Ancora

Влюбиться – значит однажды неминуемо погибнуть.

наше время

— Вашингтон? Чонгук уже говорил, что не любит неожиданности? Он застрял в душе ещё на какое-то время, сам того не замечая. А потом заметил, уже весь продрог, потому что не уследил за температурой воды. Холодно. Он натёр кожу полотенцем насухо, переоделся в чистое, светлое. Высушил волосы и убрал их в пучок, оставив лишь одну надоедливую прядь на лбу. Пока Чонгук делал всё это, он не думал. Не думал и не вспоминал то, о чём думает. Теперь его грызли не мысли, а их отсутствие. Чимина он нашел в спальне, в новой одежде, строже, чем предыдущая, убранными вверх волосами и с излюбленными механическими часами с серебряной окантовкой. Вид у него был как будто даже рабочий. Кто звонил? Это первое, что спросил Чонгук. — Коллега. Напомнил о приёме в честь окончания строительства нового выставочного зала. В Вашингтоне. Слышал о нём? — Нет. Чимин не был удивлён, только глаза закатил и обернулся, наградив его прозорливым взглядом. Чонгука начинало смущать, насколько открыто его неосведомлённость о таких вещах забавляла Чимина. — Он скоро вышлет приглашения. Я сказал, что буду не один. Мы с тобой едем туда. До этого момента Чонгук чувствовал себя пластмассовым солдатиком, которого поставили в заданную позу и лишили такой привилегии как самосознание. Но теперь он ожил и брыкнулся, когда понял, что его лишают ещё и выбора. В чём дело, Чонгук? Несколько минут назад ты был недоволен, что тебя ставят перед выбором, но когда решают за тебя, ты снова не в духе. В чём же дело? Налитое кровью и тревожным мерцанием светило опустилось за горизонт, и теперь в комнатах горело больше искусственного света. Как попытка скрыть отсутствие солнца. Маскировка. Чон даже поначалу забыл, что за окном уже поздний пасмурный вечер. В груди росло что-то дрожащее, а во рту осело сухое отсутствие всякого вкуса. Непонимание забило голову. Чонгук сглотнул и ровно выдохнул, опустившись на край кровати. Он смотрел на Чимина неотрывно, пока тот что-то вычитывал в телефоне. Смотрел на его ровно подстриженный затылок и выглаженный изгиб воротника рубашки. Они полезли из всех щелей. Образы. Силуэты. Остроугольными тенями просачивались из-под плинтуса и заполняли комнату. Чем больше снится кошмаров, тем сильнее искажается реальность вокруг. А Чонгуку часто снятся кошмары. Чонгук, нет. Успокойся. — Почему ты не спросил меня, хочу ли я ехать? Лучше спроси, почему ты смотришь на Чимина как ужаленный змеиным ядом заяц. — А ты не хочешь? Я думал, тебе понравится эта поездка. Сам ведь говорил, это то, что ты любишь, – поворачивается к нему Чимин, не замечая ничего вокруг. Для него ничего страшного и не произошло. Заражаясь его беззаботностью, Чонгук тоже начинает верить в это. — Пора выбраться в люди, Гу. Они сидели на противоположных краях кровати и смотрели друг на друга. Чимин открыто тянулся к другому краю, пока его рука не коснулась чужой щеки. А Чонгук закрыл глаза и ненавидел себя за свои мысли и сомнения. Ненавидел себя за то, что снова позволяет старым тревогам им завладеть. Даже рядом с Чимином. — Прости. Ты прав, я хочу. Просто это слишком неожиданно, – он сглотнул сухость. Будь убедителен. — Не говори ерунды. Это только через три дня, у нас полно времени. Верно. Ерунда. Потому что Чонгука тревожила не неожиданность события. Он не сразу понял это, но теперь причина была как будто в другом. Какая-то ускользающая из-под пальцев песчинка в море. Подвеска с часами крутилась туда и обратно. Переворачивалась то вверх, то вниз, не успевая сосчитать и двух секунд. Чонгук всё больше задумывался о том, зачем крутит её. Чего пытается добиться. Но прикосновение Чимина отвлекло его, безошибочно, как и каждый раз. — Заодно и гардероб тебе сменим, – заметил он, отстраняя руку от лица Чонгука. — Только не это, – с искренним негодованием выдохнул Чонгук, припоминая походы по магазинам с Юнги. Конечно, Чимин это совсем другое дело. Но и едут они не на преступление вселенской важности. — Позволь, тут я сам разберусь. — Не позволю. Я видел, как ты в этом разбираешься, – он лукаво усмехнулся и поддел подбородок Чонгука пальцем, дразнясь. Но его руку быстро перехватили. — Чимин, я уже как лет пятнадцать вырос из того возраста, когда за меня нужно выбирать одежду. — Вырос, а прилично одеваться так и не научился. Чимин показывает ему язык, а Чонгук понимает – когда он придирался к его одежде в прошлый раз, в машине, его совсем не интересовали загрязнения краской. Похоже, его не устраивал выбор одежды Чонгука в целом. Но как бы он не пытался его переодеть, вкусы всё равно не изменятся. Тогда какой в этом смысл? Вспомнился неудобный клетчатый рюкзак. — Чонгук. Чонгук вопросительно промычал. — Ты хочешь со мной в Вашингтон? – вопрос прозвучал едва слышно, над ухом. Чонгук не ожидал его, думал, всё уже и так решено. Чимин смотрел на него внимательно, и над его головой расцвёл ореол света от настенного светильника. — Да. — Хорошо. Такой простой вопрос, а внутри будто закрылась огромная дверь, до этого раскрытая нараспашку так, что ветер рвался внутрь и переворачивал всё вокруг. Теперь в голове стало в несколько раз тише. Да, Чонгук хочет. И дело не в Вашингтоне. Чимин его услышал. Ещё какое-то время они пролежали на кровати. Было тихо и уютно, в комнату не пробивался даже малейший сквозняк. Наушники стали бесполезными и неважными в этот момент. Потому что Чимин гладил волосы Чонгука, играя с его прядями и рисуя невидимые узоры, пропитывая кожу головы запахом собственного крема для рук. Постель казалась как никогда мягкой. — Мне нужно уехать сейчас. На пару часов. — Так поздно? – Чонгук открывает глаза и привстаёт на локтях, всё ещё непривычно расслабленный. Теперь они с Чимином на одном уровне. Когда он уезжал по работе, перед глазами всплывал тот день на складе, запах пороха и пулевая рана. Неприятное ощущение росло, отпускать не хотелось всё больше. Что если это повторится? — Рамки рабочего времени у меня достаточно размытые. Ты останешься у меня? Без присутствия Чимина его дом терял всякий уют. Поэтому Чонгук заранее был готов уехать. — Думаю, лучше я поеду в Инчхон. У меня накопилось работы. — Тогда я подвезу тебя, – решает Чимин, прежде чем встать с кровати и потянуться. Эти слова необъяснимым образом скидывают половину груза с плеч. Дышать становится легче. — И это предлагает человек, который не хотел меня отпускать, – тянет Чонгук, поднимаясь следом. Чимин смеётся, ничего не отвечает, не относясь к сказанному серьёзно, и возвращается в постель, придавливая руку Чона к одеялу, тем самым сильно сжав её в своей. Тогда Чонгук смотрит на него, и в голове бьются какие-то необдуманные слова. — А я до сих пор не хочу отпускать, – улыбается Пак ему в лицо. — Но ты всё равно от меня сбегаешь. Всё само собой рассыпается в голове. Усмешка выходит побеждённой, сокрушённой вдребезги. Чимин впечатывается в его щеку губами, и Чонгук чувствует каждую морщинку на них. Чувствует тепло, когда они касаются его собственных, сухих и шероховатых, покусанных губ. Дурацкая привычка. На самом деле, хочется ли Чонгуку сбегать?

***

Запах кислого вина и кожаных диванов вперемешку с табаком сгущался уже у входа. Настоящее испытание для тех, кто не изношен прелестями алкоголя, для иных же – манящий аромат вступления в игру. Вот оно, царствование Фортуны в кольцевидных желтых лампах, лабиринтах столов с рулетками, длинной, но отнюдь не маловажной частью веселья, барной стойки и рядком симпатичных шлюх в золотых платьях. Каждая хотела выделиться, но в итоге не выделился никто. За столом, окруженным ценителями с острыми плечиками и их жёнами, гремели кости. За другим – рычали стопки карт. Бились друг о друга бокалы. Хосок не впервые видит подпольное казино, но ещё никогда не являлся сюда без цели прикрыть заведение. Иначе, как местом слёз потраченных лет, он такие места не называет. Сколько сегодня уйдут домой без штанов? А сколько уже ушли? В азарте нет места смыслу или здравому рассудку. Не самое страшное заведение, учитывая, как долго они шли по ночной подземной парковке. Мог бы догадаться, что Юнги приведёт его в место из подобных. Мин же выглядел здесь так, будто час назад как раз отсюда и вышел. А может, так оно и было. Хосок ведь до сих пор понятия не имеет, где и когда носит этого человека-ветер. Стоит заметить, что и следов болезни на нём как не было. Поразительный талант держать лицо. А Мин вообще показывать свои слабости не любил. Да и работа обязывает. Он смотрел на Хосока, который выглядел в атмосфере казино как нельзя более подходяще. Ему бы под прикрытием работать. Даже у крупье лица не такие уверенные, а эти ребята хитрецы ещё те. Юнги находил это сексуальным. Но вслух, конечно, не сказал бы – много чести. — Как у тебя с удачей? — Учитывая, что приходится работать с тобой, с удачей у меня не очень, – невозмутимо отвечает Чон, избавляясь от верхней одежды. Юнги клянётся, ещё один такой выпад – и он сломает напарнику его милое личико. Ещё никто с такой лёгкостью не играл у него на нервах! Хотя, впрочем, он сам алмаз-находка. Сюда они добирались на его пташке. Хосок, наконец, мог оценить Астон Мартин по достоинству. Не всё же на шустрых новеньких кататься. Сначала всё было хорошо, Юнги даже забыл про сигареты. Они разговорились о марках, единогласно решив ненадолго отвлечься от общего дела. Потом ненароком затронули тему пива. Юнги шумно утверждал, что бельгийское вишнёвое пиво – это лучшее, что придумал человек. Лучше только – пить его по субботам. Хосок не пил пиво вовсе, как и прочее, связанное с дрожжами и газировками. Самое раздражающее, что он, в отличие от Юнги, никогда не спорил о вкусах. А Хосока раздражало то, как гремели кольца на чужих пальцах. Тогда Мин сказал, что это – отличная замена кастету, к тому же, презентабельная. Они всегда находили деталь, к которой можно прицепиться друг в друге. И когда Хосок случайно пнул ногой пачку презервативов под сиденьем, у него тоже был отличный шанс прицепиться к Юнги. Но тот успел первым. «Машина у меня на все случаи жизни» Тогда Юнги думал, что успел первым, но Чон не стал развивать шутку. Он серьёзно вытянул лицо и спросил: «Часто пользуешься?» Ну ещё бы, упаковка то оказалась пустая. «Лучше с ними, чем без. В бардачке есть про запас, могу одолжить» «Обойдусь» Это уже не было похоже на шутку. Хосок хмыкнул. Совершенно непонятно хмыкнул, а ведь Юнги спец по части людей. Но распознать внезапную серьёзность напарника так и не смог. Они просто вернулись к тому, откуда начали – к пассивной неприязни друг к другу. Хосок выпрямился на сидении, будто ему стало неудобно в этой машине. В казино Юнги, наконец, расслабляется, втягивая лёгкими застоявшийся в воздухе тяжёлый табак. Чона он принципиально решает не трогать, включив свою исключительную гордость. Можно даже сказать, откровенно детскую. И прогоняет из головы навязчивое желание узнать, в чём дело. В конце концов, кто они друг другу? Красиво подмигивая проституткам, Мин подплывает к барной стойке, кокетливо снимая шляпу. Хосок следует за ним, Юнги чует это спиной, по которой опять бегут осторожные мурашки. Это значит, что ему просто нужно поскорее выпить. Бармен, высокий и крупный мужчина с бритой головой, сразу узнаёт его и даже отвлекается от натирания стаканов. — Ещё живой, – с насмешкой заключил бритый, делая вид, будто не верит своим глазам. — Для кого как, – улыбается во все тридцать два мелких зуба Юнги, без претензии на искренность. Они оба смеются, пока бармен не кидает косой взгляд на Чона. Но Юнги снова отвлекает его на себя. — Слышь, Кан, я соскучился по твоему двойному. Бахни-ка нам без разбавки. И две ложки соли. А это авансом, я тут надолго, – он скользит по барной стойке деньгами. Кан быстро забирает их хлопком ладони, но Хосок успевает заметить уголок бумажки между купюрой, сложенной вдвое. — Соль в виски? – скептически интересуется Хосок. Юнги делает вид, что считает люстры и не сразу замечает вопрос. — Кто говорил про виски? Я буду текилу. Ответа на вопрос это никак не давало, но Чон решил больше не спрашивать. — Абсент, – бросил он бармену, и тот ушел. Он проедал взглядом Юнги, но тот теперь под ним не тушевался, как до этого. Смотрел в ответ с вызовом и противной сладкой улыбкой. С такой фальшью даже бесплатные шлюхи не улыбаются. Значит, решил сделать вид, что ничего его не волнует, и посмотреть, как быстро Хосок сдастся. — Абсент? А ты любишь пожёстче, да? — Только в отношении алкоголя, малыш, – безразлично кинул Чон, отворачиваясь от этих невыносимо манящих глаз. Да, ему только под прикрытием с такой выдержкой. Когда приносят шоты, они расправляются с ними в три выстрела. Хосок сам не понимает, зачем пьёт в незнакомом месте, да ещё и с таким ненадёжным сопровождением. Это на него не похоже. Но и думать об этом особо не хочется. Юнги решил поиграть – он в игре. Как глупо, а ведь он только недавно причитал на тему азарта. Заразная всё-таки штука. Юнги спрыгивает со стула, прокручивая шляпу на пальце, а потом надевает, дерзко наклоняя набок. Он уходит, прежде чем Чон успевает проследить. А он всегда следит за ним. Однако, пёструю винную рубаху с горчичными цветами получается отыскать быстро. Хосок уверен, он находит её в толпе только потому, что та хочет, чтобы её нашли. Нашли, но не сразу. Даёт время понервничать. Юнги в соседнем зале, где множество столов, уже показывает крупье два пальца. Хосок накрывает его своей тенью, приближаясь к уху. — Я думал, мы пришли сюда работать. — А работа не может быть в удовольствие? – мурлычет Юнги, поворачиваясь к его лицу и едва не царапая кончиком носа щёку. Ах, если бы не поля шляпы… Но Хосок не робеет, даже успев ощутить на себе подогретое алкоголем дыхание. Юнги снова ускользает, на этот раз за стол. Что он творит? — Техасский холдем, – командует он. — Я понятия не имею, как играть в покер, – шипит рядом с ним Чон. — Ну хоть что-то ты в этой жизни не умеешь. С ними собираются ещё трое игроков. Двое с девушками. Мин цокает языком, а потом показательно щёлкает пальцами поверх голов, кого-то подзывая. Уже через минуту с другой от него стороны подсаживает одна из девушек с барной стойки. В золотом. Юнги сразу же суёт ей в платье крупную купюру для затравки и подвигает к себе за талию. — Кошечка, ты бы подружку позвала, а то мой приятель хуже тёплой водки. Ещё минута, и вторая девица в золотом садится рядом с Хосоком. Но тем же аппетитом он не проникается. Зато изжигает Юнги взглядом, как ему казалось, изнутри. Вот он, значит, какой. Во всей своей красе, павлин. Рука Мина скользнула на женское бедро, и Хосок отвернулся к раздаче. — Всё просто, друг мой. Действуй на свой ход, держи карты закрытыми и открывай только когда не уверен. Если ты способен подрочить через карман брюк, то и тут не промахнёшься. Хосок был сух к подобным игривым советам, которые таковыми и назвать было сложно. Мастер на словцо, а пользы как от дырявого ведра. Покер так покер. — Что ж, красотка, может, ты мне сегодня принесёшь удачу? – Чон переключился талантливо, и девушка в золотом с энтузиазмом посмеялась, прильнув к его плечу. Они сделали ставки. Игра началась. Проститутка, конечно, ничем Хосоку не помогла, зато прибавляла настроения. Всем, кроме него. Но он откинулся на спинку стула, расслабленно болтая в стакане виски с большим шаром льда, ни единой мышцей не выдавая свою неприязнь от происходящего и от невкусного алкоголя. Но вот Мина всё более чем устраивало. Его разморило, он позволял себе бросать непристойные шутки, заводя других игроков. Кого на смех, кого на раздражение. Он хорошо умел вызывать обе эти эмоции. Застёгнутых пуговиц на его рубахе стало меньше – подружка постаралась, охотно наглаживая его грудь. В попытке отвлечься от этого, Хосок начал следить за руками Юнги. Всего одной он перелистывает карты, стучит ими по столу, шлёпает, двигает, покуда вторая тоже занята, но стаканом. Пальцы будто живут своей жизнью, и даже скопление колец им не помеха. Хосок готов поклясться – комбинация в его руке уже менялась трижды, и это только то, что можно было успеть заметить. Если у тебя нелегко с удачей, будь себе удачей сам. — Стрит-флеш, – объявляет крупье. Юнги, довольный и безукоризненно уверенный в своей победе, откидывается на спинку стула, потягиваясь довольным котом. Закуривает сигареты. Их пряный, вязкий аромат кажется смутно знакомым, но, возможно, Хосок просто уже прилично выпил. — Учись, пока я жив, – подмигивает ему Мин, кокетливо зажёвывая губу. До Хосока наконец доходит, что в руке Юнги не сигарета, а самокрутка. С травкой. Он концентрирует на ней взгляд, а Юнги на него даже не смотрит – чувствует. — Что? Так веселее играть, – он переводит взгляд на свою новую подружку. – Согласна? И позволяет ей затянуться, удовлетворённо рассматривая её ровно от губ до груди. — Вот за это я люблю казино. Что насчёт тебя, мой поживший товарищ? Он снова ненавязчиво докучает Хосоку, похоже, соскучившись по его вниманию, которое больше нацелено не на него. Чон тоже держит карты одной рукой, но без всякого шулерства, а вторую изящно накинул на плечо второй девушки. Изящно, но без интереса. Юнги почему-то хотел быть в этом уверен. Он ведь на неё даже не смотрит! — Не веди себя так, будто тебя не интересуют девушки. — Кто сказал, что меня интересуют девушки? – прозвучало донельзя повседневно. Если он пошутил, то звучало очень натурально. Юнги затягивался с минуту, пока не выдал тихое: — Ахуеть. Но Хосок не усмехнулся, как всегда делал после остроты, не скривил лицо на эмоцию Юнги и, вообще-то, в целом, никак не отреагировал, продолжая внимательно следить за игрой. Он начинал проявлять интерес. — Пас. — Вот так и подставляй тебе спину после этого, – не унимается Мин, перекусывая сигару на другую сторону и косясь на Хосока. – Трахнут фамилии не спросят. — Я знаю твою фамилию, – заметил Хосок и отвлёкся от стола, где пошла новая раздача. Он поймал официанта и попросил больше никогда не приносить ему этот виски. Решил обойтись бокалом белого вина. Для себя и для подружки. У Юнги же в это время на лице проиграла целая пьеса эмоций. Первый акт – от невозмутимости Чона. Второй – от сказанного. — Это угроза? — Не для твоей задницы, Мин. Они ловят пару новых карт на руки. Обидно ли Юнги? Ну слегка. Он закатывает глаза, а потом недовольно щурится, всматриваясь в карты так, будто разом забыл все масти. Сегодня что-то не прёт. Луна, что ли, не в тельце? Его отвлекает официант. Он ставит перед ним бокал красного вина на тонкой длинной ножке, а под него кладёт салфетку. Юнги смекает сразу, отвлекаясь от девушки в золотом и доставая салфетку. Ему хватает пары секунд, чтобы прочесть написанное на ней. Он задумчиво ведёт глазами в сторону. Интересно. Всяко интереснее этой тоскливой партии. Салфетку топят в вине, и написанное быстро размывается и меркнет. — У нас есть имя, – говорит он Хосоку невзначай. Они всё-таки пока ещё напарники. Хосок наконец смотрит на него, видимо, пытаясь понять, что успело произойти. Замечает и официанта, который уносит бокал нетронутого вина. Догадывается быстро и возвращается глазами к картам. Невыносимый. — Знаешь его? Юнги кивает. — Человек из мафии. Но это край, так что придётся поехать и узнать больше, – и затихает. Смотрит поверх стола на приближающиеся фигуры. Люди за столом меняются. Двое мужчин в белых костюмах нагло отодвигают лишние стулья, чтобы никто больше к ним не присоединился. С поля зрения пропадает даже крупье. У Юнги на секунду замирает дыхание, он опускает голову ниже, пряча глаза под шляпой. Сразу он этих двоих не заметил, а стоило бы. Сейчас уже поздняк метаться. — Мин-Двойник. А мы тебя сразу узнали. По бабским нарядам, – ощерился один, с золотыми коронками на верхнем ряду зубов и одной серьгой в левом ухе. А у второго татуировка клешни на щеке. Оба были непривычной европейской внешности. Хосок смотрел на них волком, и они сразу проявили к нему ответное внимание. Липким взглядом окинули от глаз до пустых рук, вызывающе постукивающих по столу пальцев. — Друга завёл и не познакомил? Тогда Чон свёл внимание на Юнги. Его знакомые? Друзья? Враги? Во всяком случае, пахло опасностью. И когда он увидел, что Мин напряжён так, будто готов рвануть отсюда в любую секунду, лишние варианты отпали. Но, вопреки страху, который эти двое скорее всего даже не заметили, Юнги задрал голову и посчитал кончиком языка свои зубы. — Ну шакалы. Забудете вы уже это старомодное погоняло? Сколько вам заплатили за мою прекрасную голову на этот раз? Надеюсь, я побил прошлый рекорд. Кулак мужика с клешнёй ненавязчиво сжимается, а второй, угрюмо глянув на него, мотнул головой шлюхам, чтобы сгинули. Хосок отчётливее почувствовал свой пистолет в кобуре. — Сидеть, – рыкнул Юнги барышням, а потом зло поставил пустой стакан на стол, едва не раскрошив ему дно. – Не люблю, когда мне портят дивный спокойный вечер. Так сколько? — Грачи нынче щедрые. Тебе ли не знать, пташка. Грачи. Хосок не смотрел на Юнги, но всем своим нутром желал задать ему вопросы. Какие ещё связи имеются у него на хвосте? Он действительно совсем не знает этого человека. И послужной список преступлений у него, похоже, сильно сокращён. Но Мин громко смеётся. Так внезапно, что соседние столики теперь тоже смотрят на них, и начинают мяться уже мужики в костюмах. — Мне ли не знать, что Грачи не сотрудничают. А ваших морд я в их рядах не припомню. Так что передайте своему работодателю, пусть шифруется получше и выучит мат. часть. Одна рука Хосока уже внизу, готовая высвободить оружие. Ему не нравилось то, куда шло русло диалога. Но оба мужчины неожиданно встают. Правда, тот, что с клешнёй – неохотно. Говорил всё время второй, с золотой серёжкой. Они обходят столик, не сводя глаз с Хосока. Юнги это замечает, когда один из них останавливается рядом и бросает: — Времена меняются, Мин. Музыка в зале набирает обороты, кружась в воздухе в шальном танце. Хорошая песня, название которой ты забудешь и никогда после не вспомнишь. «Времена меняются» Юнги за несколько лет уже и забыл, какого это – работать с кем-то. Две головы на одном теле, и обе под удар. Они ушли из-за стола и вернулись к бару в кромешном молчании. Хосок не задавал вопросов. Хотелось бы сказать, лишних, но он не сказал вообще ничего. Только теперь смотрел всё время на Мина, как будто чего-то от него ждал. Чего? Объяснений? Да будь тут Юнги один, он бы вообще не зацикливался на этих двоих. Он даже имён их не помнил. В этом и проблема. Для него одного это опасности не представляет. Юнги, наконец, косится на Чона, потом опрокидывает в себя рюмку. Кажется, начинает пьянеть. А выпил то всего ничего. — Скоро начну брать доплату за то, что ты на меня глазеешь. — Мин Юнги, – тянет Хосок, цокая. – Что ты задумал? Догадливый. Чёрт. Тихо уйти не получится, этот может и на хвост сесть. — Ты со мной к ласточке не поедешь. — Это не обсуждается, – Чон был готов к этому решению. Юнги, не ожидавший получить такой быстрый и уверенный ответ, опять с шумом отставляет рюмку, разучившись делать это тихо, и делает такое выражение лица, будто от одной фразы Хосока у него начались мигрени. — Ты всегда, блять, такой невыносимый? У тебя что, своих дел нет? – Мин повышает голос и указывает вытянутой рукой на дверь. Спорить он ненавидел. — В чём твоя проблема? Хосок спрашивает это, но сам знает ответ. И тем не менее, надеясь на то, что он не станет думать в этом ключе, Юнги на выдохе лжёт: — Ты будешь мне мешать. Новое лицо в моей сфере – это всегда подозрения, так что лучше не путайся под ногами. Юнги не может поверить, что лгать ему стало так тяжело. И в то, что он печётся о чужой голове сильнее, чем о своей, тоже не верится. Наверное, это всё водка на текилу. Но так даже лучше. — Под твоими ногами невозможно запутаться. Коротышка, – звучит это беззлобно, не так ядовито, как раньше. Хосок даже роняет какую-то странную улыбку. Такую же странную, как то выражение лица в машине, но иначе. Юнги понимает, что от уровня возмущения и поражения у него открылся рот. Он встаёт и бьёт ладонями об стол. Хосок не встаёт, задирает подбородок и смотрит искушающе, жеманно, что у Юнги начинает кружиться голова. Они будто поменялись ролями. Чон не знает, что ему солгали, но он уверен в этом. — Мальчики, не помешаем? Юнги чувствует на своём плече лёгкую руку. Это их снова нашли платные собеседницы. Вот оно. То, что нужно. Девушки только что спасли его от плена наглых лисьих глаз, которые с минуту на минуту собирались выдавить из Юнги всё живое. — Нет. — Да, – прозвучало в унисон. Хосока тоже попытались приласкать, но он и бровью не повёл. — Не обращайте внимания, милые, он сегодня не в настроении. Чон это никак не опровергает. Он неохотно наблюдает за чужим флиртом, и между его взглядом и чужой взмокшей шеей кипел воздух. Он только сейчас заметил на ней узкий длинный шрам поперёк, будто кто-то собирался перерезать Юнги глотку, но сил не хватило. Или смелости. Хосок прекрасно понимает этого горе-убийцу. Он видит, как Мину становится неудобно под его взглядом, даже если он не собирается сдаваться и это показывать. Юнги целует девушку откровенно и смело, не заботясь ни о ком вокруг, даже слишком не заботясь. А потом отрывается, толкает язык за щеку и, не глядя, предупреждает: — Я отлучусь ненадолго. Надеюсь, ты не против, друг мой недовольный. Можешь меня не ждать и ехать себе. Шлепком по заднице он отправляет девушку вперёд. А сам ударяется о взгляд Хосока, мелко вздрагивая, едва ли заметно, но заметно. — Не хмурься так. Девушки этого не любят, – выжимает он из себя, чтобы пустить очередную порцию пыли в глаза. Пьян, но отлично держится. Они уходят, бросают Хосока со второй проституткой, на которую тот за весь диалог даже не глянул. Не спросил имени. Да и, если честно, уже забыл, как она выглядит. Он ждал минуту. Потом две. На третьей последняя его рюмка опустела, и он сжал её пальцами. Чего он ждёт? Что Юнги вернётся? Тогда ожидание покажется вечностью. Сначала паясничал, держал фасон, лукавил, не подпускал. В целом, вёл себя как всегда. Это бы не злило так сильно, если бы Хосок не видел его другим. Без такой тонны фальшивого серпантина. Девушка рядом начинала скучать. Хорошо хоть, не настырная попалась. Он сунул ей две купюры, поблагодарил за компанию и поднялся. Она вздохнула тоскливо, но деньги взяла. — Понимаю. Она тут самая красивая, пользуется спросом, – протянула шлюха в золотом. Вероятно, речь шла про ту, вторую подружку, но Хосок не стал переубеждать её в ошибочном умозаключении. Красивая. И у Юнги губа не дура. Чон прошел зал с игральными автоматами и вышел в длинный коридор с безвкусным красным ковролином, в конце которого располагались туалеты и поворот направо. Здесь было пусто и прокурено до дыр на обоях. Зачем Хосок его ищет? Он ведь уже дал заднюю, когда выдумал причину, чтобы не брать его с собой дальше. То, что ему солгали, Хосок понял сразу, и Юнги знает это, поэтому сбежал. И он зачем-то его ищет, ищет почти по сладкому запаху его самокрутки, по запаху вишнёвых косточек и спирта. Если бы он сам не был изрядно пьян, то поклялся бы, что этот запах стал осязаем. Как красная нитка, привязанная к чужой ноге. Она ведёт за поворот. И Юнги действительно оказывается там, на длинном диване, в компании той, самой красивой. Его касания и поцелуи настолько неохотны и ленивы, что это бросается в глаза. Либо слишком пьян, либо передумал. Во всяком случае, он чует Хосока и открывает глаза. Но уже поздно. — Эй! Тебя не учили ценить личное пространство? – рычит он больше зло, чем возмущённо. Не так громко, как всегда. Как будто действительно злится. Но это не останавливает. — Я прогуливал уроки, – Чон хватает его руку и стаскивает с дивана. Проститутка торопливо подтирает помаду пальцем. Ей то вообще нет дела. Главное, чтобы платить не забывали. — На пару слов. Теперь Юнги, наконец, понимает, что его запихивают в туалет, и начинает сопротивляться. Вырывает руку, скалится, выкрикивает ругательства, путается в ногах, но всё это очередная показуха. Захотел бы сбежать – сбежал бы. В туалете никого, запах табака и перегара перебивается густым, тошнотворным освежителем воздуха, который наверняка имеет название вроде «Морская свежесть» или «Океанский бриз». Плитка скользкая, только начищенная, и Юнги едва держится на ногах, пока его припирают к раковине. Хосок держит его запястья крепче, чем нужно. Он теперь даже не вырывается, больно прижатый поясницей к углу. Сначала Мин щурится, почему-то ожидая, что на него будут кричать. Но когда понимает, что угрозы нет, нападает сам, агрессивно дёрнувшись в попытке высвободиться. Ему становилось некомфортно. — Да что, блять, с тобой сегодня?! – орёт он, задирая голову, чтобы Хосок точно его слышал. Его шляпа падает в раковину. Чон тоже зол, но по-другому. Этого не слышно, не видно, но это то, что ощущаешь под кожей. Он дышит равномерно, но с натяжкой, будто даже лёгкие забиты гневом. Брови сведены лишь немного, зато взгляд под ними остылый, стальной. Сердце Юнги бьётся о рёбра как беспокойная колибри. Там же снова всплывает та непонятная детская обида. — Ёбаный сухарь. Ведёшь себя ещё хуже, чем мой папаша. — Часто ты с кем попало? Или только после травки? – вопрос тихий, но опору из-под ног вышибает. Юнги изламывает брови и поднимает нос выше. — А ты всегда такой уёбок? Или только после абсента? Язва. Хосок медленно наклоняется ближе, как огромный корабль, желающий встретится с айсбергом нос к носу. Юнги отстраняется настолько, что становится заметна его гибкость в спине. — Раз согласился со мной работать, не пытайся отстранить меня от дела, – Юнги отвернул голову, но Чон добавил пару слов ему в самое ухо, опаляя терпким и горячим от злости дыханием. – Какие бы причины ты не придумал. Когда Мин повернул голову, в его глазах читалось многое, и очень мало цензурного. Он будто до последнего надеялся, что Хосок ничего не заподозрит. И сейчас весь дрожал от возмущения и растущего волнения. — Не смей считать, что я пекусь о тебе, Чон. — А ты не печёшься? И вот опять. Голова пустая, как колокол. И звенит так же. Но то всё от алкоголя, конечно. Юнги яростно выдёргивает одну руку. — Ты самый, блять, ужасный и невыносимый человек, которого я… Ну всё, достаточно на сегодня наговорил. Лимит исчерпан. Закончить тираду Мину не дают, вжимая его губы в свои, освободившейся рукой уже сминая кудри на затылке, охотно окружившие пальцы. Хосок не даёт путей к отступлению, отрезает последний, когда сажает лёгкое тело на выступ с раковинами. Если бы Юнги ещё сам хотел отступать. Он целовал жадно, обозлённо, как будто хотел откусить чужие губы. Но в итоге заёрзал на месте, заботясь о своём удобстве, перехватывая рукой чужую шею. Они мешают между собой алкогольные вкусы, пьянея заново от нового сочетания. В какой-то момент Юнги начинает целовать лениво и более осознанно, вылизывая чужой рот и заставляя Хосока тяжело опираться о выступ, вбирая носом больше кислорода. Он сейчас был необходим. Они не давали друг другу продохнуть, собирая всё до последних капель. В какой-то момент Юнги оторвался, сжимая чужую челюсть пальцами. — Это тебя так выносит с трёх рюмок? — Заткнись. Чон сбрасывает со своего лица руку и уводит Юнги во второй раунд. Чёрные завитки волос щекотали щёки, а они были друг к другу всё ближе. Хосок сжал нижнюю губу Юнги между зубов, оттягивая, и тогда тот извернулся, кусая в ответ так, что по подбородку спустилась нитка крови. Стерва. Потом был третий раунд. Четвёртый, и ещё раз прокусанная кожа, только теперь на губах Юнги. Его кровь Хосок с аппетитом слизал, не оставив и следа. А потом почувствовал чужую улыбку. Кажется, в это время в туалет даже кто-то заходил, но они оба этого не заметили.

***

Четырнадцать, тринадцать, двенадцать… Мигает. До сих пор не починят. Тихо и безлюдно, сырой туман укрывал Инчхон поверх крыш невысоких домов, путаясь в проводах электропередач. Мимо проносились покосившиеся дорожные знаки и припаркованные скутеры, густо засаженные туями клумбы, ряды брошенных покрышек. Над сетчатым забором между домами один к одному лежали контейнеры с ближайшего строительного склада. Синие, голубые, красные и зеленые гиганты с белыми надписями. Отсюда до моря рукой подать. На набережной сейчас, наверное, так пустынно. В машине Чимина тепло и пахнет дорогим освежителем. Чонгук смотрит сквозь окно, из тёплого нутра салона – наружу. На фонари. До дома осталось ровно одиннадцать после мигающего. Это странно. И улица та же, и пошарпанные стены зданий с выцветшими вывесками магазинов и цветочных ларьков. Но как будто что-то отличается от того, что он видит из окна автобусов, электричек или даже машины Юнги. Отличается одновременно в хорошую сторону и в плохую. Кажется знакомым, как будто ему снова четырнадцать, и за поворотом пробежит трёхцветная кошка. Как будто ничего страшного ещё не случилось. Но Чонгук чувствовал, знал, всё это растворится, как дымка по утру, сгинет, стоит ему выйти из машины. Поэтому он с опаской начал считать фонарные столбы, как будто так машина ехала медленнее. Как только он выйдет, время повернётся вспять. Они приехали. — Может, останешься на чай? – спросил Чонгук после минуты тишины, оттягивая их расставание. — Постараюсь заехать после работы. Если пустите на поздний ужин, – улыбается Чимин, постукивая ладонью по кольцу руля. – Но сейчас я спешу. Чонгук понимает намёк, поэтому больше не задерживает его, выныривая из салона. Но Чимин ловит его руку, не успевает он встретиться с вечерним солёным холодом, тянет назад, в тёплое лоно, и целует в уголок губ на прощание. Машина уже уезжает за поворот, а он всё ещё стоит вот так, в жарком вакууме поцелуя. Смотрит вслед, но не видит, провожает призрака, и даже не представляет, как сейчас выглядит его лицо. Пока он был у Чимина эти пару дней, он как будто забыл о своей другой жизни. О жизни без него. Забыл о том, что живёт в доме у моря, о том, что у него в комнате не политый плющ, недочитанная книга на кровати и нетронутый вот уже какое-то время заказ в мастерской. Хорошо бы иногда возвращаться в реальность. Чонгук даже начал скучать по тревоге. С ней вернулись и вопросы. Что между ними происходит? В наушниках снова это. Hippie Sabotage. Зарядил их ещё в машине. Чонгук поднимается по крыльцу, заходит в дом, минует коридор. По давно заученной линии. В мастерской по обыкновению горит свет, но Джина нигде нет. Приходится немного взволнованно проверить кухню. Пусто. И ни следа подгоревшего ужина. — Чонгук? Это ты? Он снимает один наушник и старается не прислушиваться, чтобы не услышать лишних звуков. Ждёт, когда голос прозвучит повторно. Он доносится с улицы. — Я тут, на веранде. У них на веранде совсем не так, как на улице за входной дверью. Это тоже странно, ведь улица одна и та же. Но по этой стороне Чонгук скучал. А по другой - нет. Джин сидел на ступеньке снаружи, без верхней одежды, и поэтому скрючился от холода. — Зайди в дом, простынешь. — Мне надо проветриться, я часов шесть из-за стола не вставал, – фырчит Джин, глядя на притихшего рядом Чонгука. Вполне себе обычного Чонгука. Но второй наушник он почему-то так и не вставил, перекручивая его в пальцах. — Что слушаешь сегодня? Вместо ответа он протянул наушник Джину. «Trust Nobody». — Необычно. Да. Но теперь напоминало сегодняшний закат, пионы в вазе и чужие губы. У Джина урчит живот, и в полной тишине это звучит громче, чем надо. Он сразу за него хватается и шикает, как будто успокаивает кота. — Ты что, еще ничего не ел? – Чонгук уже завязывает волосы в хвост. Песочные часики бьются о висок, пока он поправляет пряди. — Вообще-то, я приехал домой незадолго до тебя, – неловко отвечает Джин. Чонгук вскидывает бровь как строгая мать, ожидает дальнейших объяснений. Ему не нравилось быть не в курсе. Но Джину и самому не терпелось рассказать. Он даже удобнее сел, забыв о голоде, и Чонгук сам к нему рефлекторно потянулся. — Помнишь, я звонил тебе утром пару дней назад? Когда к тебе должен был приехать Ли Бин, утвердить наброски. Так вот, вместо него тогда приехал его коллега, высокий такой, немного растерянный и грубый тип. Но потом, конечно, извинился. Так вот. Мы поболтали с ним немного, пока ждали тебя. Чонгук уже привык разбираться в неструктурированных рассказах друга, но сейчас он мало что понял. Какой ещё коллега? — И он пригласил меня на одну выставку в Сеуле. Сегодня утром. Ничего необычного, но дело и не в выставке, Чонгук! Он познакомил меня там с одним человеком, и он предложил мне работу в мастерской! Представь себе! Возможно, я буду работать в столице. Я уже видел эту мастерскую, она огромная! И там есть огромная машина для вырубки досок. И печь для глазуровки. Джин сказал много чего ещё, увлечённо перечислял всё увиденное, а Чонгук, стыдно признаться, его не слушал. Не потому, что было не интересно. Скорее наоборот. Было. Но страх был сильнее. Он всегда сильнее. Страх перемен. Эта новость была неожиданной, он не успел подготовиться. — Это здорово, – тихо радуется Чон, хотя на радость это мало похоже. Джин изменения в его поведении замечает не сразу. — Да. Только я пока буду на испытательном сроке. Несколько дней. И если всё получится, переберёмся с тобой, наконец, в Сеул. «Переберёмся в Сеул» Какого это – жить в другом месте? В месте, где ты никогда прежде не был. На улицах, где никогда прежде не ходил. Рядом с незнакомыми магазинами, с чужими соседями и чужими уличными кошками. В другой комнате. В другой мастерской. Чонгук представляет, как они будут переезжать. Он торопится, но всё равно хочет представить. Может, это покажется не таким уж и страшным. Чонгук представляет, как заходит в квартиру с пустыми стенами. Конечно, это ненадолго, потому что они быстро обустроят это место. Скорее всего, квартира будет небольшой, и места для отдельных рабочих мест там попросту не будет. Меньше личного пространства. И вещи… Они ведь не смогут увезти всё. Только лишь самое нужное. Остальное они оставят здесь, продадут или выкинут. Будет новый, другой запах дома. Без пропитанных морской влагой обоев, без стеллажей с рамами и багетами, без веранды, без длинного коридора, без надоедливо тикающих старых часов. А может, оно и к лучшему? Но разве то, что к лучшему, может вызывать столько страха? — Хочешь оставить это место? Поразительно, как все его мысли вылились в один скромный уточняющий вопрос. — Не хочу, – уверенно ответил Сокджин и положил руку на плечо Чонгука, наконец, распознав его зарождающееся чувство тоски. — Если уедем, этот дом будет пустовать. Но я всё равно не хочу его продавать. Чонгук поднимает на друга взгляд и долго смотрит. Долго, пока тот снова не начинает говорить. — Мне тоже будет нелегко расстаться с этим местом. Я тут, вообще-то, дольше тебя прожил. И моя мама тут жила. Ещё до родов. Мы не будем торопиться, ладно? Кстати, об этом, Гу, ты ведь в последнее время часто ночуешь вне дома? Чонгук тушуется, взгляд не отводит, но нога его начинает дёргаться. Какая-то чёртова игра. С одного страха на другой. И всё об одном. — Да, – отстранённо выдыхает Чон, смотрит на укрытые туманом кроны деревьев. Он вспоминает, что сидит на улице в одной водолазке, но сейчас ему отчего-то жарко. Возвращаются вопросы. Они такие же, как и про переезд. Как это будет? А что происходит сейчас? — Нам, наверное, нужно поговорить. — Я тебя слушаю, – с улыбкой, Джин в полной боевой готовности. Он ждёт, а Чонгук теперь не знает, с чего начать. С какой стороны подступиться к этому змеиному клубку мыслей. В конце концов решает не разбираться. На одном дыхании выпаливает: — Я не понимаю. Не понимаю своих чувств к Чимину. Джин хлопает ресницами, откровенно растерявшись. Но он берёт себя в руки, когда видит чужие плотно сжатые губы и напряжённую челюсть. Это не от холода. — Что ты имеешь ввиду? – осторожно спрашивает он, будто может спугнуть воробья. – Вы с Чимином всё ещё близкие друзья? Я помню, вы были с ним ближе всех. — Да, – глотает Чонгук. – И теперь, кажется, ещё ближе. Он глубоко вдыхает холодный воздух, но не выдыхает, как перед нырком. Его эмоцию в полумраке тумана разглядеть сложно. Длинная прядь выбилась из хвоста, пряча его глаза. Джин слишком часто видел Чонгука таким. Но таким из-за кого-то – впервые. Впервые с тех пор, когда здесь их было пятеро. — Странно осознавать, что влюбляешься в друга. Сокджин вздрагивает, когда слышит это. С уст Чонгука это звучит как самый глубокий страх в его жизни. Темнота, одиночество, смерть – всё это страх на животном уровне. А этот другой. Сильнее. — Снова? Чонгук замирает вместе со своим сердцем. — Ты когда-то то же говорил о нём. О Тэхёне. И они тоже были близкими друзьями. Ближе всех. А потом ещё ближе. — Подростковая влюблённость. Не более, – неожиданно холодно и резко обрывает Чонгук. – Любящие не уходят. — А что же Чимин? — Не сравнивай их. Он всегда был рядом со мной. Чимин другой. Когда Чонгук понимает, что рядом с ним может больше не думать ни о чём, может забыть о тревогах, он не хочет уходить домой. Да, это может показаться странным. Джину – уже кажется. Чонгук это чувствует. Но почему у него должен быть повод не верить человеку, который ни разу его не подвёл? А Джин лишь смотрит со стороны. Он может лишь это, хоть ему и не нравится то, что он видит. Не нравится, потому что Чонгук до сих пор хранит письма Тэхёна. Он до сих пор ему снится. И он всё ещё рисует его, когда сам того не видит. Его сердце не просто занято – оно до сих пор разбито. Конечно, Ким не знает, что происходит у них с Чимином, но это, кажется, не к добру. Чонгук не уверен, но слишком яро хочет обратного. И поэтому может ошибиться. Может поторопиться. — Значит, на самом деле ты всё для себя решил? Чонгук не отвечает на вопрос. Потому что на самом деле не знает. Но он давно привык считать свои мысли своим врагом. Он устал вечно разбираться в себе, копать давно изрытые ямы. Иногда лучше просто не думать. — Через три дня я полечу с Чимином в Вашингтон. Там я хочу... ...признаться? Джин теперь смотрит туда же, куда и Чонгук. Вверх. Где низко летают ласточки, собирая насекомых, спустившихся от влаги свысока. Впервые хочется проявить твёрдость, не отпускать никуда Чонгука. Потому что предчувствие в груди растёт дурное. Но он не может так с ним поступить. Он не может решать за него, что будет лучше. Что их ждёт дальше? Оба понимают, что сегодня ночью снова будет дождь.

***

Отель «Amadio». Чимин стоит под вывеской на крыльце и выкуривает новую, свежую сигарету из пачки. Снаружи уже начинает моросить дождь. Ветер едко заползает в рукава пиджака и холодит кости, а потом подхватывает дым и уносит невесть куда. Чимин не мёрзнет без верхней одежды, переломив тяжёлый плащ через руку. Водитель уже ждёт его внизу. Сегодня неплохой день. Он всерьёз начал задумываться о том, что его Чонгук приносит ему удачу. Косвенно, конечно. А ближе ему подходить и не обязательно. Встреча подошла к концу, и эта была утомительнее предыдущей. Чимин не любил утомительных людей. Ему срочно нужно снова увидеть Чонгука. Можно даже сказать, необходимо. Чем он думал, когда его отпускал? Раз уж получилось освободиться на полчаса раньше, хорошо бы сдержать обещание. Ужин у Джина, значит? Навязчивые семейные ценности. Вполне можно было бы посидеть в ресторане без лишних лиц, вдвоём. Чимин делает новую затяжку, пока его плечи не расслабляются. Зажимает сигарету зубами и достаёт телефон, собираясь набрать Чонгука, но вместо этого видит входящий звонок. Тянет индикатор зелёной трубки вверх. На той стороне слышится пьяное мычание. — Эй, Пак, это я. — У тебя минута, – спокойно выдыхает Чимин в трубку вместе с дымом. Смотрит на часы и засекает время. Голос сразу трезвеет и молчит несколько секунд, кажется, человек усаживается прямо, будто его сейчас могут видеть. Прокашливается. — У меня новость. Тут, у Кана, ну то казино с золотой змеёй на вывеске, если помните, поговаривают, что кое-кто рыскает в поисках информации ваших грузовиков, – человек старается не мусолить новость и прокашливается. — Имя. — Мы оба хорошо знаем этого чудика в шляпе. Он по обыкновению не скрывается. Но сегодня с ним ещё один был. Кто – не знаю. Мин его по имени не называл. — Им что-нибудь известно? — Тот китаец Чэнь. Они вышли на него. Чимин сжимает телефон в руке крепче и давит остаток сигареты подошвой, растирая мерцающий пепел. — Узнай, кто был с Мином. Он бросает трубку и некоторое время смотрит на экран телефона. Значит, теперь играем так, Юнги? Перемен захотелось. Сидел бы подольше в своей норе, того глядишь, и дольше бы пожил. Чимин открывает зонт, чтобы не промочить серый костюм, и спускается по ступенькам. На строке уведомлений светится одно смс от Чонгука. «Ты приедешь?» Но оно остаётся не отвеченным. Чем-то всегда приходится жертвовать. Телефон падает в карман брюк. Кажется, ужин придётся отложить.

***

Стук. Стук. Стук. Снова. Чувство дежавю преследует Тэхёна как ищейка, вынюхивая по подворотням следы его ног. Далеко уйти ему так и не удалось. Потому что куда бы он ни шёл, оставалось ощущение, что он здесь уже был. В этом доме он живёт всего года два. Но как будто одиннадцать лет назад он тоже был здесь. Наверное, это не удивительно, ведь дом его бабушки в Инчхоне выглядел почти так же. Панорамное окно. Зачем он его сделал? Чем руководствовался? Ливень будто шёл в собственном доме, ничего ему не было преградой. Чонгуку бы это понравилось. Чонгук. Даже он на том самом месте, всё такой же. Наверное, такой же. Их знакомство будто началось заново. Первым совместным летом они виделись всего несколько часов, когда его родители захотели посмотреть дом в Инчхоне. Остался после смерти бабушки. Тэхён тогда случайно с ними навязался. Другая страна это всегда интересно. Сколько ему было? Чонгук чуть не сбил его на велосипеде. А потом Тэхён уехал в Италию и точно так же, как сейчас, гадал, будет ли Чонгук на том же самом месте, когда он приедет следующим летом вновь. Разве бывает так, чтобы перемены возвращали тебя на исходную точку? Зла на Намджуна больше не держит. Его друг просто оказался смелее его самого. Тэхён в детстве тоже считал, что он смелый, но это оказалось упрямство. Упрямо трусливый. Если он случайно пересечётся даже с Джином, скорее всего, просто сбежит. Как всё вообще могло до такого дойти? Он избегает возвращения в город, где когда-то хотел остаться навсегда. Тэхён несмело кладёт ладонь на ручку двери, которая ведёт на другую сторону большого стекла. Он хочет туда… — Тэхён. Лёгок на помине. Он видит Намджуна не оборачиваясь, кривым отражением в мокром стекле. Он по обыкновению скрестил на груди руки. Тэхён даже не услышал, как он вошёл, и чёрт знает, сколько он вот так там стоит. — Надеюсь, сегодня обойдёмся без швыряния вещами? – скептично, но спокойно спрашивает Намджун. Он усмехается на одну сторону. Тэхён поворачивает голову наполовину, чтобы не видеть друга ни в отражении, ни вживую, и кидает тихое: — Прости. — Это ты меня прости. Мне нужно было предупредить тебя. Я боялся, что ты гоняешься за призраком. — Забота всегда была твоей хорошей чертой. Намджун первый позаботился о Тэхёне тогда. Всё обернулось всего одним годом, а могло бы быть и больше. — Давно проверял свою почту? Уже пришли приглашения, – Намджун подходит ближе и кладёт конверт на подлокотник дивана. Время уже за полночь, а он проверяет почту. В этом весь Намджун. — Алистер из Вашингтона? — Из Вашингтона. Вижу, ты не горишь желанием ехать. Тэхён посмотрел в отражение, на сей раз на своё. Лицо у него было и впрямь на редкость хмурым. На редкость даже для него. И это ещё кудри закрывали его брови и морщинки, залёгшие между. — Я поеду. — Завёл себе друзей на верхушке, теперь не жалуйся. Тэхён усмехается. Сухо, но это уже что-то. Порой казалось, что его губы давно окаменели в одном стылом равнодушии. По небу бьёт раскат грома. Остатки этого рёва опускаются вниз вместе с дождём, и тот усиливается. Как по команде. Тэхён смотрит в тёмное безлунное небо как неприкаянный, хватает ручку крепче, а потом понимает, что до сих пор её не отпускал. Намджун присвистывает. — А я только с офиса приехал, едва капало. Как домой по такой погоде добираться прикажешь? — Погода прекрасная. — Но ты ненавидишь дождь. — Ненавижу. Он усмехнулся. Эта сторона Тэхёна навсегда будет для него закрыта. Что бы ни случилось, она не подвластна изменениям. — Хорошо, – Намджун закинул пиджак на плечо и лениво подбоченился, собираясь уходить. – Только не стой под ливнем до состояния нестояния, как в прошлый раз. Это было несколько месяцев назад, Тэхён помнит. Он стоял под дождём несколько часов, пока не промок до каждой ниточки нерва. Потом провёл неделю в больнице, сгорая от температуры. Всему виной они. Крупицы памяти, спрятанные в каждой капле. Тэхён не хочет забывать. Намджун смотрит ему в спину, смотрит на полупустую чашку с давно остывшим кофе на полу, у дивана. И уходит. А Тэхён вырывается на улицу, будто после многолетнего заточения, оставляет дверь открытой, бросает ручку, уходит дальше, в ароматную холодную зелень, в ливень, жадно подставляя ему лицо. Останавливается на самом краю плитки, пока мокнут его волосы, пока с ресниц падают тяжёлые капли, пачкая щеки. Напитывается влагой рубашка. По носам туфель текут ручьи. Но ему мало, и он уходит дальше, за границу дозволенного. Собирает руками свои кудри, растревоженные ветром, и убирает их с лица. Он один в этой дождевой метели. За спиной горят огни дома, но этот дом кажется чужим. Он не оборачивается. Руки мокнут, дождь затекает в открытые губы и мешается со слюной. Кожу хватают мурашки. Он ненавидит дождь. И начинает всё вспоминать.