь день. Шорох воды затихает, а потом и музыка. Ещё несколько минут – и на пороге спальни стоит Чонгук. Полотенцем прикрыта лишь нижняя часть – так жаль, самое вкусное, – но зато грудь и руки всё ещё влажно мерцают. Он выглядит расслабленным и даже ещё сонным. Определённо выспался, но хотел бы снова лечь в постель, к нему. Чимин долго смотрит на него, потому что ночью рассматривать времени не нашлось, и Чонгук не сопротивляется, стоя под сканером взгляда. — Кто звонил? — Никто, – потрясающая способность Чимина обесценивать всё, что не касается Чонгука. Открытый лоб и сведённые брови ему очень идут. Откуда-то рождается серьёзность. Капельки воды стекают от волос по изгибам шеи и плеч, западая в ямку ключиц. Кожа светлее, чем у Чимина, бесследно чистая, даже девственная. Как хорошо, что у него нет ни одной татуировки. Чимин бы немедленно запретил ему делать это. Единственное, что мозолило глаз – это побрякушка на запястье. Эти песочные часики, бог знает откуда взявшиеся. Чонгук никогда не рассказывал, что это и как они ему достались. В один день он просто начал носить их и, похоже, так и не снял. К моменту, как они выходят на кухню к позднему завтраку, за окном уже начинается слабый неприветливый дождь. Как и обещал Чимин, Чонгук больше не готовит в этом доме – всё делает домработница Мишель. Без каких-либо команд, просто теперь это её работа – не дать повода Чонгуку ступить к плите. Стук. Стук. Стук. За окном. В разы тише, чем раньше. Этот дом казался надёжнее своего собственного, здесь окна почти не открывались в плохую погоду. — Льёт и льёт. Поскорее бы снова солнце вышло, – Чимин пьёт кофе. Чонгук пьёт его тоже. Редкость. Но откопать здесь чай не получилось. Да, поскорее бы солнце. — А ты когда-то дождь обожал. Помнишь? Ещё и гулять ходил, вот дурак, – Чимин коснулся его спины и шеи, а потом мочки уха – игриво. – Наверное, перерос. Да, наверное. Перерос. Вообще-то, лучше об этом поменьше. Чонгуку хватало лишних мыслей и в солнечную погоду, а в дождливую – и подавно. — Чимин, можно вопрос? — Смотря какой. — Что случилось между тобой и Юнги? — Это долгая история. — А мы торопимся? Протяжный вздох явно говорит о том, что тема эта Чимину отнюдь не интересна. Может даже настолько, что он не сделал бы исключение и для Чонгука, и, тем не менее, отодвигает чашку с кофе. — С чего вдруг этот вопрос? Есть много других, поинтереснее. Чонгук не вспоминает, а ему и не нужно, потому что он не забывал. Как Юнги однажды кое-что ему сказал. И тогда тоже дождь пошел, почти такой же, как сейчас. Навевающий тревогу. Навевающий ощущение совершенной ошибки. Но он ведь не ошибается насчёт Чимина, правда? — Несколько дней назад Юнги сказал мне быть осторожным с тобой. Что ты не тот, кого я знал девять лет назад. Это не выходит у меня из головы. Выпалил, как на духу. Пока не передумал. Сейчас уверенность в каждом слове всё меркнет и меркнет, лучше не обдумывать, а сразу выбрать сторону. Но Чонгук не хочет выбирать. Перед глазами мельтешит чужеродный страх. Как будто сейчас должны отругать, обидеться, разозлиться. Но Чимин молчит. Десяток секунд. Чонгук считал. — Потрясающе, – усмехается он, – как у Юнги получилось перевернуть всё в свою сторону. Озабоченным Чимин не выглядит совсем. Он усмехается, как будто ожидал услышать что-то более весомое, но в итоге всё оказалось донельзя забавным. — Веришь ему? — Я не знаю, – честно отвечает Чонгук, доверяя свои тревоги. И когда открылся, обратного пути уже нет. Руки начинают подрагивать, перебирая пальцами салфетку. — Странно, что не знаешь. Таким, как Юнги, поверить очень просто. Они мастера слова. К тому же, – Чимин делает небольшую паузу, засматриваясь на свой кофе, – ему всегда хорошо удавалось выставлять меня злодеем. Чужой тон кажется таким опечаленным, даже разочарованным. Чонгук хватает салфетку крепче, пытаясь сообразить, что Чимин имеет ввиду. Злодеем? Что это вообще значит? — Когда-то мы работали вместе, – начинает он, будто читая мысли. – У нас были общие дела, и одно из них, последнее, закончилось печально. Риск был большой даже на двоих, это было очевидно, и когда запахло жареным, Юнги сбежал. Он тогда одного меня оставил. Выставил лжецом и предателем. Много воды утекло, уже решать это не имеет смысла. — Юнги не мог так поступить, – Чонгук не думает, когда говорит это. А когда думает, то жалеет, что не сделал этого раньше. Потому что теперь Чимин смотрит на него, подпирая щеку ладонью и монотонно постукивая пальцем по виску. — И кому же из нас двоих ты веришь? И вот, снова. Выбор. — Считаешь меня злодеем? Чонгук дёргается от вопроса, не сводя с Чимина глаз. Его собственные были точными, меткими, с бронзовым отблеском. И тогда, на складе, они не промахнулись ни разу. В памяти всплывает одна деталь. До этого казалось, что она, скорее, приснилась ему, но, кажется, не в этот раз. — Я видел в тот день, на складе, кое-что. На тех стеллажах. Там были картины? Неожиданно Чимин смеётся. Выплёвывает смех в кулак и запивает его кофе, качая головой так, будто Чонгук только что сморозил глупость. — Гу. Ты действительно так подумал? Эти реплики хорошо выполнены, не так ли? Он замирает на несколько секунд, переваривая услышанное. С каждым мгновением хмурится. В животе крутится что-то неопределённое, вязкое и неохотное, как осознание собственной глупости вперемешку с облегчением. — Реплики? Зачем тебе реплики? — Что значит «зачем»? На продажу. Но там в основном брак, который отправится на переработку. Это чувство, когда дрожащий внутри страх и осторожность, скопившиеся за несколько дней, а то и недель, рассеиваются, как рой насекомых, напуганных водой. Чонгук идиот. Он только что, не выходя из-за стола, пережил целый водоворот смешанных эмоций. — Мы с тобой столько знакомы, Гу, – тянет Чимин и двигается ближе, заглядывая в чужие задумчивые глаза снизу вверх. – Я единственный, кто остался с тобой после того, как твой отец… А вот это стрела под дых. Именно так её и чувствует Чонгук, а может, и Чимина её остриё задевает тоже, потому что он невольно выпрямляется, прикусывая губу. Внутри всё за секунду снова скручивается в узел. Очень крепкий моток огрызков из ниток, запиханный силой как можно глубже. Стук дождя возвращается в дом. — После того как мой отец – что? Чимин на автомате кивает. Они как будто меняются ролями. — Прости. Не хотел задеть эту тему. — Не извиняйся. Много воды утекло, да? – Чонгук давит слабую улыбку, смотрит в стол. От салфетки в руках уже мало что осталось. И впрямь, целый водоворот. Ураган Катрина. И сейчас целая катастрофа была снова сжата до размера спичечной коробки, которая легко помещалась в карман. — Ты прав, – улыбается Чимин облегчённо. — Я верю тебе. Но не говори, что ты был единственный, кто остался рядом. Чонгук много лет прожил с Джином и дядей Виен, хотя мог бы остаться просто в одиночестве. И тогда бы его не спас даже Чимин. — Но ближе меня у тебя никого нет, – и снова этот заключительный тон. – Вопрос исчерпан? Вспоминается, с чего вообще начался их разговор. — Что у вас с Юнги было за дело? Просто любопытство. Но Чимин перехватывает чужой взгляд и вскидывает бровь, усмехаясь. Он играет с чёрными длинными прядями, уже подсохшими, перебирая их. — Я же сказал, это уже неважно. Моя работа тебя не касается. И больше не коснётся. Ответ был ожидаемым. И всё равно поселил в груди лёгкое недоверие. Правда, продержалось оно ровно до той минуты, как Чимин сказал, заботливо обжигая губами щеку: — Это может быть опасно для тебя. Ты же помнишь. «Тебя защитить смогу. Если ты позволишь мне сделать это.» Воспоминание впивается в виски лёгким уколом. Снова этот детский страх за близкого человека. За самого близкого человека. Но в этот раз всё будет иначе.

***

11 лет назад

Больничный запах глубоко въелся в ноздри. Чонгука выписали пару дней назад, и он до сих пор не может привыкнуть к обстановке за пределами палаты. Может, это можно было бы списать на то, что в доме своей тёти он бывал всего пару раз, и то в глубоком детстве. Но головная боль настолько пронизывала нервы, что даже будь он в родном доме, всё равно бы чувствовал себя там чужим. Когда вернётся отец? Красочные, но безвкусные стены его новой комнаты, конечно, лучше, чем белые больничные. Насколько бы не резал глаза этот грязно-желтый. Дядя Виен говорил, что это болезненный цвет. Именно таким себя сейчас чувствовал Чонгук. Тревожным, больным цветом гнилого одуванчика. Здесь только небольшая часть его вещей. Самоназванных, конечно. Вещи Чон Чонгука. Какая-то безымянная книга, ежедневник с расписанием заданий на лето, несколько рубашек и полосатая футболка, которую, кажется, Чонгук и никогда не видел. Ещё маленький жёлтый фонарь без батареек, упаковка таблеток от укачивания, полупустой пенал. Всё это были не его вещи. Свои он оставил дома. Они были там, на шкафу… И чёрный рюкзак, он должен был остаться под подоконником. Он сам оставил его там. Позавчера, кажется. Или неделю назад? Месяц? Какое сегодня число? Сентябрь. Чонгук не помнит, когда наступил сентябрь. Хотя каждый год помнил. Ведь его день рождения почти в последний день лета. Но дело не только в позабытом месяце. Из старого тёткиного плеера играет музыка, забивая уши. Какой-то абсолютно незнакомый мотив. Да и голова от него раскалывалась на две большие половины, как упавший кокос. Чонгук никогда не увлекался прослушиванием музыки. Но это лучше, чем тишина. Он совсем не помнит, как спал в больнице, но помнит стук бильярдных шаров, а ещё каблуков. Каблуки такие невысокие, мужские, и паркет. Помнит смех. Смеха вообще много было. Когда играет музыка, этих странных звуков не слышно. Что если отец больше не придёт? Теперь за ним будет смотреть его тётя Сора. Они с мамой были сёстрами, но такие совершенно разные. Мама готовить не умела, тётя Сора – не любила. Она не красила ногти, не читала подолгу в гостиной какую-то тонкую книжку. И никогда не гуляла под дождём, возвращаясь до нитки мокрая. Зато тётя Сора любила выпить и маленьких белых собак. У неё жил пёс по имени Чу, белый пудель, но она за ним не уследила, и его сбила машина. Она зачем-то рассказала об этом Чонгуку вчера. Она сказала: «Был бы Чу жив, тебе бы не пришлось сидеть тут в одиночку. Но, может, оно и к лучшему, да? Никто не будет тявкать под ногами». Сегодня утром Сора предложила ему выпить вина, потому что от него не болела голова. Но у Чонгука всё ещё болела. И потом начало тошнить. Хорошо, что Сора много работала и почти не появлялась дома. Она почти не общалась с Чонгуком эти пару дней, и все 15 лет до этого – тоже, но без её смеха у телевизора и громких разговоров по телефону было как-то лучше. И никто так и не сказал ему, куда ушел отец. Чонгук пытался вспомнить. Пытается снова. Говорят, если пошагово прокручивать в голове цепочку событий, ты не упустишь ничего важного. Он помнит злые глаза отца. Он никогда не видел его таким, как в тот день. Позавчера. Или неделю назад. Он попросил Чонгука о помощи… Это было, кажется, утро. Что потом? А потом Чонгук хотел сбежать, и начался самый сильный ливень, какой он только помнит. Стена дождя была непроглядная, на пляже было пусто, и даже будь там кто-то, этого бы было невозможно разглядеть. Будто всё море разом вылилось с неба. Весь столетний круговорот воды и всего в один вечер. Может быть, поэтому он не нашел на берегу Тэхёна? Может быть, они потерялись в этом дожде? Они ведь договаривались встретиться там, они обещали друг другу. Если бы они нашли друг друга тогда, это бы всё изменило. Тогда они бы просто сбежали вместе, правда? И отец бы не нашел его одного на берегу, не ударил бы, не посадил бы в машину. Щеку всё ещё саднило. После этого всё казалось кошмарным сном, расплывчатым, как тающее под каплями дождя письмо. Только обрывки. Старое здание фабрики. Чонгук раньше никогда там не был. Зачем отец его туда привёз? Там было очень темно. И эти…бильярдные шары. Голова трещит по швам. Лучше не вспоминать об этом. И не только из-за головы. Почему в груди всё так дрожит? Его кровать стояла прямо у окна. На стекло упало несколько дождевых капель, и от каждой Чонгук вздрогнул. Семь, восемь, одиннадцать, семнадцать… И снова дождь. Чонгук в оцепенении всматривается в каждую каплю, ползущую по окну, будто та искала прореху, щель, чтобы пробраться внутрь. Холодное стекло отражало его бледное, почти прозрачное лицо, которое ласкали призрачные дождливые дорожки. Угольные волосы казались ещё темнее, а глаза – ещё глубже и больше. Настолько широко открыты, что начинали болеть веки. Чернела крошкой шоколада под губой маленькая родинка. Выражение его собственного лица казалось таким незнакомым и взрослым. Он быстро задёргивает тяжёлые шторы. Дождь сулит одни неприятности. Он приносит беду. Музыку прерывает щелчок двери. Чонгук быстро выдёргивает наушники, оборачивается, а в груди скачет не то испуг, не то надежда. Как можно так сильно бояться того, чего ждёшь? Отец? — Чёрт, чувак, с тех пор как ты умотал в другой конец города, до тебя хер доберёшься. Юнги упрятал руки в карманы, встряхивая слегка влажными, но уже подскочившими мятными кудрями. Его корни заметно отросли. Чонгук будто не видел его вечность. Но белые коленки всё так же проглядываются через дырки джинсов, за ухо заправлена недокуренная сигарета, в кармане неизменной кожанки шелестят фантики от конфет. Только, видимо, Сора заставила его разуться. Как оказалось, он пришел не один. Вслед заходит Джин, у него в руках небольшой пакет, похоже, с едой, а рукав свитера почему-то уже грязный, будто он успел упасть, пока ехал сюда. Он не очень владел велосипедом. Может, с машиной получится лучше? За плечом Джина – Чимин. Необычно видеть его без чёлки, похоже, она отросла, и теперь друг ходит с пробором. Рубашка дерзко расстёгнута на три пуговицы, а рукава закатаны, он, как и прежде, строптиво ломает образ прилежного сына. В левом ухе едва заметно различается вторая серьга, видимо, свежий прокол. Смело. За их спинами слышатся ещё шаги. Чонгук готов поклясться, что слышит их. Тэхён пришёл вместе с ними, так ведь? Он пришёл его навестить? С выцветшими волосами цвета пожухлой сирени, в чёрных ботинках, которые были ему велики, но на шнурках которых были нанизаны бусины. Он придёт, с фотоаппаратом на шее, смущённо опустив взгляд. Он придёт и принесёт письмо, чтобы не при всех, чтобы только наедине, чтобы… Но никто в комнату больше не заходит, и Чимин закрывает дверь. — Как ты, Чонгук? – он взволнованно и аккуратно садится на край кровати. – Ты сильно похудел. — Как будто тебя два года не кормили и умрёшь послезавтра, – Юнги сел на корточки прямо на полу. — Мы принесли тебе твоей любимой лапши, – с этими словами Джин достаёт из пакета пачку. Чонгук всех их слышит, но не слушает. Смотрит на дверь, а никто так и не заходит. Глаза, наконец, падают на друзей снова. Их взгляды озабоченные, бегающие, внимательные. Будто перед ними одновременно и всё тот же Чонгук, и как будто сам не свой. — Спасибо, мне уже немного лучше. Но голова болит, – тихо отвечает он, немного сползая на кровати. – И это, – Чон поднимает перед друзьями плеер, – моё единственное развлечение. Какое сегодня число? — Восьмое сентября. Ты неделю в больнице провалялся, – Юнги устаёт сидеть на корточках и падает попой на пол, ковыряясь в пакете Джина, пока тот не шлёпает его по руке. — Думали, что ты там надолго застрянешь. К тебе никого не пускали, – кивает Чимин. Он сидит ближе всех, поглаживая его ногу поверх одеяла цвета мыши. — Расскажи, что там было? Ну, на том складе, – любопытствует Джин и тянется вперёд, следом включается и Юнги. — Серьёзно, там полная жесть творилась. Мы слышали выстрелы, а ещё там целая облава из полицейских была. Всё оцепили. Джин и Юнги смотрят во всех глаза, пока Чимин их не осекает громким кашлем. — Не докапывайтесь. Он же сказал, что у него болит голова. — Всё в порядке, Чимин. Я расскажу. Только мало что помню. Чонгук заранее знал, что не будет рассказывать всё. Лучше эти воспоминания лишний раз наружу не пускать. — Я шёл на встречу с Тэхёном… На пляж. И начался сильный ливень. Потом меня нашёл отец, он был очень зол, поэтому посадил меня в машину, и мы уехали. Из-за ливня я не помню, куда именно мы поехали, но это была фабрика, да? — А что было на фабрике помнишь? — Смутно. Там было темно… И был бильярдный стол. Ещё были картины. Много. Даже слишком. Но Чонгук запомнил только одну, на ней был заплаканный рыжий мальчик. Хотя, может быть, это был сон в больнице? Таких печальных глаз не бывает наяву. — Я помню, что мой отец тоже был там. И я… Я сказал ему, кажется, что-то очень плохое. После этого было темно, и больше я его не видел. Не знаю, где он и когда вернётся. Чимин, Джин и Юнги одновременно переглядываются, осторожно, чтобы Чонгук не заметил этого. Между ними повисает какой-то вопрос. Первый осмеливается подать голос Юнги: — Но твой отец… Он разве не… — Я не знаю, – слишком резко отвечает Чонгук. – Не знаю. Он не приходил. Как будто испарился, понимаешь? Когда я проснулся, я спрашивал, где он, но все молчали и опускали глаза. Говорили только, что мне нужен режим и хорошо питаться. Говорили, что мне не нужно думать об этом, а я не могу не думать. Чонгук уже почти задыхался от собственных слов, пока его виски снова не прострелила резкая боль. Ему было стыдно, что он не может следить за тем, что говорит. Но иначе не получалось. Он сам не понимает, почему вдруг так разозлился. Но Чимин обнимает его за плечи, а остальные попытки для вопросов пресекает одним взглядом, ему невидимым. Джин и Юнги виновато опускают головы. Проходит несколько минут, прежде чем Чонгук успокаивается, укутанный в тёплые объятия, но всё ещё рефлекторно от них сжимаясь. — А вы? Вы что-то видели там? — Много полиции, – мямлит Джин. – Но ближе никого не подпускали. Нас сразу поймали и отправили домой. Откуда это чувство? Чонгук сглатывает. Всё как в больнице, когда он спрашивал медсестёр. В воздухе висели недоговорки. — Нам, как и тебе, ничего не говорят, чувак, – вздыхает Юнги, раскидывая в стороны ноги. — Надеюсь, папа скоро придёт, – зачем-то вслух говорит Чонгук. – Я должен многое ему сказать. Я должен извиниться. — Всё будет хорошо, Чонгук. Пока что тебе правда нужно выздоравливать, – слабо улыбается Джин. Но Чонгук нервно мотает головой. — Это сейчас неважно. Я волнуюсь за Тэхёна, он так и не пришёл. Вы не знаете, что с ним? Все трое молчали, спрашивая глазами друг друга, и для Чонгука эта тишина длилась вечно. — Кажется, я видел, как он уезжал, – наконец, говорит Чимин, и все смотрят на него. – В тот день. Я встретил его, когда он собирал вещи, и потом уехал вместе с родителями. — И он что-то сказал? – Джин так и замер с упаковкой лапши в руках. — Нет, ничего, кажется. Он не попрощался. Я думал рассказать тебе утром, но… Утром ты был уже в больнице. И снова. Повисает тишина. Чонгук больно кусает губу. И ещё раз. Пока не дёргается от жгучей боли и не чувствует во рту металлический привкус. Тэхён уехал? Вот так просто? Разве он мог поступить так? В это не верилось. Где-то должна быть весточка от него. Или он мог бы сказать Чимину. Или… Что-нибудь он ведь сделал бы? Тэхён ведь обещал. — Не понимаю, – выдыхает Чонгук. — Брось. У него могли быть причины так поступить, – подаёт голос Юнги с пола. — Юнги прав. Может, он позвонит? — Не позвонит, – вполголоса отрезает Чимин. – Потому что на самом деле он сказал кое-что. Чимин опускает голову, откинувшись на свои руки, сейчас Чонгук видит лишь его профиль и перекрытые волосами глаза. Ему страшно услышать от Чимина то, что он хочет сказать. — Когда я спросил у него, не хочет ли он предупредить тебя об отъезде, Тэхён сказал, что не считает нужным. Я подумал, что вы поссорились, у нас с ним отношения и так гладкими не назовёшь. Но Тэхён сказал, что ты знаешь, из-за чего всё это. Сказал, что устал бегать за тобой, понятно? Прости, Чонгук, я не хотел говорить тебе этого. Чонгук, кажется, понимает, как чувствует себя подрамник, из которого вырезали полотно. Пустая деревянная рамка с обрывками ткани. Больше ненужная. Сгодится, разве что, как подпорка. Пока не сгниёт, не посыпятся старые гвозди, пока она не развалится. Тэхён устал. Устал от него? Устал за ним бегать? Потому что Чонгук слишком долго заставлял его. Слишком долго... что? К чему это привело? — Вот же козёл, – не сдерживается Юнги. – В Италию, говоришь, умылся? Да хоть в Антарктиду. Павлин подзаборный. — Юнги! Перестань! – Джин шикает, но Юнги не унимается, зло отворачиваясь в сторону. — Кому такие утырки нужны? Пусть валит. Много чести, страдать ещё за ним. Чимин не смотрит Чонгуку в глаза, но он слышит его ровное дыхание рядом. Так спокойнее. Его друзья всё ещё рядом с ним. Только в рёбрах всё ещё что-то больно сжимается. Что это такое? Он не должен чувствовать этого к человеку, который его бросил. Но что-то снова тянет к нему. Тянет извиниться. За что угодно. — Не думай о нём, – ласково советует Чимин, когда Чонгук сидит бездвижно слишком долго. – Может, лучше поспишь немного? — Чимин, что ты его так оберегаешь? Он же у нас не сахарный, – Юнги шмыгает носом, вынимая из джинсов неполную колоду карт, где некоторые позиции были сделаны из картона. – Музыку слушает, значит уже жить будет. Кстати, Гу, тётя у тебя красотка. Неисправимый. Чонгук ловит себя на вымученной улыбке. Это подобие и улыбкой то назвать сложно. Он бы мог заплакать в любой момент, но не заплачет. — Предлагаю не зацикливаться и поиграть партию-две. Кто со мной? Они правы. Каждый из них. Чонгук не должен позволять человеку, который его предал, занимать даже сантиметр его мыслей. С этого дня он будет выталкивать его из головы как можно усерднее. Тэхён сделал свой выбор. И Чонгук сделает свой. — Я с вами.

***

наше время

Значит, Чимин? Какая прелесть. Вот только Тэхён не рассказывал, что его друзья спелись. Намджун думал об этом, пока разъезжал по делам в городе, и мысли всё время крутились вокруг одного и того же. Либо Тэхён смолчал. Либо сам не знал, что ещё хуже. Надеяться оставалось на последнее. На небо медленно опускался вечер, но из-за долгого дождя разница между утром и вечером не ощущалась. Один сплошной серый горизонт, промозглый, ещё и ветреный. Сказка, а не погода. А ведь уже почти апрель. Только время в Сеуле как будто остановилось. Пак Чимин. Думать столько об одном и том же человеке ещё не приходилось. А Намджун то надеялся, что тогда всё закончилось, и они о нём больше не услышат. Им с Хосоком стоило огромных трудов, чтобы вытащить Тэхёна из того дерьма, в которое втянул его дорогой старый друг. И этот Чон Чонгук, значит, та же песня? Стоило бы внимательнее выбирать себе друзей. Рассекая неглубокие лужи с отражениями фонарей, Намджун въезжает на территорию чужого дома и паркуется возле чёрного Гелендвагена. Бок о бок. Найти Тэхёна в его же доме оказывается не сложно. Пока идёт дождь, он может быть только в одной комнате. Она каждый раз немного пугала своими просторами, будто её создавали такой, чтобы заполнить мыслями доверху. Тёплый полумрак, ореховые стены и книжный шкаф, перекрывающий одну из них почти полностью. Ещё одну из оставшихся трёх стен занимало окно. И если бы не торопливые струи дождя на нём, можно было бы и подумать, что стены просто нет. За гладью окна были холодные сине-зелёные кроны деревьев. Пробившаяся только-только листва, но уже замученная ветрами. Пятна сорванных погодой листьев липли к стеклу, перемешиваясь с дождём. Эта комната всегда необъяснимым образом пахла им. Тэхён и правда был здесь, на единственном предмете мебели в комнате – длинном кожаном диване цвета горького шоколада, как и его свитер. Здесь вместе со временем стояла тишина. Но сам Тэхён считал, что далёкий гул ливня и потрескивание лампы в торшере – единственном источнике света на весь зал, – вполне хватало для целой симфонии. Намджун входит тихо, на какое-то время застревая в двери, страшась нарушить сосредоточение в комнате. Он как иголка перед огромным надувным шаром. Главное аккуратно проткнуть резину, чтобы он не лопнул, и потом так же незаметно вытащить иглу. Он едва не спотыкается о стопку книг на полу – комната не оснащена даже одним столиком. Когда Намджун спрашивал, неужели так – удобно? Тэхён отвечал лишь, что в комнате и так занято слишком много места. Он снова читал. Намджун рефлекторно наклонил голову набок, высматривая автора. Джорджо Агамбен. Когда Тэхён углублялся в философию, у него появлялось много поводов думать о другом, и тогда тревожные мысли сами высыпались из его головы. Заполняли комнату. Наверное, поэтому не нашлось места для столика? Обычно Намджун приходил, чтобы обсудить прочитанное вместе. Кто-то скажет, слишком скучные стариковские посиделки, но посреди ежедневной рутины это был как глоток свежего воздуха. Вот только, не сегодня. — Тэхён. Для этой комнаты звучит слишком громко и невпопад. Тэхён ни разу не шелохнулся, с тех пор как зашел его друг. Только медленно перелистнул страницу, закусывая край ногтя по привычке. Он сидит здесь уже пару часов. Когда дождь только начался, были попытки не запираться снова здесь, а переждать его как все нормальные люди – в тепле и у телевизора, может, даже с кружкой пива, но Тэхён не смог. Его хватило на несколько минут. А потом он обещал себе, что посидит здесь всего час, а уже разменял второй. Только удаётся отгородиться от внешнего мира, как тебя внезапно начинает в нём не доставать, и кто-то обязательно вырвет тебя обратно. Тщательно выстроенный купол нарушили. — Тэхён, нам нужно поговорить. Постарайся мне кое-что объяснить, – настаивает Намджун, снимая серый пиджак и расслабляя галстук. Он не любит говорить с Тэхёном в таком тоне, но сейчас за него говорит другой Намджун. Тот, который переживает за друга сильнее, чем за себя самого. Чего и следовало ожидать, Ким напряжённо захлопывает книгу, но на друга всё ещё не смотрит. Его голос звучит сухо и угнетающе: — Кажется, я говорил, что хочу расслабиться, когда нахожусь здесь, – на последнем слове он почти вскрикивает, и его накалённый взгляд наконец устремляется на Намджуна. Да, этот человек относился к своему личному пространству очень трепетно, но другого выбора не было. — Я был у Чонгука. Гробовая аура, которая ещё секунду стремительно росла в комнате, в одно мгновение падает кувалдой на дно создания. Но как только Тэхён понимает, что Намджун сказал только что, его гнев растёт с двойной силой. Купол лопается, как мыльный пузырь, только с силой ядерного взрыва. — Ты сделал что? Одного вопроса не хватает. — Намджун. Повтори. Что ты сделал? Тэхён поднимается со скоростью ястреба, роняя книгу, и испепеляет Намджуна взглядом непонимания, ступора и злости. — Che diamine? Кто просил тебя вмешиваться? – остроязычно звучит в комнате. Тэхён взмахивает в воздухе рукой, потому что слов ему не хватает. Но друг смотрит на него терпеливо, что злит ещё больше. Он не понимает? Он действительно не понимает? Даже сам Тэхён не смел врываться в эту хрупкую зеницу воспоминаний и тревоги, и уж последнее, чего он хотел, это видеть в ней кого-то постороннего. — Кто? Chi ti ha chiesto? — Тэхён, ради всего святого, дай мне договорить. Он снова был таким воспламенившимся, но вопреки предыдущим вспышкам злости, его пламя сейчас дрожало. Тэхён сам не замечал, как перескакивал с одного языка на другой, зачёсывая волосы со лба и пусто глядя в пол. Намджун берёт его за плечи, когда тот снова вскидывает оскаленную голову, но его руки сбрасывают. — Убери. — Почему ты так его избегаешь? – в конце концов выпаливает Намджун, когда Тэхён хватается за книгу, размышляя, бросить её или ударить ею. И это работает. Тэхён замирает, пугаясь вопроса. Потому что он не хочет меня видеть. Всё его тело вдруг начало саднить изнутри. Тэхён не замечает, как Намджун сажает его на диван и садится рядом. Всё, что он тщательно укладывал годами, сортировал по горсткам, сейчас было свалено в кучу, перемешано и разбросано по сторонам. Дыхание учащается само. — Всё, чего я хотел, это убедиться, что твои переживания не напрасны. Я не встретил там Чонгука. Но встретил Сокджина. Это ведь тоже твой друг? Важно не это. Я не встретил Чонгука, потому что он был у Чимина, Тэхён. Что? — Это рассказал мне Джин. И то, что в последнее время эти двое очень ладят. Ты понимаешь, к чему я веду? Тэхён только сейчас поднимает взгляд, пытаясь уловить сказанное. То, что он слышит, не приносит ни облегчения, ни удивления. Но он не хотел бы слышать этого. И не знаешь, что из этих двух зол лучше. — Ладят? — Не могу сказать точно, в каком смысле. Но с кем попало Пак не ладит, сам знаешь. Он знает. Значит, за эти одиннадцать лет и правда мало что изменилось. И Тэхёну бы хотелось, чтобы было наоборот. Это эгоистичное желание, которое он не смог бы в себе подавить любыми силами. Намджун же кинул вполне понятный намёк. Пак Чимин. Личность, которой лучше дорогу не переходить, иначе неизвестно, где окажешься завтра. Вот уж где всё было неизменно. Ладят. — Ты ошибаешься, Намджун. Чонгук бы не стал. Не заодно с ним. — Вспомни. Ты говорил то же и про Чимина. Но в итоге что? Год из-за него потерял за решёткой. Год жизни, Тэхён. Люди меняются, не так ли? – Намджуну тоже было больно видеть разочарование на чужом лице. Но ещё хуже – упёртое неприятие. Таким Тэхён показывал себя раз в тысячу лет. И Намджун знал – сейчас он беспомощен сам перед собой. — Меняются. Но не Чонгук. — Да чем твой Чонгук отличается от остальных? Одиннадцать лет прошло. Тэхён оторопело молчит. Будто только сейчас до него дошло. Одиннадцать лет. Целая жизнь для кого-то. Одиннадцать лет. Будто он не считал каждый прошедший день с того лета. — Я видел его, Тэ. Он поднимает голову на Намджуна, ждёт продолжения как пустыня – дождя. — На фотографиях в доме Сокджина. Я думал, мне показалось, – Намджуну не хочется продолжать. – Помнишь, я рассказывал тебе о подмене портрета Теодора Шревелиуса? На недавнем аукционе. Чонгук был там, а потом исчез до окончания мероприятия. — Не смей говорить это. — Твой Чон Чонгук не такой уж хороший мальчик, Тэ. Тебе стоит задуматься, тот ли это человек, которого ты знал. Нет. Всё. Стоп. — Уходи. Хватит. — Тэхён… — Я сказал, уходи и оставь меня в покое, – рычит он громче, чем нужно. И чувствует себя загнанным в угол зверем. Намджун больше не настаивает. Сейчас он сделал всё, что мог. И он только может надеяться, что от этого не будет хуже. И даже если будет, иначе было нельзя. Тэхён защищается, обрастает колючками всё больше, но как только связывается с прошлым, его душа снова раскрывается нараспашку. Остаётся только молча подняться, забрать брошенный пиджак и уйти. Уйти, не услышав в спину ни слова. На Тэхёна будто перестаёт падать свет. Вся эта комната для него ломается, падает и исчезает. Копилка мыслей разбивается, и все они устремляются к своему хозяину, паразитируя мысли. Напряжение его молчания растёт. До тех пор, пока он, ведомый слепыми эмоциями, одним движением не сбрасывает все книги с дивана. Те гремят по полу. А потом всё затихает.