Ancora

Стойка со свежими газетами была девственно пуста. Не дурно, город продолжает шевелиться вровень с новостями. С момента крупного ареста подпольных деятелей прошло чуть больше суток, а успели взять ещё несколько людей. По ниточке выискивали мелких сошек, лишь бы поддерживать иллюзию деятельности полиции. В то время как под самым носом стояла пороховая бочка. Хосок отряхнул зонт, прежде чем ступить на порог полицейского отдела. Здесь всё было точно так, как он помнил. Может, сменилось только несколько незначительных лиц, да на старом кожаном диване в холле стало больше трещин, но на этом всё. Сколько он здесь проработал? А как давно ушёл? Как будто пару дней назад. Перебравшись в реестр, его задачи почти не изменились. Можно сказать даже то, что суть осталась та же. — Бог ты мой, какие люди, – кряхтит крепкий, но уже поживший времена мужчина, когда-то бывший его наставником – Ким Хёнджун. – Ну ты даёшь. Как на подиум! Вместе с ним, видимо, вышедший неудачно покурить под дождь, в здание вошел Ким Хёнджун. Он был таким же неизменным, как и этот отдел. Рубашка в области живота натянута, проседь в висках и фирменная добродушная улыбка с серебром коронок. Хосок ни на секунду не тушуется, поднимая очки с носа вверх, прижимая ими волосы. И не поспоришь, чем он ближе становился к своей новой работе, тем дороже и «вкуснее» становилась его одежда. Подумать только, раньше он ходил в самом стандартном сером пуловере и чёрных отцовских туфлях. — Доброе утро, Хёнджун-хён. Ты сегодня пораньше? — А как же? Держу пост. Ты совсем заходить перестал. А что это у тебя пахнет? — Работы в последнее время с головой, исправлюсь. А это твои любимые, – Хосок поднимает вверх пакет с логотипом одной из любимых пекарен своего наставника. Не мог же он с пустыми руками. — Профитроли! Ну даёшь, память что надо. Хёнджун с благодарностью берёт пакет и сразу закидывает один профитроль в рот, пережёвывая. Более счастливого человека не найти. — Ты бы ему лучше абонемент в фитнес-зал подарил, – громким шёпотом усмехается кто-то со стороны доски с объявлениями и розыском. Хосок узнаёт этот плутовской тон сразу. — Минхо! Ты как со старшими разговариваешь? Я тебя разжалую! – начал причитать Хёнджун, замахнувшись своей дубинкой, на что Минхо – один из «молодняка» сотрудников – опасливо вскинул руки. А Хосок сразу вспомнил, зачем пришел. Разумеется, сегодня его визит выпечкой и долгими байками наставника не обойдется. Раз уж они с Мином в тайном сговоре, каждый должен привносить в дело то, что сможет. Откуда ещё тянуть информацию, как не со своего же, пусть и бывшего, места работы? Отсюда он узнал обо всём впервые. Минхо он помнил хорошо – стажёром был на тот момент, когда Чон увольнялся, да и после встречаться приходилось не раз. Младший его почему-то немного побаивался, но иногда наглость брала верх. — А ты всё баклуши бьёшь? – изгибая бровь, тянет Хосок, в два шага приближаясь к Минхо. А тому бежать некуда. — Никак нет! Я..я вообще-то за бумагами спустился, – он деловито помахал папкой, но оправдания были не из лучших. — За бумагами? А ну-ка пошли, на пару слов. С этим долговязым очкастым парнем Хосок разговаривал как раз тогда, у казино. И до этого тоже – да всё об одном. Минхо любит совать нос не в свои дела, а вот рот на замке держать так и не научился. Именно от него Чон узнал о незаконных поставках. С тех пор как тот понял, что взболтнул лишнего, старался избегать Хосока ещё больше. — Что? Я ничего не знаю! – он не унимался, даже когда Чон сжал руку на его плече. — Да не трясись ты. Хёнджун-хён, – протянул Хо, не оглядываясь, – я перекурю с ним? — Забирай! От этого олуха всё равно пользы никакой. — Хёнджун-хён, как вы могли такое сказать? – ныл Минхо, пока его утаскивали к двери. Впрочем, без каких-либо препятствий. Дождь едва капал, не разгоняясь, но и не давая расслабиться. Незримое ощущение присутствия. Ну что за погодное изобилие? Интересно, насколько рад этому ярый нелюбитель любых жидкостей, кроме алкогольных? Юнги, наверное, из дома не высовывается. Хосок вдруг понимает, что когда представляет кислое лицо недруга, тихо, но злорадно усмехается. Они расстались всего день назад, а эта вечно недовольная морда уже заставляет скучать. — Холодрыга, – куксится Минхо, напоминая о себе. – А ты с каких пор куришь? — Я не курю. Просто хотел узнать, как у тебя дела. — Врёшь же. — Вру, – Хосок не меняется в лице, в отличие от собеседника. — Почему ты просто не забьёшь хрен на это? Как все остальные, – Минхо быстро понял, о чём они будут говорить, потому что о другом они, вообще-то, и не общались. — Ты меня заразил своим любопытством. Ну, выкладывай, что нового узнал. Минхо протяжно вздыхает, задирая голову, и дождевая капля падает ему прямо на очки. Он чертыхается и снимает их, чтобы протереть стекло. — Да ничего нового, всё то же. Катаются туда-сюда, вроде. Они нового ничего не возят, битком винтовками набиты. Ну, так брат говорит. Хосок давно понял, что Минхо худший информатор в Корее, но тем лучше это для обоих и было. Он сам иногда не замечал, что говорит что-то важное, но главное, чтобы это замечал Чон. — Что, настолько часто? Когда в последний раз? — Шутишь? – усмехается Минхо, как будто Хосок сморозил глупость. – Да вон пару дней назад, я брата подменял на посту. Так проехало четыре огромных грузовика! Они ещё приметные такие, с рисунком птицы и надписью какой-то на половину борта. — Надпись на половину борта? — Ага. Что-то вычурное. «Гринпис» или «Гринлайв». Минхо фыркает, скрещивая руки на груди, и поправляет очки на длинном носу. От внимательного взгляда Хосока, правда, опять теряется, и очки съезжают. — Короче, их даже не досматривают. А возят они явно не то, что у них там в декларациях указано. В голове Чона щёлкает мысль. Ему даже на секунду становится стыдно, что он не додумался об этом первый. Ох, и не прав Хёнджун, польза от Минхо есть, только бы чаще он включал голову. Хосок вгрызается в новые зацепки и едва вспоминает попрощаться с младшим, прежде чем быстро уйти и вернуться в отдел. Следующая цель – кабинет старого друга и по совместительству коллеги. Он и не припоминал, когда был таким общительным. Постарел, что ли? С действующим капитаном Квон они во время службы неплохо ладили. А его повышение отмечали вместе, после общего корпоратива. То, что собирается сделать Хосок, уже незаконно. Но против подполья – их же оружием. Он врывается в кабинет после короткого стука, и, благо, капитан Квон оказывается в нём совершенно один. Они, кажется, целый год нормально не общались. А тот всё такой же, как и всё это чёртово отделение. Над столом с документами повис широкоплечий мужчина, имеющий привычку болтать ногой от скуки, как пятилетний ребёнок. Этот шоркающий звук не раз бесил Хосока, но сейчас он почему-то так рад был его слышать. Кто бы мог подумать, что ради этой затеи придётся нырять с головой в своё прошлое? Как будто не несколько лет прошло, а ещё вчера они с Квоном играли в дартс на пиво, а потом ехали на срочный вызов в какую-нибудь квартирку, где клиент перестарался с проституткой. После этого пиво было в самый раз, но уже обоим. — Мать честная, – капитан Квон поднимает голову на застывшую в дверях фигуру. – То-то я вижу, машина под окном знакомая. Куда пропал? — Сам не знаю, – честно отвечает Хосок, не отрывая взгляда от синих глаз друга, садится напротив него за стол. Стыдно, что сейчас он может думать только о работе, а не о друге. Время жестокая штука – может всё под чистую стереть. Но сам Чон в это не верил. Потому что единожды исписанный лист уже не будет чистым, как прежде. Бесследно не забывается. Что-то остаётся: пятна, вмятины, заломы. Уж рука то вспомнит сама, что было написано. До этого дня Хосок вспоминал Квона несколько раз, но только увидев, понял, что, вообще-то, скучал. Он зайдёт к нему ещё. Но позже. — Так понимаю, ты не поболтать приехал, – вскидывает бровь Квон, подпирая подбородок кулаком. Он не злится, не держит обид за долгое отсутствие. Просто рад видеть Хосока снова. — Прости, но не сегодня. Мне нужна твоя помощь.

***

Сорок два листа, которые едва умещала в себя тощая папка, были у Хосока на руках уже спустя час. Недурно. И это декларации только за пару дней. Всю дорогу домой тело не оставлял необъяснимый прилив сил. Было приятно снова взяться за старую работу. Похоже, Юнги был прав – бывших полицейских не бывает. Капитан лишних вопросов задавать не стал, а если бы стал – у Хосока были заранее предусмотрены отмазки. Вообще-то, как один из представителей реестра, он имеет право получить эти данные и честным путём, но это бы была огромная морока и подключение третьих лиц. Он до сих пор не может поверить в то, что не имея на руках ни одной зацепки – только слухи, смог убедить Юнги поверить ему. Не подкреплённую ничем интуицию вообще мало кто поддерживал. Всё в том же вдохновлённом настрое Хосок заварил себе кофе. Устроившись на диване, принялся перебирать документы. Он даже не переоделся – только закатил рукава чёрной рубашки и избавился от запонок. Окна на первом этаже были открыты нараспашку, утренняя влага быстро заполнила бессолнечное помещение, дышать было легко. Что тут у нас? Сувенирные товары, люстры и предметы освещения, мебель, товары для уборки, сантехника, продуктовые… Несколько листов повторялись, Хосок перелистывал их, внимательно вчитываясь в следующие. Уж к документации ему не привыкать. Столовые приборы, посуда, строительные материалы. Не то. А это? Удобрения. Название знакомое, только ни одного из того, что перечислил Минхо. «Greenstone». Четыре грузовика. С удобрениями. Вот это уже интересно. Хосок откладывает остальные бумаги, выуживая из них только нужный и цепляясь взглядом за название. Берёт телефон, номер набирая по памяти. — Капитан Квон? Это снова я. — Может ты не будешь обращаться ко мне так официально? Мы вообще-то ровесники, – недовольно буркает Квон. – Чего тебе? — Мне нужны декларации на имя фирмы «Greenstone». За прошедший год, а если катаются меньше, то всё, что есть. Отправишь на мой факс? Капитан Квон хмуро ругается в трубку, но Чон делает вид, что не заметил. — Ты со мной не расплатишься, Хосок-а. Через пару часов пришлю. У тебя в крови заложено, что ли, шороху наводить? — Похоже на то, капитан Квон. — Сучёныш. — Не могу отрицать. Спасибо, – Хосок не слушает дальнейшие ругательства, сбрасывая. Теперь он должен другу две бутылки самого отборного коньяка. Следующим делом, не задумываясь, набирает номер Юнги. Конечно, не личный, куда уж там. Но и не офиса. Как знать, сколько у него номеров. Но этот Хосок подписал как «язва». — У Чон Хосока украли телефон или он решил сделать первый шаг в завоевании моего хрупкого сердца? Хосок готов поклясться, что этот скользкий тон, голос, растекающийся в телефоне, как горячее масло, он узнает из миллиарда. Казалось, Юнги там нежится в тёплом море на карибских островах, и ветер развивает его волосы. — Не переигрывай, химера. У меня есть новости. — Слушаю. — Не телефонный разговор. Жду у себя, – Хосок ловит себя на мысли, что старается представить приподнятую бровь собеседника и взгляд с поволокой, будто он уже всё знает раньше всех. — Срочно? — Терпит. — Тогда буду через пару часов. Чао, сладкий, – Юнги первый кладёт трубку. Странно, всегда казалось, что он любит поболтать. Но единственное, что в Юнги не удивляет, так это его непредсказуемость. Хочешь перемолвиться парой слов – он разворачивает тираду, а как только рассчитываешь поболтать – бросает трубку. Хосок отбрасывает телефон и потирает виски, возвращаясь к мыслям о работе. Может, стоило сказать, что дело всё-таки срочное? Ладно, впрочем, они даже не друзья, чтобы болтать о пустяках. У него есть два часа. «Greenstone». Что вообще за фирма такая? Он слышит о ней впервые. Чем промышляет? Когда основана? Хосок решает убедиться и открывает ноутбук, развалившись на диване и потерев переносицу со следами от дужек. «Greenstone» – вводит в поисковике. Глаза бегают по строчкам информации, и чем дальше, тем интереснее. — Вот блятство.

***

В момент, когда в дверь начали хамски барабанить, Хосок допивал уже четвёртую чашку кофе, на сей раз с сахаром. Горечь во рту начинала надоедать. — Дверь решил выломать? — Я наверняка стучал, чтобы ты услышал меня в своём особняке. Юнги выглядел суетливым, будто несколько часов шел к нему против ветра. Волосы разбросаны, на щеках персиковый румянец, чёрное пальто застёгнуто будто не глядя. Явился. Как с неба упал. И если бы не его машина во дворе, Хосок бы был готов поверить в это. Сразу как он вошел в дом, занёс с собой шлейф холодного ветра, сладкого табака и вишнёвых косточек. Запах показался таким знакомым, но в то же время, от него пахло тем же самым и в их первую встречу. Голова сама повернулась в сторону отдаляющегося флёра. — Рассказывай, что нарыл, – первым делом Юнги скинул пальто, собирался пройти в дом в обуви, но его заставили избавиться от излюбленных каблуков. И вот он снова терял семь сантиметров роста. — Я знаю, кто возит оружие, – Хосок, как по привычке, наливает две рюмки кальвадоса. – По крайней мере, посредника. Добыл кое-что о ввозе, конечно, про огнестрельное там ни слова. Но поставки происходят под фирмой «Greenstone». — Тупое название, – Юнги шмыгнул простуженным носом, и когда увидел полную рюмку, понял, чего ему так не хватало. Странно признавать, но Чон понимал его с полуслова. — У них на грузовиках изображение ласточки. Ты замечал их в городе? — Впервые слышу. Что ещё о ласточке известно? — В этом и проблема. Ничего. Фирма маленькая, занималась удобрениями и была закрыта семь лет назад. Хосок вспоминает, как битый час рылся в интернете, но первое и последнее, что он увидел, это информация о прекращении производства. Ничего удивительного, продажи не окупались, никаких несчастных случаев или около того. Судьба большинства небольших предприятий – убытки. — Значит, это только прикрытие, – спокойно рассуждает Юнги, наполняя рюмку во второй раз, но не успевает выпить и чихает. Хосок даже удивляется тому, как такой шумный человек может так по-кошачьи тихо чихать. Он что, умудрился заболеть? — Правильно. Поэтому я запросил декларации за последний год на имя этой фирмы. — Как?! — Старые связи, – Хосок редко болел, поэтому поиски аптечки в шкафу заняли некоторое время. — А говоришь, что я мошенник. — Ты мошенник. Возьми это, – он протянул Юнги назальные капли. Юнги долго смотрел на них, будто вместо лекарства было дуло дробовика. Даже очередной саркастичный ответ застрял у него в горле по неизвестной причине. Через пару секунд он поднял глаза на Хосока. — Зачем? Мне что, пять? — А болеют только пятилетние? Редко Юнги не находилось, что сказать. Он поставил рюмку, всё ещё полную, на стол, и взял капли в обе руки, продолжая на них смотреть, будто впервые видел. Впрочем, так оно и было. Он вообще не помнит, когда в последний раз заботился о себе, и уж тем более, не помнил то, как о нём заботился кто-то другой. — Щипать будут, – последняя попытка сопротивляться. — Эти не будут. Оставалось послушно закапать порозовевший нос, затянувшись так, как Юнги не делал этого с амфетамином. Даже зажмурился. — Не так уж и страшно, да? – усмехается Чон, всё это время наблюдавший за ним. — Иди лесом. Что по тем докам? — Их прислали незадолго до твоего приезда, так что ты мне как раз поможешь. У Юнги от ужаса округлились глаза. — Я ненавижу копаться в документах. Может я просто побуду талисманом нашей команды? — Если задорная песня и танец поддержки поможет тебе перебирать бумаги, то я только «за». Юнги падает затылком на спинку дивана и притворяется мёртвым. — Не волнуйся. Там немного. Надежда Мина держится до тех пор, пока Хосок не выносит третью стопку документов, шлёпая её перед ним на стол. А после ещё половины такой же стопки, по словам, последней, светоч надежды разбивается в стеклянную крошку. — И это, блять, по-твоему «немного»? Ты рехнулся? — Чего ты ждал? Две бумажки? – начинает раздражаться Чон, срываясь на тихий взрык. Но, похоже, не менее убедительный, потому что Юнги покорно снимает шляпу и вздыхает, используя её как веер. — Неси бутылку кальвадоса, рюмки не хватит. — Больше никакого алкоголя, ты можешь пропустить что-то важное. Но я могу предложить тебе кофе. Хосок не дожидается ответа, исчезая на кухне, и в спину ловит только полный отчаяния скулёж в подушку. «Ты предатель, Чон Хосок» – слышал он уже во второй раз, но кофе с молоком и тремя ложками сахара Юнги заметно смягчил. Он даже начал молча листать небольшую стопку бумаг в руках, согнувшись над столом как обречённый. — Лицензии и разрешения обычно крепят к декларациям, они все идентичны, – предупреждает Хосок учительским тоном, чтобы Юнги не делал лишнюю работу, а потом краем глаза замечает на себе взгляд. Так смотрят только на последних идиотов. — Что? — Ты думаешь, я свой товар голубиной почтой отправляю? Забыл, с кем имеешь дело. Ну конечно. Чон закатывает глаза, цокая себе под нос, и Юнги делает точно то же самое. Похоже, монотонная работа правда даётся ему нелегко, потому что Мина хватает только на полчаса беспрерывной деятельности, в течении которых он уже успел сменить три позы. Но в конце концов просто лёг на хосоково плечо, привалившись и едва не вытеснив того с дивана. Однако от каждого, даже небольшого движения Юнги дёргался, как от укола тока. Хосок грешил на нервные тики, но решил, что Юнги так раз в минуту вспоминает, что улёгся на своего недруга. — Может, перерыв на обед? — Мы только начали. — А сигаретку? — Никакого курева в моём доме. Юнги красочно вздыхает, запрокидывая голову, и бодает чужое плечо лбом. Это заставляет Чона замереть. — Возят одно и то же, на одних и тех же машинах, и всё это – на недействующий адрес фирмы, – жаловался он, пролистав четверть стопки. Со стороны Хосока тоже ничего нового. — Откуда у тебя шрам на щеке? – он давно заметил его, но решился спросить только сейчас. Заодно разбавить давящую на Юнги рабочую атмосферу. Хосок смотрел на него внимательно и испытующе, как тогда, в мебельном магазине, но сейчас его взгляда почему-то никто не боялся. — В детстве в драке получил, – фыркает Юнги и облизывает губы, делая вид, что не отвлекается от бумаг. Но на самом деле играется со скрепкой. В памяти всплывает тот день, когда они додумались кидаться камнями. — Хулиганом был? – было бы странно, если бы Хосока это удивило. Сам то он был послушным мальчиком, но уж никак не ждал того же от Юнги. По людям сразу понятно, если они в детстве дрались. Свободолюбивые. — Смеёшься? Я начал курить травку в четырнадцать. — Куда смотрели твои родители? — Моя мать умерла, когда мне было три. Отец говорил, что она из окна выпала. Я ему не верю. Он, кстати, не сильно от меня отличался. Тоже умел кулаками махать. Юнги равнодушно пожимает плечами. А Хосок без помощи понимает намёк. — Где твой отец сейчас? — Скончался от инсульта. Лет восемь назад. Или десять? Я не считал. Хосок никогда не был сентиментальным, и сейчас не знает, что сказать ему, и нужно ли что-то говорить вообще. С каких пор он вообще задумывается о том, чтобы поддержать того, кого даже не знает? Юнги, видимо, пресекая все возможные манёвры сочувствия, вскидывает голову. — Что насчёт тебя, бывший полиционер? Почему ушел с работы? — У нас время откровений? — Теперь ты должен мне рассказ. А должников я привык шмонать. Сегодня точно был какой-то странный день. Спокойный. Остановка в непрерывной текучке жизни, редкий шанс осмотреться вокруг и выдохнуть. Сначала старое место работы, потом старый друг. А сейчас вспоминались родители. Хосок давно не был у них. Всё в работе, в каких-то делах, и так год за годом. — В моей семье каждый мужчина, так или иначе, работает в органах. Мой папа тоже решил, что защищать людей это моя обязанность. Я и тогда этого не хотел, но под воспитанным чувством долга отработал пять с лишним лет и с чистой совестью ушёл младшим лейтенантом. Мне тогда уже было двадцать два года. Со стороны плеча прозвучал восторженный присвист. — В двадцать два младшим лейтенантом? Недурно. И что твой отец? Хосок усмехнулся, не понимая, чем у Юнги вызван такой интерес. — Мы почти не общаемся. Он считает мои семь лет стажа в области искусства и статус эксперта детским садом. — Семь лет? Постой, тебе что, тридцатник? — Мне двадцать девять. Не отвлекайся от работы. — Недавно двадцать восемь было! — А ты уже справки навёл? Открою секрет, Мин, люди имеют свойство взрослеть, – приторно улыбается Хосок, и уже через секунду закатывает глаза, отворачиваясь от чужой нахальной морды. — У тебя было день рождение? Когда? — Неделю назад. — А почему ты до сих пор трезвый? — Я не отмечаю дни рождения. Юнги даже не пытался это понять. Свои дни рождения он отмечал как в последний раз, с раскатом на весь мир, и хорошо, если это ограничивалось неделей. Его работа обязывает относиться к праздникам так, будто умереть ты можешь на следующий день. Потому что действительно можешь. С таким образом жизни каждое новое утро – уже радость. И если когда-нибудь ему придётся упокоиться с миром, то пусть вся страна знает, что он умер в двадцать семь лет. Целых двадцать семь лет! Не каждому удаётся прожить столько. К документам Юнги возвращается уже в приподнятом настроении, ехидно посмеиваясь себе под нос. — Старикан. — Ты младше меня всего на два года, – невозмутимо замечает Хосок, заводя за голову руку для удобства. — Откуда узнал?! — Забыл, с кем имеешь дело. Юнги одобрительно хмыкает, забирая на руки новую стопку. Он долго смотрит на верхний документ, соображая, что не так. Этот отличается. Он толкает Хосока в локоть. — Смотри-ка сюда. Наша ласточка не только покушать для цветов возит. Хосок заглядывает ему через плечо. Рядом с обычным перечнем теперь новая строка. «Товар, не представляющий историческую ценность». — Торгует подделками? Постой. Там есть список картин? Юнги переворачивает верхний лист и отдаёт список ему, не без интереса наблюдая. Он быстро пробегает взглядом, и уже спустя семёрку знакомых названий уверенно кивает. Память Хосока не подводит. — Эти картины есть в реестре краденных. — Уверен? Есть возможность проверить? — Разумеется. Он ставит ноутбук на колени, пока Юнги пытается выцепить взглядом данные, которые он вводит. Хосок тычет пальцем в его лоб, отодвигая от экрана. — Конфиденциальная информация. — Но мы же напарники! И он ещё имеет прыткость возмущаться. Чон игнорирует ворчания со стороны и открывает информацию реестра. Названия, авторы, даты, всё, вплоть до их пребывания в реставрационных и старых владельцев. Целая родословная. — Закройся и найди среди остальной кипы похожие списки, если картины вывозили не единожды. Юнги, в минутном шоке от командного тона в свою сторону, начинает пересматривать бумаги, выкидывая ненужные в сторону Хосока. Делая вид, что не глядя, но на самом деле надеясь, что половиной из них попадёт ему по лицу. Сначала похожих списков всего два, но через несколько минут уже целая стопка. — Мало того, что не единожды. Регулярно. И все, конечно, не имеют исторической ценности. Хосок хмыкает и качает головой, заражаясь азартом. Да, как же. Не имеют. Он начинает сверять даты кражи и вывоза. Не нужно быть сыщиком, чтобы понять – ценность эти картины на самом деле имеют, и ещё какую. — Это краденные оригиналы. Каждая. Каспар, Тёрнер, Гюстав Моро, Эдгар Дега, фон Штук и даже один Климт. И это только несколько листов. Когда Хосок столкнулся с кражей картины впервые, у него дрожали руки. Он тогда работал в галерее второй день и рвался найти похитителей и масляную жертву. Это была работа Ким Гванхо «Закат». Но тогда другие, более опытные сотрудники сказали ему, что в этом нет смысла. Если из музея пропадает ряд картин, значит, с наибольшей вероятностью их не найдут, либо найдут все сразу. В любом случае, работу заменили копией, иначе галерея потерпела бы убытки. За несколько лет работы Хосок не стал менее остро реагировать на пропажи. Он старался, но не смог. Он сжал кулаки, пялясь в компьютер. — Мы выяснили, что идёт торговля краденными картинами. Но это всё ещё не даёт нам личности, которая скрывается под фирмой. Когда Юнги смеётся, напряжение Хосока падает само, и вместе с этим растёт ещё больше. Что он задумал? — Того, что наша ласточка связана с кражей картин, нам уже хватит. Юнги встаёт с дивана, разминаясь, а Хосок захлопывает крышку ноутбука и тянется следом. — Да ну? — Вставай, Шерлок, смотаемся кое-куда. Что за интрига? Хосок поднимается и снова становится выше Юнги, глядя на него сверху и, с удивлением, не замечая у того ни капли смущения от собственного роста. — Я думал, ты не хочешь мне помогать. — Я не против избавиться от конкурента, вот и всё. Что весьма резонно, учитывая, сколько в списке было золотых жил, на которые зарился сам Юнги. — Значит, теперь мы напарники? – Хосок вскидывает бровь поверх очков, но Юнги ничего ему не отвечает. Стряхивает со шляпы невидимую пыль и элегантно устраивает её на своей макушке. Этот человек заранее знает, что делать, и сейчас наконец перестал это скрывать. Они обмениваются остроконечными взглядами. Им обоим остаётся только довериться друг другу. — Веди, Ватсон.

***

Залы ещё не открывшейся выставки уже были заняты лицами – молодыми и почтенными, состоятельными и непрестижными, заинтересованными и равнодушными – те, кого привели сюда заинтересованные. И всё несмотря на погоду. Несмотря на участившиеся случаи преступлений. Несмотря на ранний день. Причастность человека к искусству вряд ли остановит даже война. Намджуна здесь изначально не должно было быть, но он помог с открытием своему знакомому, Такуя Асано, и теперь ему оставили честь сказать несколько слов. У него была ещё одна причина появиться здесь, и это обещание реставратору из Инчхона. Кажется, его звали Сокджин? В любом случае, теперь это обещание сдержать, скорее всего, уже не получится. Да и выставку он эту уже видел, когда летал в Токио. Японские живописцы двадцатого века, но были и несколько корейских авторов в другом зале. Традиционное искусство, как ни странно, всегда пользуется спросом. — Я уж подумал, что ты не придёшь, – Такуя Асано успел подтянуть корейский за то время, что они не виделись. — Сегодня пробки длиннее, чем обычно, а в метро не протолкнуться. Мне было суждено успеть, не иначе, – смеётся Намджун. Такуя всё время оглядывается на коллег и смотрит на свои наручные часы, подгоняя Намджуна планшетом с речью. — Ты вовремя. Открытие через десять минут. Открытие через десять минут. Было суждено успеть, не иначе. Джин совсем не привык к столичной загруженности. В залах слонялись люди в серых и бежевых плащах, в белых пальто, с чёрными зонтиками и рабочими портфелями. Они друг друга едва ли замечали, увлечённые перекрытыми стенами. Он так спешил, что даже не посмотрел, чему посвящается выставка. Но как только увидел в рамках под стеклом тонкую японскую бумагу и чёрную вязь тушью, вопросы отпали сами собой. Он проверил адрес дважды. Да, арт-пространство на Инсадоне. Всё верно. Только что он тут делает? После того, в какой спешке и грубости с ним попрощался этот Ким Намджун, ждать его помощи не приходилось. К тому же, он даже не оставил своих контактов. Джин не собирался приезжать, но всё было до печального просто. Чонгук последние дни всё больше проводит времени вне дома, и не возвращается порой даже на ночь. И его работа над заказом для Ли Бина тоже встала. А сидеть дома в одиночестве, к тому же, за неимением дел (потому что он их все от скуки переделал) было непросто. В конце концов, раз решил развеяться даже такой затворник как Чонгук, то и ему, Джину, нужно взять у него пример. Сам всегда советовал выбираться почаще в люди, а теперь отнекивается и сидит дома, считая из окна прохожих. В Сеуле и правда иначе дышится. Здесь своя, какая-то отдельная жизнь. Но всех всё равно объединяет выставочный зал. Джин отряхивает своё морковное пальто и влажные волосы. Он промок, потому что забыл зонт дома, а снаружи дождь только усиливался. Что ж, теперь в любом случае придётся задержаться. Несмотря на то, что с течением времени азиатское искусство сохранило свою способность отражать религиозные, культурные и политические события, оно начало приобретать и свои стили. Ещё с лекций по истории искусства Джину нравилось, как элегантно живопись течёт вслед за переменами династий и времени. И то, как корейцы и японцы, под влиянием французской культуры в девятнадцатом веке, начали создавать пышные пейзажные картины. Он становится настоящим занудой, когда много думает об этом. Когда они познакомились с Чонгуком, Джин первый начал всю эту канитель про живопись, увлекался и рассказывал слишком много, больше, чем о других вещах, больше, чем следовало бы рассказывать почти незнакомому мальчишке со школы. Но только Чон ни разу его за это не упрекнул. Он только молчал и слушал, всё время глядя на него своими оленьими глазами. Когда Джин впервые задумался о том, что новому знакомому может быть скучно, Чонгук сказал: «Расскажи ещё». В центре зала начинается открытие. Уже некоторое время идёт, но Джин только сейчас услышал. — …сближает. Ещё со времён, когда искусство Востока и Запада были тесно переплетены, одно оказывало значительное влияние на другое. Культуры смешивались с помощью таких методов, как передача искусства по Шёлковому пути, культурный обмен в эпоху открытий и колонизации, а в последствии и через интернет, – Намджун говорил с невысокой сцены. Без подсказок и подготовленного текста. Опыт. — Так или иначе, современная глобализация делает своё дело по сей день. Намджун хочет сказать что-то ещё, но взгляд вылавливает из толпы морковный цвет, а потом встречается с взглядом чужим. Сокджин смотрит на него равнодушно. Даже слишком равнодушно для того, кому действительно всё равно. Намджун запинается в речи, а Джин уходит, вздёрнув подбородок. Что это было вообще? Смято, но он всё-таки заканчивает речь, передаёт микрофон Асано и спускается со сцены. Да, он совсем не хотел обидеть Джина. И если бы он не пришёл и не посмотрел так, Намджун бы, может, и не понял, что обидел его. Стоит признать, этот человек даже ни в чём не виноват, он всего лишь был гостеприимным. А Намджун повёл себя как мужлан последний. Он идёт в зал, следуя за ярким оранжевым пальто. Джин стоит напротив картины и изучает её тоже слишком внимательно для того, кому действительно интересно. Намджун наблюдает некоторое время, но фигура за эти три минуты не шелохнулась ни на сантиметр. Какой упрямый. — Ким Сокджин? – он подходит к нему со спины и слышит только вздох, прежде чем голова медленно поворачивается в его сторону. — Да, здравствуйте. — Не болит? – признаться, Намджун немного теряется, когда видит забинтованную руку. Сам же лечил. Но Джин только вскидывает бровь. — Вы что-то хотели? — Узнать, не болит ли. — Не болит. Они оба молчат. По взгляду Сокджина всё и так понятно – злится. По взгляду Намджуна всё понятно тоже. — Я обещал вам помочь с работой. И давайте на «ты». — Я не нуждаюсь в помощи такого грубияна. — А мне кажется, наоборот, – Намджун усмехается. — Ну так не тяните кота за все подробности, – прикрикивает Сокджин, из-за чего Ким теряет всякую усмешку. Зато это заставляет Намджуна сдвинуться с места. — Что вы окончили? — Академию искусств в Инчхоне. Факультет реставрации. — Портфолио есть? — Есть. Джин выглядел очень по-деловому, хотя на нём не было костюма, как на Намджуне, а вместо дипломата – тряпичный шопер через плечо. — Я познакомлю вас с одним человеком, ему сейчас как раз требуются штатные работники в мастерскую. — Славно. Отведите меня к нему, и вы свободны. Ну уж нет. Намджун останавливает Джина, преграждая ему путь, и бьётся об полный возмущения взгляд. — Терпеть не могу, когда на меня сердятся. — Вы заслужили. Непреклонен. Намджун вздыхает, подпирая кулаками бока. — Я хочу извиниться за то, что нагрубил вам тогда. И так скоро ушел, даже своих контактов не оставил, хотя пообещал помочь. — Надеюсь, у вас были причины, – уже тише отвечает Джин. Он не умеет долго злиться. — Была одна, и эта причина не вы, Сокджин. Лицо Джина трогает деловитая улыбка, он выпрямляется и дует губы, как ребёнок, который оказался прав. — Рад слышать. И можно на «ты». Причина, по которой Намджун так себя повёл, была ему не так важна. Он вообще не из тех, кто любит копаться в чужом нижнем белье. Но почему-то казалось, что если дело и не в нём, то в фотографиях. Уж очень большое внимание уделил им Намджун. А ещё… — Ты не рассказал мне, откуда у тебя была фотография Чонгука. — Мне дал её друг. — Друг? Чимин? Не сказал бы Намджун, что дружит с ним. Он вообще надеялся, что Джин забудет про существование этого фото. Очень вовремя к ним подходит невысокий мужчинка средних лет в широком пальто с плечиками. Редкие волосы на голове, однако, уложены аккуратно, и сам он создаёт впечатление добродушного человека, только не хватает шляпы. Мужчинка хлопает Намджуна по плечу. — Джун! А я тебя не признал сначала. — Господин Пак, добрый день. Я как раз искал вас. Знакомьтесь, это Ким Сокджин. Сокджин, это Пак Чонхо, он работает здесь, на Инсадоне, в реставрационной. Джин кланяется и пожимает мужчине руку. Тот смотрит на него с любопытством и совсем не по-деловому. — Рад знакомству. — И я рад, Сокджин, – кивает Пак Чонхо, а потом смотрит на Намджуна, не совсем понимая, что за внезапное знакомство посреди зала. — Помните, вы говорили, что вам не хватает рук в мастерской? Сокджин молодой реставратор из Инчхона, я был бы вам благодарен, если бы вы рассмотрели его портфолио. Джину неловко, но Пак Чонхо с радостью переводит на него внимание. А Намджун, обмениваясь ещё парой фраз, быстро скрывается из виду. Джин ищет его взглядом. Он ведь так и не ответил на вопрос про фото! Ким Намджун! Джин ориентируется быстро. — Господин Пак, у вас, случайно, нет номера Ким Намджуна? Он обещал мне его записать, но, похоже, забыл. — Ну конечно! Давайте я вам запишу. Намджун был уже в соседнем зале и считал, что его долг перед Сокджином выполнен. А ведь его только что чуть не заставили рассказать про Тэхёна. Если вспомнить их последнюю встречу, рад бы он не был. Напористости Джина можно только позавидовать. Но теперь, скорее всего, Намджун столкнётся с ней не скоро.

***

«I don’t trust nobody» Световой индикатор наушников монотонно подмигивал. Заряд батареи садится. Держится из последних сил. Чонгук забывал их заряжать, пока был у Чимина. «I don’t even trust my mind» После непогоды на город опустился туман, и сейчас пейзаж за большими стёклами смазался в одно сероватое бесконечное пространство. Может, только едва различимый красный шар закатного солнца напоминал, что мир полон красок. Просто не сегодня. «So I don’t hate nobody» «Just stay up out my life» «And I won’t hurt nobody» На свежем развороте альбома рождались аккуратные линии цветов. Испортить новые страницы всегда страшно. Пышные бутоны пионов с крепкими, ещё хрустящими лепестками. Когда распустятся, нарисовать их будет гораздо сложнее. Но они почему-то не распускались уже второй день. По соседству – белые и салатные гвоздики, лохматые, но между крупных пионов не различимы. То же и с левкоем, мелкими пятнами эустомы. Выделялся только зайцехвост. Потому что он был единственным джентльменом среди этого лепесточного бала. Цветы стояли чётко в середине стола, в прозрачной вазе с широким горлышком. На удивление сохранно для таких капризных особ. Будто были искусственными. Чонгук рисовал мертвенно-бледный букет уже в третий раз, но доволен получившимся не был ни разу. Честно признать, он рисовал его, потому что это был единственный живой уголок во всём доме. Красиво, чего скрывать. Чимин умел выбирать цветы. Но взгляд всё равно падает на сухой бутон потускневшего ириса, служивший закладкой в альбоме. Совсем иссох. Одними губами Гук подпевает словам в наушниках. «Never took a look outside» «I was livin’ in the dark» Тело вздрагивает, грифельная линия оступается, и штрих выходит неровным. Горячие ладони касаются его груди, скользнувшие под ворот футболки. Кожа к коже. Руки, которые сами позволили себе трогать без разрешения, когда они захотят. Шероховатые и расслабленные. Они тоже рисовали, в отличие от цветов, это было без задумки, композиции, цвета и даже линий, но не менее сюжетно. Карандаш мазнул по лепестку, давая тень, а рука под одеждой обвела крепкую грудь, остановившись у солнечного сплетения. А потом опустилась ниже, по небольшому рельефу мышц, к напряжённому животу. Но напряжения не распознала, а потому маленькой пробежкой пальцев вернулась назад. К груди. К ключицам. Чонгук выводит изгиб стебля, острый листок. А рука накрывает его шею, ласково вынуждая поднять голову. Губы Чимина мягче пионовых лепестков. Чонгук не хочет целоваться. Но их губы соприкасаются, и он рефлекторно закрывает глаза. «I don’t trust…» Заряд заканчивается. И теперь он слышит голос Чимина у самого уха. — Убери это. И иди ко мне. Чонгук закрывает альбом. Но не забывает о цветах. Стоило попробовать ещё как минимум два ракурса и мягче построить силуэт. Тень с лёгкой дымкой, света совсем немного, по краю. Чимин уже обходит диван и оказывается в его руках. Их вещи в обнимку падают на пол, беспорядком украшая гостиную. Здесь даже книги косо не лежало. Дисциплина среди вещей. Кого-то это Чонгуку напоминало. Пальцы сжались на талии Чимина, пачкая кожу серыми пятнами карандаша. Прижать его к себе это Чонгуку не помешало, скорее наоборот, он охотно приблизился к чужому плечу, на изгибе собирая носом дорожку запаха чистого тела. На подушечках ещё оставался грифель, и он запятнал им тело Чимина снова, подчёркивая линию ключицы. Да, именно такая тень хорошо бы смотрелась на пионах. Обостряющая свежесть лепестка, и в то же время, уходящая в бархатную мягкость. Но Чимин больно схватил его волосы, сжал у корней, вырывая из созерцания. Чонгук сдержал в себе хриплый стон. Его шею беспощадно терзали, как в наказание за то, что отвлекался на цветы. На коже один за другим расцветал засос. Сизые следы от зубов. А потом нежные, как те белые шелковые эустомы, поцелуи. Контраст прикосновений Чимина сбивал с толку. Чимин сидел на его бёдрах совсем нагой, сплавляясь с его телом, но это Чонгук был в его руках. Не наоборот. Им тесно. От жаркого дыхания растекается, как воск, кожа. Кожа Чимина обжигает, а потом остаётся каплями на собственном теле. Он раскачивается на его паху, запрокидывая голову от удовольствия, позволяя рассмотреть уже взмокшую шею с подпрыгивающей серебряной цепочкой и бугорок кадыка. Цветы наконец-то смешиваются с уличным туманом. Чонгук закусывает цепочку, которая маячит перед лицом. Он смотрит вверх, на покусанные красные губы Чимина, его ниспадающие на лоб волосы, звенящие серьги. С каких пор они могут без лишних слов заняться сексом на диване в гостиной? Заметить, в какой именно момент стёрлась грань между дружбой и страстью, было трудно. — Чонгук, – тянет Чимин, поджимая губы. Этот медовый стон выбивает из черепной коробки последние мысли. Вот и ответ. С каких пор? С тех, как Чонгук перестал думать рядом с ним. Чимин вдруг приближается, сжимая его холку, чтобы не смел отвернуться. — Чонгук, оставайся. Останься у меня. Насовсем. О чём он говорит? И зачем сейчас? — Не говори глупостей. Мой дом в Инчхоне. — Тебя ничего там не держит. — Держит. Чимин упирается лбом в его лоб. Чонгук впервые слышит, как он рычит. Внутри его взгляда пылает что-то неузнаваемое. Искра от наковальни. Врезается прямо в глаза Чона, вынуждая сморгнуть, но чужие пальцы сжимают его щеки, вынуждая смотреть на себя. Смотреть внимательнее. — Меня оставить тебе проще? Чимин целует его губы, впивается в них жадно, как в первый глоток воды. Чонгук хмурится, тонет в этом порыве, а потом вскидывает Чимина на своих бёдрах, вбиваясь в нутро. Из него сыпятся громкие и протяжные стоны, в самое ухо, и вместе с ними шепот его имени. Чонгук, Чонгук, Чонгук. Он сжимает его ягодицы, разводя в стороны, двигаясь резче, быстрее, не давая сдвинуться ни на сантиметр. Кажется, Чонгук хотел его замучить в ответ, отомстить за странные вопросы, но наказывал только самого себя. Потому что только больше думал, с каждым толчком, он думал. Разве ему проще будет оставить Чимина? Нет. Нет, не проще. Почему он вообще должен выбирать? — Чонгук? Лицо обводят прохладные капли. Охлаждают всё ещё разгорячённое, неугомонное тело. Фрагмент, как они закончили и ушли в душ, выпал из памяти, остался эхом в голове, убывающим звоном. Но Чимин стоял рядом, тесно, как он любит, будто у них одна грудная клетка на двоих. Чонгук вопросительно промычал. — Зачем тебе это? Твой заказ. Теперь ты со мной и можешь ни в чём себе не отказывать. И снова эти вопросы. Чонгук, честно признать, даже не знает, как ответить на них. Он никогда не задумывался. Ему никогда не приходилось выбирать. Только с отцом. — Я люблю свою работу. Так почему должен отказываться? – он гладил платиновые волосы, убирая их со лба Чимина, и черты его лица приобретали остроту и вольность. — Брось, – хмыкает он. – Кому-то всерьёз нужно это? Работать месяцами за гроши. Одно дело, когда это бизнес, Чонгук, а когда просто нужно занять чем-то время – это хобби. Твоё рисование отвлекает тебя от действительно важных вещей. Почему ему говорят это? Будто он пятилетний ребёнок и сам не может решить, что ему нужно всерьёз и что для него важно? Впрочем, нет, всё же, даже пятилетний может понять это сам. Чонгук уже порядком устал от этой темы. — К чему всё это, Чимин? – только и спрашивает он, а собственный взгляд кажется неимоверно уставшим. Потому что только сейчас его ежедневные мысли на протяжении последних лет озвучены. И, пожалуй, то, что он сказал, тоже только слова. Чонгук не перестанет думать об этом. Разве можно быть уверенным в завтрашнем дне? В комнате звонит телефон, и это телефон Чимина. Поэтому под душем он больше не задерживается, накидывая на нижнюю часть тела полотенце, и не оглядывается на Чонгука. Чонгук смотрит ему в спину, смотрит, как по коже, покрытой лёгкими мурашками, между лопаток стекают капли воды. — Ты знаешь, что я не со зла. Он знает. — Только беспокоюсь о твоём впустую потраченном времени, Гу. Чимин выходит и оставляет его одного. Вода бьёт по телу, разбрызгиваясь по сторонам. И с мыслями так же. Чонгук слишком много думает о том, что снова много думает. Какой-то замкнутый круг. Может быть, Чимин бы заводил эту тему реже, если бы Чонгук реже рисовал? Рисовал при нём.

***

11 лет назад

Сегодня его не было в школе. Лето подходило к концу, отсчёт начал последний месяц. Август унесёт с собой пряное тепло, пропахшее яблоками. По крайней мере, так всегда август пах для Чонгука. Умирающий месяц. До начала учёбы всего две недели. И это время, как и каждый год до этого, у всех учащихся было занято подготовительными уроками, особо продохнуть никому не давали. Чонгук не был исключением. Прямо сейчас он шоркал по тротуару, пиная недозревшие каштаны и сорванные ветром листья. В любой другой день он поднял бы один из них и свернул в трубочку, пробуя просвистеть что-нибудь. Юнги показывал ему эту дудочку из листка уже раз десять, но у самого Чона почему-то никак не получалось. Ты слишком крепко держишь листок, дуть некуда. В этот раз Чонгук не стал поднимать листья. Все его силы уходили на другое. Пятое августа. Сегодня он был в школе. Были часы литературы. Тема занятия – исторические сочинения и творчество Кюнё Чон. Новый клетчатый рюкзак неудобно сидит на плечах, но кажется очень лёгким. Чонгук не привык носить с собой только книги. Но если отец захочет проверить рюкзак, то не должен найти там ничего, что не относится к учёбе. Не должен найти ничего, что относится к тому Чонгуку, которого он пытался перевоспитать. Он не уезжал из города уже вторую неделю и почти постоянно работал дома. Он часто спрашивал, что Чонгук проходил сегодня на занятиях или что последнее было прочитано им. Он знал, во сколько начинаются его занятия и во сколько заканчиваются. Сколько времени уйдёт на дорогу. Пятое августа. Сегодня он был в школе. Были часы литературы. Тема занятия – исторические сочинения и творчество Кюнё Чон. И вот опять он делает это. Чонгук снова совершает глупости. Но теперь был иначе одет – чистая белая рубашка, брюки, светлый жилет крупной вязки висел на вешалке в комнате, ожидая первых холодов. Но продержаться в этой «правильной» шкуре получилось недолго. Теперь он лишь делал вид. Пришлось выучить несколько скучных отрывков и прочесть краткий пересказ. Потому что Чонгук не был в школе. Ни сегодня, ни вчера. Он шел вдоль домов, считая уличные фонари с мёртвыми бледными лампочками. Ещё было достаточно светло, они загорятся позже. Целых восемь дней он сидел дома без малейшей возможности взять в руки карандаш. Хотя невыносимо было уже на вторые сутки. Потом ждал начало занятий. Из семи прошедших он был только на двух. Пятое августа. Сегодня он был в школе. Были часы литературы. Тема занятия – исторические сочинения и творчество Кюнё Чон. Ему не нравилось врать. Каждый день, подходя к дому, его тело начинало страшно дрожать. Каждый день он думал – правда раскроется сегодня. Но она так и не раскрылась. Когда тебе не разрешают делать то, чего ты желаешь всем своим нутром, ты всё равно сделаешь это, только теперь никто не узнает. Сначала Чонгук сопротивлялся сам себе, потом понял это, и отныне у него было две жизни. Одна по правилам, а другая своя. И отец не узнает. Потому что Чонгук теперь хранит свою жизнь вне дома. Альбомы у Джина. И тюбики с акрилом, заточенные цветные карандаши, горсть грифельных, перевязанных канцелярской резинкой, ещё один угольный, там же пенал с поломанной молнией, от того, что полон кисточек, одна из них, малярная, лежала отдельно. Было даже два холста. Один пустой. А второй не у Джина. Рука накрывает маленькие песочные часы, проверяя их сохранность. Чонгук заходит в лифт и выбирает свой этаж. Покорно ждёт перед дверью, пока тело его начинает дрожать как струна. Нужно только посильнее её затянуть. Нет, не сегодня. Сегодня правда не вскроется. Лифт поднимается, а сердце падает вниз. Почему страх попасться теперь сильнее чувства вины? Пятое августа. Сегодня он был в школе. Были часы литературы. Тема занятия – исторические сочинения и творчество Кюнё Чон. Над головой булькает звонок. Это его этаж. Чонгук выходит из лифта бесшумно и прокрадывается по подъездному коридору к своей квартире. Дверь тоже открывает тихо. Он пришёл вовремя. На часах ещё нет и пяти. Фигуры отца, стоящей в прихожей, он пугается. Настолько пугается, что ничем это не выдаёт. Что-то не так. Но что бы ни было, Чонгук найдёт этому оправдание. Пятое августа. Сегодня он был в школе. Были часы литературы. Тема занятия – исторические сочинения и творчество Кюнё Чон. — Я дома, – зачем-то говорит Чонгук. — Сегодня были литературные часы? В коридоре почему-то горит свет, хотя обычно Чонгука никто так не ждёт. Обычно он заходит домой, здоровается с папой, пока тот работает в кабинете, там он спрашивает, как дела в школе, а потом Чонгук просто уходит в свою комнату и не появляется до ужина. Так было каждый день. Но не сегодня. — Да. Мы проходили исторические сочинения. И творчество Кюнё Чон. — И вчера, значит? Что? Вчера? — Нет. Мы же вчера обсуждали поэмы Чхве Чхи Вона. Помнишь? Лицо отца тоже иное. Чонгук не понимает, что именно не так. Но на него будто смотрят с невидимой улыбкой. Выжидающей. Где он ошибся? Поэмы Вона, потом исторические сочинения, а до этого были сюжетные прозы на Иду. Пятое августа. Четыре часа сорок две минуты. Он ведь не опоздал. Отвести взгляд от отцовских глаз удаётся всего на секунду, но её хватает, чтобы увидеть в его руках конверт. Разорванный конверт, а там два листка бумаги и ещё что-то. Неясное. Чонгуку кажется, что он пытается понять на протяжении часа, но на деле проходит мгновение. Он чувствует, как его руки замерзают. — Я не… — Заткнись, Чонгук. Он знает, что это. Они оба знают. Письмо. Чонгук знал. Чувствовал. Его нужно было перепрятать. Тэхён говорил, на самом деле нет минуты, которая бы длилась вечно, но теперь Чонгук не согласен. Эта минута – длится. Призрачная улыбка быстро испаряется с лица Дживона. Но там по-прежнему нет гнева. Взгляд тяжёлый – на дне глубоких зрачков залегло разочарование, отчуждение и усталость. Выражение стало невыразительным и сухим. Будто перед ним был чужой человек, а не он, Чонгук. — «Ты забыл у меня свой альбом, Чонгук, я занесу его завтра к Джину. Мы с родителями едем в Сеул на выставку», – отец поднимает смятые рукописи выше, незаинтересованно окидывая строчки взглядом. В его руках письмо выглядит таким хрупким. Сердце Чонгука сейчас ощущалось таким же – сделанным из рисовой бумаги, только тронь, и ему конец. — Краски и остальной мусор из твоей комнаты пропали не просто так, правда? Тело покрылось коркой инея, замерло. Дверь ещё не заперта. Мог бы Чонгук воспользоваться этим прямо сейчас? Мог бы сбежать? Но куда? И как надолго его хватит? Он ведь всё равно вернётся. А потом пожалеет, что вернулся. И всё сначала. Он видит под чужими блестящими туфлями кисточку. Она была старая, натерпевшаяся, кисточка, подаренная Джином, и сейчас её древко было грубо разломано пополам. Чонгук даже не сразу нашёл взглядом вторую половину. Если кисточка здесь, то где остальное? — «Получше спрячь это письмо», – отец выплёвывает усмешку, а у Чонгука начинает кружится голова. Не читай дальше. Пожалуйста, не читай дальше. Он потёр щетинистый подбородок, хотя раньше на нём никогда не было и волоска. — Милая фотография, да? Он демонстрирует Чонгуку маленькое фото. Когда Тэхён сделал его, Чонгук не знал, что его фотографируют. Поэтому его лицо выглядело немного смешно – обескураженные оленьи глаза, приоткрытые губы и чёрная чёлка, закрывающая брови. И письмо, и фотография повторяют судьбу несчастной кисточки. Дживон рвёт их перед лицом сына, равнодушно наблюдая. Как и всегда. Он ждёт, когда Чонгук сдастся, и он сдаётся. Чонгук вскрикивает и, не думая, кидается к нему. Проклинает себя за несдержанность. Нет. Только не письмо. Только не фото. Он делает рывок, сам не понимая, что собрался спасать, и по его лицу сильно бьёт отцовская ладонь. Щека пульсирует моментально, может, даже краснеет, но Чонгук смотрит только в глаза напротив. Глаза отца высоко над Чонгуком, он стоит в его тени. Отец никогда его раньше не бил. — Теперь ты доволен? – Дживон приподнимает брови. Чонгук ждал чего угодно. Ждал, что его накажут, ждал, что запрут без света, пока он не поймёт, что натворил. Ждал чего угодно. Каких-то слов, какой-то морали, как было обычно. На вторую щёку приходится второй удар, сильнее, с отмашкой. Чонгук успевает только зажмуриться, прежде чем врезаться плечом в стену. — Твой план удался. Поздравляю. Отец больше ничего от него не ждал. Он выбросил все его вещи, уничтожил его старую жизнь, бросив попытки что-то изменить. Он просто сделал по-своему. Терпение кончилось. Больше у Чонгука не будет шансов принимать правильные решения самостоятельно. — Посмотри, во что ты превратился. Лицо горит, и как бы Чонгук не пытался, он не может понять вопрос. Он смотрит на себя – на светлые брюки без единого залома, на идеально подвёрнутые на три четверти рукава рубашки, на свой портфель с прочитанными заранее книгами. Он лишь пытался быть тем, кто понравится его отцу. И у него не получилось. Разорванное письмо Тэхёна валялось рядом с кистью – жалкие остатки собственной жизни. Чонгук сам подверг её опасности. Может, оно и к лучшему, что ломаться больше нечему. — Посмотри, во что ты себя превратил, Чонгук. Ты и те, кого ты называл друзьями. Вот, во что всё выливается, когда выбираешь хлам. Чонгук не чувствует ничего. Ни злости на отца, ни на тех, кого считал друзьями, ни обиды из-за несправедливости. Да и какой несправедливости? Он подставил себя сам, когда попытался играть по своим правилам. Это была ошибка. И теперь у него ничего не осталось. Это не могло закончиться по-другому. — Я слишком долго позволял тебе выбирать. Теперь мы закроем эту тему навсегда. Приберись здесь, приведи себя в порядок. Я буду ждать в кабинете. Отец не прав только в одном. У Чонгука с самого начала не было выбора. Наверное, всё должно было прийти к этому, чтобы он это наконец понял. Он встаёт с пола и подбирает обрывки и обломки, когда Дживон уходит. Когда мусор оказался в руках, стало ясно, насколько мало осталось. Это без труда поместилось в одну руку, когда Чонгук надёжно смял это в один комок. Мусорный бак стоял на кухне, и путь до него, казалось, растянулся на целые километры. И с каждым новым шагом на дне души что-то дёргалось, как рыба на суше. Подпрыгивало и брякалось обратно, влажно ударяясь о стенки органов. Когда Чонгук поднял крышку бака, к его горлу подступила тошнота. Просто выбрось это. Ты должен. Его взгляд упал на запястье. На цепочке равномерно покачивались песочные часы, перевернувшиеся от движения руки так, что мелкий золотистый песок снова начал отсчёт новой минуты. Песчинка за песчинкой. Чонгуку почти показалось, что каждую из них можно сосчитать. Выбрось. Выбрось всё. Из пустоты, которая уже заполнила собой всю грудь, вырвалось пламя. Так огонь заполняет собой комнату, когда открывается доступ к кислороду. По разбитой щеке, обжигая, протекла одна скупая солёная капля. Чонгук сглотнул, сжимая челюсть. А потом опустил крышку мусорного бака и принялся потрошить комок в руке. От конверта избавился, а лоскуты письма запихал в один из карманов, разгладив. Во второй – два куска кисточки. Он даже ни разу не обернулся, как прежде. Если отец найдёт это, то оно уже сломано. Терять Чонгуку, на самом деле, нечего. Он вернулся в комнату, чтобы привести себя в порядок. Но первым делом влез на стопку книг, которая лежала на подоконнике. Опасный манёвр, но только так можно достать до верхушки шкафа. Туда он сунул обрывки, в самый пыльный и тёмный уголок, а потом приткнул кисточкой. Там ещё что-то лежало. Батарейки от фонаря. Где он сам? Ещё поломанная связка отмычек, которую он хотел починить. Теперь это будет кладбище. Он умылся, причесал волосы, не глядя в зеркало, и переоделся в домашнюю одежду. Потом нужно было пойти в кабинет отца, но в прихожей затрещал телефон, и пришлось спуститься. — Я слушаю. — О боже, Чонгук! – Джин очень взволнован, из-за чего тесно прижимается к трубке. Приходится немного отстраниться, чтобы не оглохнуть. — Пожалуйста, прости, прости меня. К нам домой приходил твой папа, пока я был в школе. Чонгук, ты слышишь? Мой отец открыл ему дверь и отдал твои вещи. Прости, Гу, он не знал. Мне нужно было рассказать ему. Я не хотел, чтобы так получилось. Чонгук? Чонгук не думал, что самостоятельно ломать то, что ещё не сломано, будет так сложно. Но так будет лучше. Лучше он сам. — Вы ошиблись номером, – отвечает он тихо. И ещё тише: — Не звоните больше сюда. Он кладёт трубку как можно быстрее, чтобы не услышать ответ друга. Больно кусает нижнюю губу, задумчиво обдирая зубами кожицу, и идёт ко входной двери. Та всё ещё открыта, но Чонгук запирает её и убирает ключи в ключницу. Его ждёт отец. — Кто звонил? Дживон, как и говорил, сидит в своём кабинете, трёт подбородок и не отвлекается от документов. — Никто, ошиблись номером, – Чонгук закрывает за собой дверь кабинета и стоит перед большим рабочим столом. — Хорошо, – он откладывает гладкую бумагу и поднимает сухой взгляд на сына, глядя поверх очков. Так смотрят на коллег, которым нужно дать новое поручение, или на провинившихся подчинённых. Но не на своих детей. — Я звонил в школу, тебя переведут в другой класс с повышенной подготовкой. Ещё с завтрашнего дня начнутся курсы по математике. Это далеко, поэтому я буду тебя возить. До начала учёбы осталось всего ничего, будет, чем занять голову. В старшую школу в следующем году ты будешь ходить в Сеуле. Твоё направление – научные дисциплины. Ещё год, Чонгук, и ты больше не увидишь Инчхон. Это всё. В окно врезался порыв ветра, обдирая листву, а следом – редкие, напуганные капли дождя. Стук, стук, стук. Пока это не переросло в неторопливый дождь. В стекле Чонгук видел только своё искажённое отражение. Всего год, и он навсегда забудет то, кем был.