Ancora

наше время

Юнги не видел лиц, но точно знал, кто его трогает, точно знал, чьи руки сжимают его тело до синяков. Удивительная несдержанность, которую он раньше не замечал за Чоном, а ещё этот неуловимый запах цитрусового парфюма и пота. Почему-то расшифровать остальные ноты не получалось, хотя определённо присутствовало что-то ранее незнакомое. Горькое. Может, кофе? Очень похоже на него. Слова, сказанные в темноте, смазывались в один неразборчивый мотив, но свой стон он услышал отчётливо, и он показался слишком громким, поэтому Юнги затих и сильнее вжался в горячую простынь. Казалось, что чужих рук стало ещё больше. Три, а может, сразу шесть. Но здесь они определённо были только вдвоём. Просто почему-то вдруг стало тесно, стало тяжело двигаться, будто поверх его ватного от усталости тела накинули рыболовную сеть. Ещё ближе, острый кислый запах, а потом новый стон. Юнги закрыл себе рот ладонью и вытаращил глаза, вглядываясь в темноту, будто его здесь мог кто-то найти. Их найти. Он почти видел это. Почти видел себя со стороны, слышал себя со стороны. Это так странно. — Посмотри на меня, – попросил Хосок и развернул его лицом к себе. Хват крепкий. Если Мин захочет сбежать, придётся нырять под руку. Чужой взгляд был проницательным, но не понимающим. Он не видел того, что видит Юнги. — Что ты увидел? Юнги не стал отвечать, он не мог, потому что во рту было очень сухо. Сколько они здесь? Часы, а может, месяцы? Нигде не было часов. Уходить не хотелось, но что-то подгоняло в спину. Жар не спадал, жажда росла, а хватка всё ещё была крепкой. Он захотел отвернуться. Показалось, что на голову надели мешок из грубого льна, и сейчас Юнги царапал кожу, в попытках снять его с себя. Это ловушка. Тупик. И он завёл сюда Хосока, привёл постороннего в тесную комнату. В комнату на одного. Теперь их видно лучше, издалека, теперь их тянет навстречу друг к другу, теперь они не покинут комнату вдвоём. — Уходи. Грудь Хосока тоже была горячая и живая – он нащупал её перед собой, задыхаясь в невидимой ткани. Ему нужно уйти, и как можно скорее. Иначе их найдут. И всегда будут находить, пока они вдвоём. — Отпусти меня, – Юнги потребовал. Но Чон перед ним онемел мёртвой рыбой, и его грудь стала влажной и липкой. И тогда над головой, выше, чем можно было бы видеть, загорелась одинокая лампа, и свет заточил углы пустой комнаты, врезался в глаза и облил бордовую кровать. Она вся была пропитана кровью, пятна расползались быстро, как паразиты, пока не приблизились к коленям Юнги, пока капли не потекли по рукам от тех ран, которые увечили чужое тело. Хосок был мёртв, и его лицо застыло безвозвратно, застыли руки, которыми он держал Юнги. Не отпускал. Отпусти меня. Юнги заорал, дёрнулся, ужаленный током, только бы подальше от этого, подальше от измазанной в крови постели, подальше от ещё дышащих вмятин их тел, подальше от прикосновений, от хваток, от застывшего лица. Тело перед ним было брошено. Как сломанный манекен, лишенный души и голоса. Хотя минуту назад он говорил. Хотя минуту назад был жив. Теперь слишком поздно. Юнги упал с кровати в глубокую безвременную тьму. Пробуждение было резким, будто его вздёрнули, сломав шею. И первые мгновения, почти услышав хруст в горле, он всерьёз решил, что задыхается, поэтому рефлекторно сжал ладонью свою шею. Та, вопреки ощущениям, была целой. В глаза попал скользкий рассвет. Над ним не было высоких колодезных стен и одинокой лампы. Только молочный светлый потолок. Это кошмар? Чтобы привстать, пришлось приложить усилия, но резкая головная боль в секунду уложила Юнги обратно, и он поморщился. Молочный потолок… Комната просторная, с неровными бетонными стенами, большие голые окна и одинокий диффузор на комоде… Но это не его дом. Игнорируя спазм, обручем сковавший голову, Юнги рысью спустился с кровати. Не издавать ни звука уже вошло в привычку, а иногда казалось, что этот навык передался ему по крови. Тело действовало само по себе, мягко ступая по тёплому полу. В комнате царил полумрак, за приоткрытым на проветривание окном только зарождался рассвет, солнца ещё не было видно, а утренняя дымка ещё не осела. Тени были едва различимы, и все силуэты погрязли в бесцветной серости, как и сам Юнги. Теперь он был частью спальни. Место было ему абсолютно не знакомо, пахло приторно, апельсиновой цедрой, забивало ноздри, но Юнги не замечал и этого. О стенки черепной коробки била тревогу выработанная годами сирена. Часто ли он оказывался в чужом доме? Чаще, чем хотелось бы. И сколько раз из десяти это было добровольно? Пожалуй, пару раз всё-таки было. Но в домах у девушек совсем иначе, спальню даже незнакомой тебе девушки ты узнаешь сразу, только откроешь глаза. Юнги сглотнул сухим горлом, шаря по ящикам единственного в комнате комода. Со стороны двери, но где-то далеко за ней, он слышал стук тарелок и ленивые шаги, при каждом коротком промежутке тишины замирая, чтобы смешаться с пространством. Это было похоже на игру. Нужна вешалка, всего одна. Теперь привычным движением открутить крюк... Этого хватит вполне, всегда хватало. Приблизившись к выходу из спальни, Юнги понял, что его шатает, потому остановился у косяка. Ничего, ещё от силы минут двадцать, и он будет дома, в своей тёплой большой кровати. Кто бы его сюда не приволок, очень скоро он перестанет быть помехой. Только когда Юнги дал слабину? В казино? Те два иностранца с татуировками. Они бы сразу его убили, в лучшем случае, он бы проснулся на заброшенной фабрике, связанный по рукам и ногам, как в прошлый раз. Кто? Кто догнал его сегодня? Он быстро миновал коридор. Запах цитруса остался позади, его сменил свежий аромат горьких кофейных зёрен и молока. Юнги крутанул крюк на дрожащем пальце. Его взгляд плыл и тело вело в сторону, но он упрямо смотрел вперёд, внимательно следя за обстановкой, замирая всякий раз, как человек в кухне тоже затихал. Всё это просто игра. Очередная партия, только и всего. Не хватает только Грэвелли Мидоу девяносто третьего года. Замах крюком происходит почти бездумно, на рефлексах, как только он минует поворот, и человек перед ним оказывается неожиданно близко. Однако ровно в ту же секунду рука вместе с импровизированным оружием падает и пугливо прячется за спину. Хосок не видит его, когда оборачивается полностью, зато быстро замечает Юнги. Он даже не дёрнулся, и две чашки кофе в его руках тоже остались неподвижными. Хорошая выдержка. — Бесшумно ходишь. Ты рано, – хрипло пробубнил он и прокашлялся в сторону, отходя от ступора. Юнги застал его врасплох, ещё сонного, с примявшимися о подушку волосами и криво посаженном на плечи халате, оголяющем грудь. Чон перед ним был как ребёнок, только-только открывший глаза, и Юнги понимает, что сам, скорее всего, выглядит не лучше. Но внутри пульсировала тревога, которую он до этого не замечал. Не замечал и своей дикой головной боли, и сухости во рту, и того, что сам он не в своей одежде. Но самое главное то, что он не узнал дом Хосока. А сон как рукой сняло. Всё это время он концентрировался лишь на крючке от вешалки, который теперь покоился в кармане домашних шорт. Похоже, заметив перемены, он отставил кофе на стол и скрестил на груди руки с таким подозрением, будто прочитал каждую его мысль только по одному выражению лица. Ну почему его это каждый раз так заботит? Юнги сам себя не видел, но слышал своё частое дыхание и слетевшее с катушек сердце в груди. Не будь он атеистом, взмолился бы Господу Богу. Перед ним и правда был Хосок. Живой. Всё хорошо. Твою мать. Испугаться кошмара? Ему не снилось ничего подобного уже давно. И он почти привык коротать ночи в тёмном одиночестве бессонного подсознания. Но в сегодняшний сон он почти поверил, позволил ему собой управлять, и страх вёл его через весь дом, клятый страх чуть не заставил его ударить по своему. Но дело ведь было далеко не в кошмаре, правда? Мин усмехнулся, потирая свою переносицу, будто только что совершил великую глупость. Хосок вскинул бровь, похоже, вообще не вникая в суть происходящего. — Получается, ты затащил меня в постель? – после короткой паузы доходит до Юнги. Вообще-то, это его тоже в какой-то степени волновало. — Воспользовался, пока я был бухим в дрова! В голову возвращалось похмелье. Мин хотел подойти ближе, но его хватило только на небрежный взмах рукой, а потом он схватился за косяк, сражаясь с головокружением. Хосок, судя по его продолжительному взгляду, чего-то такого и ждал. — Насколько сильно у тебя болит зад по десятибалльной шкале? — У меня вообще не болит зад, – Юнги задиристо фыркнул, протягивая каждое слово, чтобы передразнить чужой серьёзный тон. Но Хосок непоколебимо пожал плечами: — Вот видишь. Мину оставалось только задохнуться от возмущения. — Я тебя, – вскрикнул он, и это было зря, – прищучу, – добавил он уже тише, растеряв пыл из-за нового выстрела боли в голове. — Какой ты горластый, – поморщился Хосок, наблюдая, как Юнги садится на пол, зарываясь пальцами в беспорядочные кудри. Картина поистине несчастная. — Я, знаешь ли, тоже не ромашковый чай пил. Держи, – он протянул ему одну из чашек. — Убери от меня свою отраву. — Для тебя с сахаром. Юнги почти передёрнуло от мысли, что Чон сделал вторую чашку кофе так, как он любит. — Не хочу. Хосок едва сдержал усмешку, но терпеливо налил полный стакан холодной воды и кинул полумесяц свежего лимона. Такое подношение Юнги устроило сразу – он вцепился в стакан как утопающий – за соломинку, и стал жадно опустошать сосуд большими глотками. По его подбородку скатилось несколько упущенных капель, падая на колени, и, признаться честно, Чон позволил себе задержать взгляд. Юнги пил долго, наслаждаясь каждой порцией, и когда стакан был пуст, выкорчевал со дна дольку лимона, кидая в рот и ожидаемо морщась. Хосок успел сделать всего один глоток кофе, всё время наблюдая за ним, и теперь он вскинул ответный взгляд. — Тогда как ты довёз меня до своего блядского дома, романтик? — С божьей помощью. Волей-неволей, а головная боль начала уступать место воспоминаниям минувшей ночи. Чон стоял перед ним, и без того не понимая, с чего вдруг в нём такие перемены, а сейчас Юнги позволил себе кануть в задумчивость. Он помнит про поцелуй. Такое так просто не забудешь. Первый поцелуй с мужчиной, вау. Хоть в чём-то Юнги оказался девственным. И это проблема. — Мне надо в душ. Он ненавидел ходить в душ по утрам, но сейчас от него за версту несло перегаром. Как Хосок вообще мог с ним целоваться? Сам Чон всё время находился рядом, можно было бы сказать, как стервятник. И, наверное, это бы звучало как правда. Он за версту чуял, что с Юнги что-то не так, и дело не в недосыпе или похмелье. Нужно поскорее скрыться от этого надзора. — Полотенце на самой верхней полке, – с расстановкой сказал Хосок. – Будет твоим. Как банально, Юнги. Ванна? Тут даже нет окна. Пришлось встать под тяжёлый поток воды, опуская голову как под градом. Внутри рыбьей костью застряло беспокойство. Какого лешего этот индюк ведёт себя так, будто ничего не произошло? Для него это в порядке вещей? Если так, то хорошо. Да нихера не хорошо. Поцелуйся Юнги с девушкой, с совершенно любой, хоть трахни её на барной стойке, он бы на утро об этом даже не вспомнил. Ладонь проехалась по лицу, убирая излишки воды, пятью пальцами зачёсывая тяжёлые от влаги волосы назад. Страх – это нормально, нормально даже для него. Он всегда боялся и всё равно делал. Он делал, потому что боялся. А сейчас его вывел из равновесия ночной кошмар, и он не может позволить себе сделать и шаг. Потому что одно дело бояться за себя. Но бояться за другого ему запрещено. Нельзя иметь слабость, которую ты не сможешь обернуть себе во благо. Когда он вышел из ванны, Хосок по-прежнему ждал его на кухне. Сбежать не вышло. Юнги смотрел, пока тот отвлёкся на телефон, смотрел, как его узкие пальцы шустро бегали по сенсору, как он пил кофе, маленькими глотками, непривычно обхватив её за ободок. Слишком большое внимание к рукам, Юнги. Волосы каштановые, с гранатовым подтоном, благородный цвет подчёркивает карамельную смуглость кожи, и грудь, как всегда, нараспашку, будто бы само его сердце стремилось дышать. Юнги никогда не приходилось задумываться, что он умеет так. Что он умеет столько думать о ком-то одном. Что он умеет столько замечать в ком-то одном. И лучше бы было не начинать, потому что теперь остановка невозможна. Черты лица Хосока ещё были малость припухшими, но не было и тени сна, взгляд внимательный, расчётливый. И сам он весь такой, небрежен, но на самом деле собран, расслаблен, потому что за него всё держит на себе его уверенность. Когда Чон целовал его сегодня ночью, он точно знал, что хочет этого, он знал, что делает и с кем. Юнги много раз видел, как алкоголь травит здравый рассудок, и тогда всё было иначе. За стол он сел аккуратно, будто вставал под пули, и взгляд Хосока, брошенный в него вскользь, очень напоминал шальной выстрел. Юнги вскинул бровь почти с вызовом, усмехнувшись, и проехался взглядом по своей чашке с кофе. Сварен специально для него. С сахаром. В молчании проходит несколько минут, в кухне пахнет горькими зёрнами и влажным воздухом из открытого окна. Прохлада пускала по коже рой мурашек, заставляя поджимать плечи, а босыми ногами искать, куда бы спрятаться. Поэтому у Юнги дома много ковров. В конце концов он закинул одну ступню на стул, недовольно отхлебнув из чашки. Он не сразу заметил, куда смотрит Чон. Глаза задумчиво и неотрывно смотрели поверх его глаз, и видно было, как Хосок кусает щёку с внутренней стороны, видимо, сдерживая себя. Догадавшись, что дело в его волосах, которые из-за влаги превратились в ворох пружин, Юнги придавил их ладонью. — Знаешь, – прозвучало одновременно. Они оба застопорились как идиоты, не ожидая друг от друга начала беседы. Юнги хочет первый махнуть рукой, мол, валяй, но почему-то не делает этого. Они только взглядами обмениваются, без слов уступая друг другу очередь. Но выходит снова каша. — Мне понравилось, – говорит Хосок. — Мог бы налить чего-нибудь покрепче, – перебивает его Мин и давится кофе. — Что тебе, скажи на милость, понравилось? Он усиленно глотает ругательство. Хосок, пренебрежительно покривив губы, уже пожалев, что сказал это, удерживает себя от безграничного запаса сарказма. — Целовать тебя. Придурок. — От придурка слышу. Что это вообще было? Юнги снова чувствует этот шорох в животе, как тогда, в мебельном магазине, как в затхлом туалете несколько часов назад. Только в этот раз Хосок загнал его в угол одной фразой, и Юнги, растеряв весь словарный запас из-за дырок в карманах, обсыпал Чона в ответ чем приходилось. Но сам же предательски облизнул губы, бросив скользкий взгляд на чужие. Конечно, от его внимания это не ушло. — Хочешь повторить? Юнги вскочил с места и моментально почувствовал преследование. Даже не то что спиной, а скорее всем своим нутром, настолько, что позвоночник его почти вывернулся в обратную сторону. Чужая рука схватила его поперёк талии ловко, как рыболовный крюк. — Не смей, Чон, – шипение переросло в короткий приказной крик. — Чон, мать твою! На пол полетела чашка кофе, разнося по кухне скандальный звон бьющейся посуды. Новый поцелуй был похож на их первый – такой же горячий и напористый, настолько, что Юнги впился пальцами в чужую одежду. Будто с намерением притянуть к себе, но не для поцелуя, а для удара по лицу. Удара не произошло, и он сам в себе разочаровался, понимая, что начинает отвечать, жадно втягивая носом воздух. Опять так близко, но теперь на трезвую, и тело тянется к теплу само, как и тогда, а упёртый голос в голове бьёт пощечину. Юнги вгрызается в чужую губу, оттягивая её, и слышит глухой выдох, а после – металлический привкус на языке. Хосок отстраняется, раздражённо сдавливая столешницу по обе стороны от чужого, безнадёжно прижатого тела. Но вместо того, чтобы, как обычно, вспыхнуть, разгораясь праведным гневом, и дать отпор, Мин смотрит виновато. А может, даже испуганно. Он такой идиот. Их губы снова врезаются друг в друга, и теперь руки Юнги непослушно скользят к чужому затылку, пока поцелуй порастает ленивым удовольствием и взаимным желанием. Теперь Чон ненавязчив, понимает свою ошибку, пуская весь напор в руки, и одна из них с аппетитом зарывается в чёрные густые кудри, собирая в горсть и сжимая. Реакция поступает незамедлительно – Юнги мычит ему в губы и отпихивает, на сей раз серьёзно, хотя и с трудом сдерживая нахлынувшую волну удовольствия. Чужой лёгкий аромат бергамота, кажется, почти отпечатался на концах его пальцев. — Нельзя. Теперь обезоружен был вечно уверенный Чон Хосок. Видеть его таким, в момент растерянным, было непривычно, но он быстро собрался снова. И хорошо, потому что внутри грудной клетки почти что-то шевельнулось. Но он ждал объяснений. И Юнги с короткой усмешкой, не теряя лица, пояснил: — Ты, конечно, горяч, Чон. Но я не могу позволить себе такую вольность, как случайные чувства. Он хотел поиграть, по обычаю, хотел поддеть пальцем чужой подбородок, но его руку перехватили и увели, а лицо приблизили. Юнги почувствовал терпкость дыхания. — Чувства, Мин? Часто ты поддаёшься им, когда хочешь с кем-то переспать? – говорил Хосок спокойно, подготовлено, похоже, он этой темы почему-то ожидал. От этого было проще, но теперь Юнги чувствовал себя подростком и ему это не нравилось – быть маленьким перед кем-то. — Чувства это что-то очень далёкое от нас. — Хорошо, что ты это понимаешь, лейтенант. Они оба должны понимать это. Но сегодня Юнги уже проиграл сам себе. Потому что он должен быть не здесь, в чужой одежде, едва вспоминая вчерашний день и всё ещё заточенный страхом после кошмара. — Чэнь Цзян, – сказал Юнги после долгой паузы, глядя в чужие глаза, которые не до конца понимали, к чему он ведёт, но уже после двух секунд Хосок стал так же серьёзен. — Это имя того человека, Чон. Которого мы, возможно, уже упустили. Они сошлись на том, насколько это важно, и у них был договор. И они сознательно, практически сознательно, развеяли его по ветру в эту ночь. — Не узнаем, пока не проверим, – Хосок позволил себе наглость и сжал пальцами его подбородок. Губы изломились в самой хитрой улыбке, на которую был способен человек. — Горяч, значит? Юнги заразился этой усмешкой. Невозможно было отрицать. Но он бы всё-таки врезал ему для приличия, чтобы слишком много об этом не думал. К счастью, Хосок догадался не кидать в стирку его одежду, даже несмотря на то, что та пропахла сладковатым запахом наркотика, табака и приторного карамельного парфюма. Аромат был головокружительный, хотелось выйти на свежий воздух. — Постой, ты что, вёл мою машину? Мою принцессу? Мина чуть приступ не хватил, когда он увидел свою машину по соседству с красной стрелой Чона. Дуэт был – глаз не оторвать. — Ты сам дал мне ключи, – Хосок переоделся тоже, но выглядел куда лучше, хоть и единственным его разнообразием среди чёрного была тонкая цепочка белого золота. — А потом завалился на заднее сидение, ясно сказав, что хочешь проснуться на Карибах. Что ж, и спорить не о чем – это очень на него похоже. Карибы! Славная была поездка, хоть и в тюрьму. Он ещё никому не доверял свою машину, кроме водителя, который и то лишний раз его малышку не трогал. Работа, ничего личного. Но сейчас Юнги почти ревновал. И неизвестно, кого к кому, покуда Хосок за рулём зрелище то ещё. — Не думал же ты, что я оставлю её там? – он был серьёзен, и Мину не нашлось, что сказать. Хосок в самом деле позаботился не только о нём, но и о его машине. Признать это, а тем более сказать вслух, духу не хватило. — Ключи, живо. Я поведу. Не хватало, чтобы машина Чона стала такой же популярной артисткой, как и его крошка. — Ты знаешь, куда мы едем? – Хосок скрестил руки на груди, когда послушно отдал ключи от Астон Мартина. Он этого не показывал, чтобы у кое-кого не зальстило, но вести чужую машину ему понравилось, и он почти с жалостью цыкнул языком. — Дело случая. Но я примерно нарыл, где он обычно останавливается. У нас с ним дела не сталкиваются, он по контрабанде. — И мы поедем к нему вдвоём? Юнги глянул на него из-под шляпы, играя глазами и одним ловким движением заламывая головной убор набок. Снял свою принцессу с ручника, и та игриво откликнулась ему двумя сигналами. Вдвоём? К человеку из мафии? Только если добровольно сдаться ему в рабство. — Думаешь, я своим ребятам за красивый зад денюжку плачу?

***

Клуб «Джексон» стоял всё на том же месте, и уже какой год подряд. С его то репутацией, это немудрено, но с его контингентом – настоящее чудо. Что ж, удача доселе была на нужной стороне, и Юнги надеялся, что так будет продолжаться ещё долго. Хотя, признаться честно, клуб менял своё название уже раз семь, три из которых его прикрывали «для отчётности». Тогда, считай, отпуск на пару дней, и всё то же, под новым названием и с новым именем владельца в документах. Всё менялось, а клуб оставался всё тем же. «Джексон» стало именем живучим и, как считал сам Юнги, счастливым. Он сам тоже долгое время скрывался под разными именами, было даже пару японских, самое убогое – испанское, оно ему совершенно не подходило. Но однажды произошла утечка информации, проблем это принесло немало, потому что теперь его настоящее имя узнала каждая уличная собака, более того, практически всё его прошлое, которое от этого зависело, было как на ладони. И с того момента Мин Юнги перестал скрываться, и жить стало проще. Найти того, кто не прячется, в разы сложнее, остаётся надеяться на удачу. А она была на нужной стороне. — Ты уверен, что не ошибся адресом? Хосок вышел из машины, поднимая взгляд на вывеску. Кажется, он тут уже бывал. — Добро пожаловать в «Джексон», – отсалютовал Юнги, выпрыгивая следом и бросая шляпу на заднее сидение авто. Одежда, которая задерживается на нём дольше, чем на сутки, начинает здорово раздражать. — Слышал, хозяин этого бара не любит незваных гостей. Чон с сомнением покосился на его спину, когда Юнги, раздраженно обогнув его фигуру, пошёл в сторону входа, не глядя нажимая на ключ Астона Мартина. Но после сказанного резко остановился. — Ну конечно, Бога ради, запамятовал представиться, – его широкая ладонь сжала руку Хосока в крепком и наигранном приветствии. – Я хозяин этого бара. Жди в машине! Но куда уж там. Это Юнги просто в себя поверил. Хосок пошел следом, и более того, мог бы поклясться, что знает хозяина. Но Юнги умел удивлять по-настоящему. Никогда не знаешь, что произойдет в следующую секунду, а если начинаешь ожидать – не происходит ничего. Тут только он задавал течение, и Хосок понимал, что начинает послушно ему следовать. Хозяин «Джексона», значит? Внутри бара по обыкновению шальной полумрак, пиликает музыка, подбавляя атмосферы, в центре дама в синем и, по всей видимости, два её кавалера, выясняют отношения, дело почти доходит до драки, но дама решает действовать наперёд и выливает шот с водкой одному на рубашку. — Что за траур, Мин? Вы почему без шляпы? – похрипывает аристократичный пожилой мужчина за угловым столом, стряхивая с толстой сигары пепел. На столе лежали его наручные часы и документы. — Проветриваюсь. Сигареты не найдётся? Свои, признаю, посеял. — Грешно сеять такой хороший табак. — Сам знаю, – бросил Юнги, принимая сигарету и немедля затягиваясь ей от чужой зажигалки. – Вы как обычно сегодня? Мужчина с сигарой не отвечает, пристально наблюдая за Хосоком и попыхивая дымом себе под нос. Этот старик был частым гостем раньше, контрабанда лучших винтовок в стране. — Не помню здесь такого лица. Но Чон не стушевался. Он держал руки скрещенными у груди и выдержанно смотрел мужчине в глаза. Хорошего полицейского среди врагов не отличишь, и то верно. Он сам будто только что с баржи. — Я вас здесь тоже раньше не припомню. Ли Чосок, проездом из Китая. Юнги надеялся, что Хосока не выцепят на разговор, ведь в этом месте поболтать любили, особенно с новенькими. Им сейчас это было совершенно не нужно. Они приехали по делу. Мин взбудоражил свои волосы, оценивая навскидку, как долго сможет блефовать Хосок. Он уже протянул контрабандисту руку. Мужчина поднялся со своего места, оставляя сигару тлеть в пепельнице. Он оказался даже выше их обоих, и создалось ощущение, что он достанет одно из своих прославленных огнестрельных. Но всё обошлось лишь рукопожатием. — Ли Бинхэ. Уверен, вы слышали обо мне. — После такой крупной поставки в Гонконг о вас слышали все. Бинхэ одарил их суховатой улыбкой, бросив в Юнги двусмысленный взгляд. О, он хорошо знал этот взгляд. Хосок ему приглянулся. Точнее сказать, Чосок. — Вы молоды. — Я расту, – Чон склонил голову, понимая этот сдержанный комплимент, и тоже усмехнулся. Он отлично вжился в роль. И Юнги с ужасом понял – он не блефовал. Всё же, правду говорят – всему своё время. Если бы они встретились при других обстоятельствах, то только врагами. А у врагов, как правило, история грустная и недолгая. Ёнсу и остальные коротали время на нулевом этаже, среди игровых автоматов, хотя правую руку раздражал весёлый орнамент напольной плитки, которую выбрал для этого помещения их босс. Пришлось спускаться, чтобы выдернуть их на белый свет. Переговоры вышли короткими, времени и так было в обрез. Двадцать минут было выделено на подготовку. И то только ради того, чтобы Юнги заехал домой, сменить костюм. — Маловато информации для просвещения, – Ёнсу остановил его прямо в зале, хотя у Юнги не было времени на его подозрения. Пусть они и были в какой-то степени оправданы. Ведь Мин с некоторых пор действует без их помощи, а это не нравится никому, и особенно Ёнсу. — По-моему, этого вполне достаточно, чтобы устроить небольшую облаву, – Юнги хочет улизнуть из-под чужого надзора, но Ёнсу бы не был его подручным, если бы это было так легко. — Разве что для облавы. Юнги понимал, к чему он ведёт. А ещё он знал, что правая рука всё равно ему доверяет, даже несмотря на отсутствие деталей. Не нравилось им другое – их босс берёт слишком много на себя одного. И им никогда не приходилось ничего за ним разгребать. — У меня всё под контролем, Ён. И пусть Мин сейчас не выглядел как человек, у которого всё под контролем, это было так. — Именно поэтому Вы таскаете за собой дружка Тэхёна? – Выразительный взгляд Ёнсу коротко указывает на Хосока. Тот в их сторону даже не смотрит, он уже ждёт у выхода. Юнги сначала кажется, что ему послышалось. Ступор длится секунды две, пока он молниеносно перебирает в голове всех знакомых ему Тэхёнов. Доходит резко, и он оборачивается, переходя на шёпот. — Ким Тэхёна? — Вам нужно меньше пить. Может, в каком-то смысле объективно, но Юнги всё равно тихо шипит. — Не бастуй на меня! Я за Тэхёном не следил с тех пор, как он загремел за решётку. — Тогда приоткрою завесу. Тот, кого Вы сюда притащили, это Чон Хосок, человек, благодаря которому Киму скосили срок в пять раз. Теперь вспоминается. Громкое было дело. Почему-то вокруг Ким Тэхёна всегда так много шума. Теперь неудивительно, откуда Мин помнит Хосока. Интуиция в очередной раз его не подвела. Было сложно это контролировать – он стал смотреть на Чона иначе. Тот чутко прислушивался к разговорам вокруг, прикрыв глаза и укромно остановившись у стены. Неоспоримая его черта, притом очень чёткая – внимательность. Юнги хвалил её за глаза с тех пор, как они пересеклись, но сейчас это же вынуждало поостеречься. Никогда не знаешь, когда чужие козыри перестанут играть тебе во благо. Может, теорию о врагах всё ещё не стоит исключать. Почему Хосок просто не остался в машине? Когда они вышли, рассвело почти полностью. На улицах стало шнырять больше народу, у пекарен стояли первые посетители, а из ночных пивных выходили последние. Приятный утренний запах приближающегося тепла облил лицо, западая в ноздри ненавязчивым флёром древесных почек и смолы. Впервые запахло весной. Когда Юнги чувствует её, зима кажется невероятно долгой. Весной пахнет будто впервые в жизни. — Ты знал Ли Бинхэ. Юнги вернулся в машину, здесь он чувствовал себя спокойнее, сжимая немного потёртый кожаный чехол руля. Всё не найдётся время заменить. Чон глянул на Юнги так, будто тот назвал землю плоской. — Нет. Что? Подождите-ка. Юнги уже дал по газам, но тормознул, вынуждая машину резко качнуться на месте. — Я не знал его, пока он не назвал своё имя. А про ту крупную поставку в Гонконг, которую так и не накрыли, я узнал от коллег. — Ты что-то темнишь. Откуда ты знал, что Бинхэ умотал в Испанию? Он в «Джексоне» давно не появлялся, буквально часов тринадцать назад пожаловал обратно. Даже свой любимый вишнёвый бренди заказал. Хосок покачал головой, поправляя ворот своей чёрной водолазки. Похоже, он не понимал таких резких придирок со стороны Юнги, а Юнги и сам не понимал себя тоже. Знакомый Ли Бинхэ, друг Тэхёна. Дальше что? Пак Чимин? — Билет, Юнги. На его столе, рядом с паспортом, лежал использованный билет с самолёта. Я просто сыграл в рулетку. И, как видишь, выиграл. Юнги ловит на себе слегка раздражённый взгляд и отворачивается к дороге, вжимая газ в пол, и машина со скрежетом шин срывается с места. В груди что-то напряжённо жгло, и дело не в крепкой сигарете на голодный желудок, которую он выкинул ещё на выходе из клуба. Его руки тоже вели себя странно – они то сжимали, то разжимали руль, нервно играя по нему пальцами. Эта растерянность, преследующая его с утра, начинала напрягать. Хуже того – беспокоить. Он может выказывать подозрения в сторону Хосока сколько угодно, но делать это так открыто и истерично – ни в какие рамки. Друг Ким Тэхёна. Просто друг и очень внимательный бывший лейтенант. Юнги, смотри на дорогу. — Ты дёрганный больше, чем обычно, – спокойно замечает Чон, и неясно зачем. Лучше бы сидел и помалкивал, Бога ради. — Курить охота. — Удивительно, что ты не везде таскаешь с собой сигареты. — Везде, – Юнги сворачивает в сторону своего дома, на дорогу всё ещё не смотрит, прикрывая в усталости глаза. – Только имею привычку их терять.

***

— Твой дом? — Человека с таким вкусом ты больше не встретишь. Хосок с сомнением смотрел на потолочные балки и перекинутые через них оборванные провода, к одному из которых была совершенно варварским способом прикручена лампочка. Жизни прибавлял плющ, овитый вокруг этого безобразия. В углу у окон, у побитой стены с облезшей штукатуркой, стояло синее кресло в виде ладони. Над ним висел портрет незнакомой женщины, запертый в багете а-ля фламандская живопись. Руку художника Хосок не узнавал, в отличие от прочих краденых экземпляров в доме. Зато у ближайшей колонны с отколотыми углами стояла клетка, прячась в тени, с фикусом, проросшим сквозь прутья. Очень странное отношение к растениям в этом доме. Что ж, по части своего вкуса Юнги был прав. Над клеткой важно раскачивался маятник часов. Выпрыгнет ли кукушка? Ещё на моменте подъезда к этому дому, Чон узнал в нём хозяина. Приличия ради спросил. Смелый жест – привести недруга-неврага в свой дом. Но по некоторым деталям можно было догадаться, что переезжает Юнги часто. Если он почует угрозу, скорее всего, к вечеру этот дом уже будет девственно пуст. Здесь слишком мало безделушек для того, кто так их любит. — Ты рисовал женщину на портрете. — Ты так быстро научился отличать мой почерк или снова сыграл в рулетку? Юнги спешно ходил по гостиной, снимая с себя яркие элементы одежды и разбрасывая их по дивану, креслам и ковру, будто хотел навести вокруг себя ещё больший хаус. Кажется, его это успокаивало. Хосок поймал его галстук, перевязанный бантом, и сел в кресло. Напротив пустовало место. Видимо, туда Юнги хотел поставить тот синий диван с вышивкой лилий. Он бы и правда хорошо здесь смотрелся. — Это единственный портрет здесь, так что сравнивать мне не с чем, – честно ответил Чон, а потом рядом с ним место занял пропахший карамелью и табаком пиджак. Юнги задумчиво расстёгивает запонки, засматриваясь на женщину на стене. Смотрит долго, отрешённо. — Пришлось много выпить, чтобы нарисовать её такой, какой она мне запомнилась. Мы с мамой не очень похожи. Хосок бы мог догадаться. Потому что Юнги неправ – с женщиной на портрете они почти одно лицо. Конечно, возможно, так он компенсировал те части лица, что отсутствовали в его памяти – заимствовал их у себя. Внутри залегает что-то тёплое, и теперь Хосок незаметно сравнивает черты кружащего вокруг Юнги с женщиной на портрете. Она кажется единственным живым местом в интерьере. Поэтому Мин повесил её здесь и не поставил рядом почти ничего, что могло бы помешать её обзору. Он выпил столько, что не думал, когда писал её. Заместо головы соображало другое, настырное, ритмичное и не умолкающее, зажатое в лёгких. Общими у Юнги с портретом были далеко не только черты лица. — Джэхён, где, блять, моя оливковая блуза?! – огрызнулся в воздух Юнги, отвлекая Хосока от мыслей. До этого тот был уверен, что они в доме одни, но в проёме кухни показался мужчина в чёрном. Можно бы было сказать, что он стоял там и ждал, что его окликнут, но в его руках была ещё открытая книга. — С вышивкой или аскот? — Аскот! — Гардероб вашей спальни. Пора бы запомнить. — Мне есть чем занять голову, – на эмоциях Юнги всплеснул руками, пытаясь расправится с тугими пуговицами сорочки. – Паршивка такая! Он пошёл в сторону одного из коридоров не глядя, а Хосок хвостом пошёл за ним, скидывая с колен его галстук. — Кто это был? – вклинившись в ругательства, постарался незаметно узнать Чон, когда они пересекли порог новой комнаты. Судя по всему, именно спальни. Здесь было очень холодно – окна открыты нараспашку, белое одеяло наполовину сползло с кровати, будто кто-то только что здесь проснулся. Юнги словно почти не жил здесь, и в то же время находился постоянно. — Мой дворецкий. Джэхён знает дом лучше меня самого. Даже мой гардероб! Мин был одновременно и возмущён, и восхищён. А ещё наконец расправился с пуговицами, скидывая тонкую рубашку с себя и хватаясь за ремень с крупной бляшкой. В тот самый момент, когда понял, что Хосок стоит в дверях и не собирается уходить. Более того, он смотрит. — Чон, я, конечно, всё понимаю, но мне нужно переодеться. — Переодевайся. Наглости было не занимать. Хосок продолжал смотреть, по-хозяйски облокачиваясь о косяк. Они смотрят друг на друга довольно долго, но совершенно по-разному. Юнги снова видит перед собой лису. И в момент забывает о том, о чём переживал всю дорогу до дома. — Что? – Чон не выдерживает первым. – Ты забыл, что я тебя переодевал? Неизвестно, где Юнги научился так быстро снимать штаны, но через две секунды они уже летят в лицо Хосока, не успевает тот даже распознать угрозу. А может, не уворачивается специально. От комментария тоже воздержаться невозможно: — Истеричка. Вопреки возмущениям, у Юнги не проскальзывает и тени смущения – он беспристрастно поворачивается к Хосоку спиной, начиная перебирать вешалки с одеждой. Да, он его переодевал, но это на самом деле не считается. Потому что сейчас Хосок смотрит на чужую голую узкую спину почти по-новому. Он замирает, будто боится спугнуть. Кожа у Мина молочная, кажется довольно мягкой, но почти каждый сантиметр заштрихован бледным шрамом. Несколько точек от пулевых, под лопаткой неудачно исполненный шов – похоже, штопали в полевых условиях. Самой большой и яркой отметиной было пятно ожога на боку, поедающее и часть поясницы. Хосок медленно и тихо сглотнул. Он понимал, что человек перед ним, скорее всего, переживал раны, трижды несовместимые с жизнью. И всё же, большое чудо, что при таком раскладе единственным шрамом на его лице остался от брошенного хулиганами камня. В кончиках пальцев кольнуло – рука почти дрогнула в желании коснуться чужой спины, но Юнги уже надевал на себя ту оливковую блузу. Хосок не успевает заметить, когда отрывается от своего места, хотя ещё мгновение назад обещал себе сдержаться. Взгляд ещё раз прошивает чужую фигуру и упирается Юнги в затылок. Собственное тело напрягается, будто опасаясь, что он рванёт с места, когда заметит приближение. Тогда бы Хосок наверняка снова его поймал. Похоже, Юнги знает это, и поэтому не двигается. Позволяет ему подойти. Длинное напольное зеркало теперь отражает их двоих. То, как рука Хосока скользит под блузу, без труда поднимая лёгкую ткань, и ложится на живот. Лицо Мина остаётся беспристрастным, но его выдают дрогнувшие ниже груди мышцы. Уж этому ли человеку дёргаться от прикосновений? Особенно если они не должны подразумевать ничего, кроме «желания переспать». Чон не отпускает его взглядом, теперь через зеркало, а руку заводит дальше и прижимает Юнги к себе. Незаметно изучает тонкие борозды под пальцами. — Откуда столько шрамов у неуловимого Мин Юнги? Теперь замирает Юнги, так и не закончив с бантом на воротнике. Его снова окутывает это тепло. Теперь это называется «желание переспать». С мужчиной? Разнообразия ради. Шрамы. Почему Хосока заботят именно шрамы? Это уже давно неотъемлемая часть Юнги, и даже давно затёртые картины прошедших лет, быстротечно заполняющие голову, не задерживаются дольше, чем на секунды три. — Я не всегда был неуловимым, – усмехается он. – Это в прошлом. Я стараюсь не участвовать в перестрелках. Одежду жалко. Хосок смотрит на него ещё какое-то время, но, похоже, больше витает в своих мыслях. А потом заставляет себя убрать руку. С аксессуарами в этот раз заморачиваться некогда, поэтому, как только заканчивает с брюками, Юнги обходится светлой шляпой и по привычке скашивает её набок. Образ выходит лёгким, почти романтичным, и теперь они не сочетаются с Хосоком ещё больше. Единственное, что их объединяет, это одна машина и цитрусовый аромат, который сегодня выбирает Мин. Флакон стоял на самой верхней полке, даже не распакованный, Юнги даже не помнит, когда купил его, но аромат оказывается на удивление успокаивающим и похожим на то, как пахнет от Хосока. Эти два факта, конечно, никак не связаны. В машину Юнги садится, уже крепко затягиваясь своей сигаретой. Расслабляясь за рулём, пока жидкое удовольствие заполняло лёгкие и текло по нервным окончаниям. Хосок открыл окно, отворачиваясь от горького дыма, но не говоря ему ни слова. — Ты давно стрелял из табельного оружия? – Юнги выпускает руку с сигаретой в открытое окно. — Порядком. — Надеюсь, оно у тебя с собой. — Это так ты стараешься не участвовать в перестрелках? — Не все разделяют мои старания. А теперь держись, я хочу проехаться с ветерком. С этими словами Юнги заводит пташку, резко выворачивая её к выезду на дорогу. Очень жаль, что эта модель без откидной крыши. — С ветерком на этой малышке? Ты с моей машиной не перепутал? – иронично уточнил Чон, но восторженно охнул, потому что Юнги уже вдавил в пол обе педали. Задние шины Астона Мартина заверещали, греясь об асфальт, машина начала призывно и нетерпеливо вилять задом. — Завались, Чон. И смотри, как папа может. Разрывая воздух, пропахший горелой резиной, Юнги сорвался с места. На первом же повороте ловко зашел в дрифт, и всё это одной рукой. Вторая зажимала драгоценный табак. Машина быстро набирала скорость по прямой, здесь ей никто не мешал разгоняться. Но когда они выбрались на оживленную трассу, тоже ничего не изменилось. Авто с весёлыми заносами обходило другие, иногда и встречные, так же быстро возвращаясь на свою полосу. Хосок был прав – управлять машиной, не предназначенной для скорости, было сложно. Но он не учёл, кто будет за рулём. Юнги вёл очень свободно, можно даже сказать безалаберно, но казалось, что именно это машине и нужно. Её недостатки использовали как достоинства. Хосок заметил – он наконец расслабился. — Где ты научился таким кульбитам? — Было по молодости, – уклончиво усмехнулся Юнги, присасываясь к сигарете. Сзади к ним пристроилось два внедорожника, незаметно выравниваясь по скорости, но не вылезая вперёд. Хосок заметил, пристально сверля зеркало взглядом, но чужой локоть, задевший плечо, его отвлёк. — Только по моим не стреляй. К месту назначения они прибыли уже в сопровождении четырёх машин, настоящий эскорт. Особенно ярко он выглядел здесь, в почти безлюдном районе, у высокого здания офиса, на нижнем этаже которого находился нелюбимый бар. Вход в него был спрятан едва ли не под мостом шоссе. Юнги бывал здесь редко – слишком распущенное местечко, и вместе с этим чопорное. Чего стоят только розы на вывеске с названием. «Rose Doree». Юнги и Хосок были единственными, кто вывалился из машины навеселе. Они смеялись, хлопнув дверьми, и Хосок одобрительно погладил зелёный горячий капот. Чего греха таить, он бы повторил поездку. — Ладно, признаю. С ветерком. — Попрошу заметить, я ещё даже не докурил, – Юнги демонстративно затягивается остатками сигареты, отшвыривая её в окно над баром с большой замашкой. Ёнсу выходит из машины после них, дёргая предохранитель на своём оружии, несколько раздраженно, глядя на босса и чужака. Сонхо рядом по-дружески понимающе выдохнул. Что им остаётся? Людей вокруг было ещё меньше, чем прежде, а у дверей, вопреки обычаю, отсутствовала охрана, которую Юнги любил поддразнивать, когда бывал тут ранее. Сейчас он заставлял себя не делать поспешных выводов. Затишье вокруг ему не нравилось. — Ни души, – подтвердил Сонхо, оглядываясь вокруг и зачёсывая свои жидкие волосы. — Перед бурей? – Ёнсу уже сделал шаг вперёд, но Юнги остановил его взмахом руки. Потом кивнул Хосоку и выудил из-под пальто лёгкий пистолет с глушителем. Этот же жест был командой для остальных – все его люди приготовили оружие. Юнги толкает дверь. Жаль, если откроют огонь – блуза то была симпатичная. Но внутри лишь вяло играет музыка. Свет едва горит. Даже как-то пустынно. Смылись? Если так, не страшно, найти можно всякого. — Какого чёрта нас даже никто не удосужился встретить?! – орёт Юнги, толкая дверь ногой и врываясь внутрь. Хосок хочет его остановить, схватить за рубашку, но не успевает. Поэтому проскальзывает внутрь, ровно на второй фразе Юнги: — Твою мать… Теперь он видит то же, что и он. Бар не пуст. Он усеян трупами. Каждый, кто сидел здесь, за каждым из столиков, на барной стойке и даже у небольшого танцпола были мертвы, будто кто-то вошел сюда и покрыл автоматной очередью всё под чистую. Стены изрешетили пули, полки за стойкой сочились алкоголем из разбитых бутылок. Юнги проморгался, отходя от ступора, и шагнул в сторону. Под ногами зазвенели пустые гильзы, и он вздрогнул, опуская голову. Пол липкий от крови, как и его ботинки. А он надеялся, что больше подобного никогда не увидит. — Твою мать, – осознание возвращалось. – Твою мать, твою мать, твою мать. — Юнги? Юнги, стой! Но оклик Хосока он игнорирует, перебегая через весь зал к лестнице на второй этаж, а потом и третий, пока не выходит в строгий коридор с несколькими дверьми. Он находит Чэнь Цзяна быстро – уже остывшего. Костюм в золотистых чешуйках, всё ещё игриво переливающихся на солнце, как розы на вывеске его заведения. На столе в своём же кабинете, с ровной, слишком ровной пулей во лбу. Это крах. Хосок опаздывает всего на пару секунд, хотя не видел, куда побежал Юнги – он будто находит его по запаху. — Опоздали. — Наша ласточка оказалась очень шустрой, – с сожалением подытоживает Мин и убирает пистолет. А потом снимает шляпу и задумчиво прикусывает поля. Его глаза бегают по тому разгрому, что оставили после себя нападающие. Они унесли с собой не только жизни, но и какие-то бумаги. — Они знают… — Знают, что мы их ищем, – заканчивает Хосок за него. А потом обходит его застывшую в задумчивости фигуру. Документы… На любой вкус. Чон перебирает то, что лежит возле трупа. Вряд-ли бы они что-то упустили, но стоит проверить. Одна упущенная, недооценённая мелочь способна порой всё перевернуть. Однако, кроме прошлогодних анкет, списков ревизии и буклетов отелей и ресторанов на столе ничего нет. Рука Хосока тянется к одному из флаеров, вымазанных маркером, и отдёргивается. За окном, разрывая утро, приближается вой нескольких полицейских сирен. Они с Юнги одновременно поднимают головы на окно, а потом в полной готовности смотрят друг на друга. Мин возвращает шляпу на законное место. Похоже, их эскорт всё-таки привлёк слишком много внимания. — Валим, пока ветер попутный.

***

Стоило покинуть место преступления, они разделились с другими машинами и теперь гнали по пустой трассе за городом, рассекая занавес ещё слабого дождя. Юнги успел по нему соскучиться. Скорость не сбавлялась ни на секунду, а он крепко сжимал руль. — Ну? Что там? В голове стоял пустой бар и следы крови с отпечатком собственных ботинок на полу. — Ничего полезного, – Хосок откинул за заднее сидение очередную стопку бумаг. То немногое, что они успели забрать. Они упустили. Проиграли. Но что выводило из равновесия больше всего – ласточка знает о них. О них обоих. Юнги зло ударяет ладонями об руль. Да не может быть, чтобы эти гады почистили весь кабинет целиком и ничего не упустили. Даже он бы так не смог. — Дай сюда. — Смотри на дорогу, – просит Хосок и продолжает перебирать бумаги сам. Юнги хватает секунд на двадцать нервного топота пяткой по полу, и потом он выдёргивает из чужих рук несколько листов. Мусор, мусор, мусор. Это вообще что? Мусор. Бесполезные бумаги белым скопом вышвыривают в окно, и те подхватывает ветер, взбрасывая вверх. Юнги не понимает, что его так злит. Делает вид, что не понимает, и напряжённо закрывает глаза. Их обогнали на один шаг, теперь им нужно сделать ещё два на перегон. Желательно, прямо сейчас ещё и успокоиться. Мин начинает шарить свободной рукой по карманам пальто, но своего спасения не находит. Жестяная коробочка с белым «успокоительным» была в другой одежде. Хосок предупредительно глянул в его сторону и пришлось затихнуть, выравнивая машину. Юнги сам от себя не ожидал – один его взгляд, и голова включилась. Астон Мартин стал послушно замедляться, возвращая себе нормальную скорость. По стеклу расползались змеи дождевых капель, и он включил дворники, испортив вид. Небольшая зелёная машина была одна на этой бесконечной дороге, летящая между раскинувшейся с обеих сторон степи. В голову вернулись мысли, посещаемые его ещё утром. — Держи, – Хосок протянул ему чёрный флаер, не отвлекаясь от другой стопки. – Можешь тоже выкинуть в окно, если тебе так станет легче. Какая забота. Юнги бы так и сделал, но взгляд зацепил надпись, сделанная на напечатанной бумаге маркером. Косо, будто в спешке. «17:00» И ниже. «7 этаж, стол у окна» В голове что-то щёлкнуло, и глаза сами прыгнули выше, на название. «Отель «Amadio». Более 800 номеров, бассейн, ресторан, зал для конференций…» Отель «Amadio». Более 800 номеров. 17:00. 7 этаж, стол у окна. Стол у окна. Отель «Amadio». Та ровная пуля во лбу. Юнги знает, кто стоит за всем этим. — Юнги, мать твою за ногу, – прикрикивает Хосок и перехватывает руль у зависшего Мина, переваливаясь на его сторону. Машина едва не съезжает в кювет. — Это что-то важное? Не смей увиливать. — Нет. Мусор. Юнги сминает флаер отеля и забрасывает за плечо, на задние сидения, в рой таких же помятых бумажек, где теряется и эта. — Что там ещё? Он берётся за руль снова и опускает плечи. Его глаза сосредотачиваются на дороге, и только на дороге. Хосок весь обращён на него. Он не может поверить в то, что видит, но клянётся, что видит – Юнги теряет лицо за секунду. Его будто выключили. Нет ни злости, ни раздражения, ни желания выпить или разогнаться по прямой. Ничего. Чон впервые решает отступить. Почти поднимает в сдающемся жесте руки и молчит, больше не задавая никаких вопросов. Прочно, а главное, за сущие мгновения, выстроенная стена вокруг Юнги выбивает его из колеи. Ясно одно, этот маленький выброшенный флаер – далеко не мусор.

***

Под веки лениво скользнуло утро. Солнечные лучи обволокли ресницы как мёд, мешая им открыться, продлевая сонную негу. Впервые за долгое время пробуждение не упало обухом на голову, за секунду приводя мысли в движение. Эта ночь была длинной, тягучей, наконец-то бессонной и тёмной. Чонгук бы сказал, непробудной. Взгляд, еще покрытый пеленой, протянулся по всей комнате и остановился на календаре. Четвёртый по счёту день после череды зачёркнутых был обведён красным кругом. Через три дня я полечу с Чимином в Вашингтон. Там я хочу ему признаться. Чонгук держал эту мысль в голове весь вечер, упёрся в неё лбом и теперь не желал отступать. Может, стоило бы сделать это даже раньше, не дожидаясь поездки, и, видит Бог, Чонгук бы сделал это. Скорее, пока не зародились сомнения. Но Чимин не приехал на поздний ужин, не брал трубку всю ночь, всё утро. Желание поутихло, успокоилось, но никуда не пропало. На душе всё еще было непривычно легко. Он проснулся позже обычного, Джина уже не было дома. Желание вернуться в кровать покинуло его будто впервые. И он даже пропустил отрезвительную утреннюю пробежку. Коридор тоже казался незнакомым. Снаружи было солнечно, и хоть Чонгук не любил солнце, сейчас он понимает, что ждал его всю зиму. Холода, наконец, отступали. В мастерской всё было так, как всегда. У стены неизменно в ряд стоял триптих, огромные полотна. Как только Чонгук вошел внутрь, в залитое дневным светом помещение, посмотрел на три вымазанных в подмалёвках холста, и не узнал их. Рука, нарисовавшая их, была чужой. Всё не так, не на своём месте. Скованные позы, деревянные, угловатые руки, будто никто из них не знает, куда их деть и как правильно встать. Девушки на картинах, хоть и старательно, но очень нелепо позировали, пытаясь выразить всю свою грацию, всю свою мудрость и вдохновение, донести до тебя просветление и доказать, что они те, кем должны быть. Это была пустая инсценировка. Чонгук не глядя взял кисть, развёл светлый коричневый и смазал женские руки на уже сухом слое масла. Музы, девять дочерей Зевса и титаниды Мнемосины, дочери богини Гармонии, покровительницы искусства и наук. Вдохновители, вещатели, родители мечты. С самой древности люди уповали им, изображали на полотнах, вырезали скульптуры и ваяли из красной и чёрной керамики. Им подражали. Чем думал Чонгук, когда рисовал их такими? Сделанными из плоти и крови, из головы, рук и падающих на плечи волос. Из костей. Он усмехнулся, представляя, что сказал бы Юнги, и повторил это вслух: — Какое неуважение. Мельпомена, Талия и Эрато. Трагедия, Комедия и Любовная поэзия. Все три смотрят на него без глаз и терпеливо, но не слишком, ждут. Втроём тянут к нему несуществующие руки и трогают его человеческие плечи. Чонгук понимает, что это они привели его сюда, в мастерскую. Они подняли его утром, вывели из комнаты и сопровождали каждый его шаг. Ночной разговор с Джином всё решил. Иногда нужно всего лишь перестать думать. Всё было так просто? Чонгук обеими руками зачесал волосы с лица, умывая его под солнцем. Наушники остались в комнате. Щёку тронула стеклянная оболочка подвески на запястье, и он его одёрнул. Не думай. Он вернул себя Музам, почтенно клоня голову и улыбаясь собственной глупости, от которой он давно отвык. Разговаривать с ними. — Дамы. Разрешите начать? Время утекает сквозь пальцы, не смеет задерживаться, когда о нём, наконец, забывают. Что случилось с тобой, Чонгук? Ты с детства так увлечённо не рисовал, но сейчас уже не можешь оторваться от кисти. Чувства встали на место, и вместе с ними перестала дрожать и рука, пусть ещё и боязно, с непривычки медля. Кисть брызнула льняным маслом на поверхность, чтобы краска дольше оставалась сырой и гибкой. За это он любил масляную живопись – у тебя есть бесконечное право на ошибку. В любой момент ты можешь воспользоваться подушечкой собственного пальца, чтобы смазать ненужный выступ, убрать толщину, оживить изгиб. Прямо так, как Чонгук сделал только что. Через несколько часов его отвлекло чувство голода, и он вспомнил, что не позавтракал, хотя, вопреки обыкновению, хотел есть как только проснулся. Покинул мастерскую он с трудом, заправив кисть за ухо, пробыл на кухне около минут десяти и сразу после вернулся с едой назад. Эта траектория повторилась ещё раз семь до конца дня. Во время одного из таких перерывов он заглянул в телефон. От Чимина пришло несколько смс и пропущенных звонков. Конечно, он скучал, и засим прислал фотографии трёх разных (почти одинаковых) костюмов. Чонгук бы оставил выбор на его усмотрение, но на последнем ему приглянулся фиолетовый воротник. Чимин прислал фото ещё днём, но ведь Чонгук не опоздал с ответом? Новый входящий звонок не заставил себя ждать. Он незамедлительно взял трубку. — Ало, Чимин? Прости, я был немного… — Какого хера я должен дозваниваться до тебя весь день? Вопрос ударил Чонгуку в живот, будто камень, вырвавшийся из-под земли, и заставил замолчать. Он даже не успел распознать тон чужого голоса, посчитав, что говорит кто-то другой. Чимин ведь не может говорить так. Чон закусил кончик древка кисти. — И долго ты собираешь молчать там? Отвечай. — Нет. Чимин, всё в порядке? – Чонгук понимает, что держит телефон двумя руками, будто тот потяжелел. — Всё в порядке? Ну конечно, Чонгук. Я места себе не нахожу весь день, – теперь он узнаёт голос Чимина. Тот, будто понимая, что нагрубил, старается смягчиться. — А ты слишком занят, чтобы ответить мне. Это называется «в порядке»? — Чимин, – тянет Чон. – Прости меня. — Где ты? — Дома. Где же я ещё могу быть? – ссориться из-за такой мелочи не хотелось. Настроение было хорошим, почти игривым. Чонгук бы прямо сейчас хотел поцеловать его. — Чем ты был занят? Чонгук поднял взгляд на смутно очерченное лицо Эрато. Сейчас лучше не упоминать работу над триптихом. Чимину никогда не нравилась эта тема. — Ничем особенным. Поэтому прости. Чимин долго молчит. Неоправданно долго. Ему не понравилась недосказанность? Следующее, что Чонгук слышит, одновременно успокаивает его и настораживает. Чимин выдыхает и его голос снова становится таким, как прежде. — Больше отдыхай, хорошо? Я волнуюсь. Наберу тебе позже. После этого следуют гудки. Странный выдался разговор. Чонгук некоторое время смотрит в телефон, забывая даже о том, что хотел написать Джину. Стоит ли удивляться? У Чимина очень нервная работа, и он сам был тому свидетелем. На Эрато поднялся виноватый взгляд. — Прости, что умолчал о тебе. Не смотри так. Картина почти хмыкнула. А Чонгук понимает, что это было верным решением. Чимин теперь знакомит его с более масштабным миром искусства, где, кажется, нет места для полёта фантазии. Через два дня я полечу с Чимином в Вашингтон. Там я признаюсь ему. День медленно перерос в новый. Перед его лицом – изящный, укрывающий ноги, подол платья Эрато, её гибкая рука и целомудренно оттопыренный мизинец, другие пальцы уже были прижаты к струнам её лиры. Распахнутые, тепло влюблённые глаза и обручи кос, обхватывающие голову. Муза легко устроилась в своей стихии, изогнувшись в скромном танце, она смотрела вниз. На людей. На слепого, которому отдаст свою лиру, и тогда он заиграет на ней такую мелодию, от которой никому никогда больше не захочется расставаться. Музыка брачных торжеств в её пальцах, пышность белых свадебных лилий над её головой, бальзам нежных ласк и пламя её ланит, тонкость и детская небрежность ресниц, простодушный овал лица, тронутый спокойной улыбкой, сборки платья у голых ступней, маскирующий её шаг… Чонгук отрывается от холста так, будто ему стоило это огромных усилий. Он загнанно дышит, потому что старался оторваться всю прошедшую ночь, но его не отпускала Эрато. Её набросок был готов только на треть, а на улице уже светало заново. Руку, да и всё тело, скручивало узлом от долгого, волнительного напряжения. Когда он встал, чтобы убрать инструменты в стакан с растворителем, через виски протянулась головная боль. Он будто вернулся с пробежки. Но не утренней, а суточной. — А я думал, тебя уже не спасти. Джин вернулся вчера ночью, заглянул в мастерскую и сразу ушёл, решая не мешать его уединению. Но сегодня у него, кажется, выходной. Он вернулся из магазина, и его шерстяной жилет вкусно пах весной. — Я тоже так думал, – Чонгук вытирал влажные кисти о край рабочей футболки. – И посмотри на эту виновницу торжества. Ей даже не стыдно. Сокджин всё ещё держал пакет с продуктами в руках, хотя он выглядел тяжёлым, и смотрел на Чонгука почти напугано. Тот был всем своим существом обращён к Музе. Он снова разговаривал с ними. С картинами. Как с живыми. Губы тронула улыбка – Джин не сдержался. Что случилось тут, пока его не было? Чонгука подменили? Захотелось подойти и потянуть его за волосы, чтобы убедиться в реальности происходящего. Что Джин и сделал, получая в ответ недовольный взгляд. — Ты что делаешь? — Я тебя таким сто лет не видел. — Каким это? — Собой. Чонгук нахмурился, потирая запястье и задумчиво ковыряя засохшую корку краски на коже. Быть собой. Так вот, что это за чувство? Чонгук чувствует себя собой. Он чувствует себя высоко над морем, и всё, что тянуло его вниз, остаётся позади, на стремительно отдаляющемся берегу. Он не хочет назад. Он никогда больше не вернётся туда, даже если ему придётся врезаться в солнце. Джин предложил отвлечься от работы, и ровно в этот момент Чонгук снова вытряхнул из своей головы всё лишнее. До самого полудня они решили убить время в Mortal Kombat, и это был самый великий проигрыш в истории Ким Сокджина. Мало того, что он уже лет десять не играл в эту «не модную» игру, так ещё и чай на эмоциях разлил! Убирали они вдвоём, но это стоило того, ведь Чонгук смеялся. Потом они решили, что им просто необходима клубника в топлёном шоколаде, и это заставило сорваться в магазин не раздумывая. — Ещё не сезон. — Шоколад скрасит ситуацию, – уверял Джин с горящими глазами, пока толкал Чонгука дальше по длинному прилавку с ягодами. Местами клубника и правда была ещё почти белой. Но им всё же удалось найти самую красную и большую, какую только можно было представить. Целый лоток! Чонгук нюхал её всю дорогу до кассы. Этот день закончился так же незаметно, как и предыдущий. Завтра я полечу с Чимином в Вашингтон. Там я должен ему признаться. Чонгук не помнит, как проходил его последний день перед вылетом. Но хорошо чувствовал дрожь в груди, почти ничего не ел и раз семьдесят проверял, все ли сложил вещи. Ощущение скорой поездки ещё нервировало. Страх вытеснило предвкушение. В конце концов, самыми важными вещами в его сумке стал альбом с вырванными страницами, которые выбросить не хватило духу, всего один незаметный карандаш и на этом всё. Ещё никогда он не брал с собой так мало своего. Уже завтра он с Чимином сядет в самолёт, а что будет дальше – неизвестно. И это чувство завораживало. Это то, что было нужно Чонгуку на самом деле? Внутри будто встала на место большая шестерня, неотъемлемая деталь механизма, и давно замершие в ожидании часы тронулись. Стрелка пошла наворачивать круги, вспоминая, какого это. Чонгук чувствовал, как бьётся сердце в его груди. Ложась спать, он зачёркивает на календаре последний день перед красным кругом.

***

29 марта, 7:37. 14 часов до аэропорта Даллеса в Вашингтоне. 14 часов только вдвоём. Чонгук был в костюме, который заказал ему Чимин. Он взял с собой вещи, которые посоветовал взять Чимин. И позавтракал тем, чем настоял позавтракать Чимин. Потому что это был его первый полёт на самолёте, и неожиданностей не хотелось никому. Билеты в бизнес-класс, к слову, тоже была забота Чимина. И спасибо, не частный самолёт. — Просто ни на шаг от меня не отходи, и всё будет хорошо, – сказал Чимин, как только они взошли на борт. Думал, что Чонгук нервничает, но на самом деле было видно, что больше нервничает он сам. Чонгук же скорее чувствовал себя маленьким несамостоятельным ребёнком, которому боялись доверить собственную жизнь. Хотя возраст уже давно минул за двадцать. Впрочем, ради Чимина он готов был немного потерпеть и это. Сразу, стоило взять его руку, Чимин охотно сжал её, успокаиваясь. Наставления на этом не закончились, но властного тона стало в разы меньше. За пределами иллюминатора уже густо ложились облака, и города, над которым проносился их самолёт, давно не было видно. Будто они направляются из ниоткуда в никуда. В груди снова развернулось то чувство, до звона в голове лёгкое, упорхнувшее ласточкой между облаками, к солнцу. С таким чувством люди вступают на новую ступень в жизни? Прошло несколько часов к тому времени, как Чимин задремал в своём кресле. Пшеничные пряди невесомо щекотали его щёку и нос. Вокруг было тихо и чуждо – почти весь салон самолёта спал. Чонгук слышал сзади музыку из чужих наушников, невольно мотнув головой. В зале эконом постукивали каблуки стюардесс. Через ряд, придирчиво разглаживая страницы, дочитывала книгу женщина. Чонгук случайно задержал взгляд на её пальцах, которые туго держали уголок, оттягивая, прежде чем перевернуть. Мандраж поутих. Чонгук передёрнул плечами, так, чтобы не разбудить Чимина по соседству. Нога начала постукивать по полу от долгого нервного бездействия. Такие просторные одиночные места в салоне вызывали некоторый неуют. Сколько им ещё лететь? Он начал проверять часы каждые семь минут, с трудом просиживая даже их. По ощущениям проходил целый час, они вот-вот должны были прилететь. На самом деле всего четырнадцать минут. Когда руки перестали выдерживать, самым верным решением было достать альбом. И когда знакомая до боли чёрная обложка оказалась перед глазами, нервозность ушла. Чонгук незамедлительно открыл последнюю заполненную страницу с зажатым между корками карандашом. И эти короткие действия были сродни тому, если бы он мог прямо сейчас открыть дверь своей комнаты, включить мерно жужжащий увлажнитель и запереться изнутри. Первую половину разворота почти полностью заняло лицо Чимина – его пухлые круглые губы и аккуратный нос-пуговка с невыразительной горбинкой, опущенный веер ресниц. Лицо было нетронутым, сон Чимина казался чутким, будто тот всё слышит и на самом деле даже видит. Но Чонгук не предал этому значения. Следующим он нарисовал облака, и это было довольно скучно. Поэтому он перешёл к пассажирам. Та женщина через ряд с цепкими пальцами, пожилой мужчина в странной шляпе, опущенной на лицо, промелькнувшая на секунду стюардесса с кофе и салатом… Потом Чонгук решил усложнить задачу, и зря. Как может выглядеть человек, чью музыку он слышал за спиной? Рисовать не глядя, представляя незнакомое лицо, оказалось странным перформансом. Черты выходили выразительные, но размытые. Крупный нос, глаза миндалевидные, взгляд кажется хмурым, и губы сердцевидные, с родинкой. Чонгук решил заштриховать странное лицо. Это глупо, но оно казалось очень знакомым. Решая отвлечься, он отложил карандаш и запрокинул голову, на несколько минут закрыл глаза. Перед ними кромешная тьма. Он по-прежнему ни о чём не думает. Под пальцы попадает неровный край бумаги. Это вырванные страницы, ещё в тот день наспех всунутые в альбом. Он ведь тогда даже не рассмотрел, что нарисовал… Чёрт дёрнул раскрыть их, и тогда Чонгук понял, что на самом деле рассмотрел и запомнил всё до мельчайшей детали. Самозванец. Но нет. Тэхён уже таким не казался. Он забрал себе эти кусочки Чонгука, будто вырвал страницы сам, его руками. Большая книга, чёрные пятна ногтей, его фотоаппарат, злосчастная птица, снова книга, снова фотоаппарат. Чонгук медленно перебирает страницы, пока они не заканчиваются, будто боится случайно что-то потревожить. В итоге конец этого действия предсказуем – он складывает вырванные листы снова, по уже промятым изгибам, но на этот раз убирает их в самое начало альбома. Это он тоже делает зря. Чонгук никогда не пролистывает свой альбом. Чаще всего он забывает, что рисовал прежде, да это и неважно. Неважно было, пока между страниц не промелькнули знакомые глаза. Он не помнит, чтобы рисовал Тэхёна ещё когда-нибудь после того дня. Но ведь совершенно точно не показалось. Пальцы сами собирают плотный блок исписанных страниц и проматывают, как веер, превращая содержимое в медленный поток кадров. Глаза самозванца мелькают чаще, чем могли бы. Но ведь Чонгук его не рисовал. Он бы запомнил. Верно? Он ведь помнит всё. Когда мысли полились ручьем и превратились в попытки убедить себя и успокоить, Чонгука передёрнуло. Сомнения в себе поросли внутри как сорняки. — Не слишком ли часто ты рисуешь человека, который бросил тебя? Голос, который сначала доносился из головы, на самом деле принадлежал проснувшемуся Чимину. Чонгук повернулся к нему, неуверенный, спал ли тот вообще, но не мог сфокусировать взгляд на чужих внимательных глазах. Собственная голова казалась жидкой. — Я не знаю. Бросил? Странно, Чонгук всё время сам говорит нечто подобное о Тэхёне, но когда-то же он слышит сам, от другого, хочется оспорить. Если всего на крохотную секунду задуматься, то понимает ли он в самом деле, почему Тэхён так поступил? Первые несколько лет Чонгук мог лишь винить, боль не утихала, и даже вернись тогда Тэхён в Инчхон, принял бы он его? Когда боль сменила тоска, он пытался оправдать. Но чем дольше Тэхён не появлялся в его жизни, тем скорее пришло смирение. А понимания он так и не нашёл. — Что он сказал в тот день? – тихо и аккуратно интересуется он у Чимина, глядя сквозь обложку альбома. Чимин ожидаемо закатывает глаза. Он никогда не любил эту тему. И после того далёкого дня они больше не говорили о Тэхёне. — Только не снова. Не начинай это, Чонгук. Ты спрашивал меня об этом на протяжении всех двух лет, и каждый раз мне приходилось отвечать одно и то же. Похоже, на этот раз он отвечать не собирается. Пак убирает упавшие волосы со лба и отворачивается так, что Чонгук может видеть краем глаза его профиль. Чужое раздражение почти стесняет его к окну. Он прав. Слишком часто Чонгук спрашивал. Он и сейчас помнит ответ. «…Тэхён сказал, что ты знаешь, из-за чего всё это. Сказал, что устал бегать за тобой…» Значит, Чонгук на самом деле знал правду с самого начала? — Всё это неважно, и уже очень давно. Ты сам знаешь это, – Чимин и правда не придаёт этому значения. Для него это давно прошедший, выцветший этап, и Чонгук только зря снова прожёвывает одно и то же. Он сегодня вообще много чего делает зря. Прошло одиннадцать лет. Он слишком долго сидел в одном дне, и осознавать пролетевшее время страшно. Тэхён ведь так ни разу и не приехал. Чонгук роняет усмешку. И на короткое мгновение, закрыв глаза, снова оказывается очень далеко от солнца.

***

Штат Верджиния. Аэропорт Даллеса, на который Чонгук успел насмотреться в интернете, в жизни оказался неподражаем. Огромен, по форме напоминающий цунами света в безлунной ночи, от которого ненароком пробежали мурашки по плечам. Он сделал бы несколько набросков, если бы не боялся снова взглянуть на альбом. Отель Riggs Washington. Расположен в бывшем здании банка, и, Боже, этот синий цвет на полу ресепшена надо просто видеть. Синий роял? Берлинская лазурь? Сапфировый. Но номера стоили отдельного внимания. Окна с видом на Пеннский квартал, и ночью он выглядел неподражаемо; много дерева, зеркало в пол и яркие апельсиновые шторы. Даже жаль, что у Чонгука с собой всего один карандаш. Им передать будет невозможно. Время заполночь, и пока Чимин, и на половину не разобрав вещи, ушел в душ, взгляд Чонгука был прикован к чёрному пятну на глади покрывала. Альбом смотрелся чужеродно и траурно, будто быть его здесь вообще не должно. И, по-хорошему, не должно. Теперь это балласт, который тянет его ноги к полу, мешая идти вперёд. Чонгук почти готов встать и выбросить несчастный остаток прошлого, который сам же привёз с собой. Но об обложку ударяется стеклянная подвеска с песком внутри. Тэхён так ни разу и не приехал. А Чонгук так ни разу и не снял его подарок. Всего одна минута. Что бы ты сделал? Как поступил? Мир медленно скатывается до шестидесяти секунд, закрывая разум в узкий цилиндр, в конце которого – одно единственное верное решение. И некуда свернуть. Он отрывает альбом от кровати. И долго прочитывает взглядом, разом раскрывая страницы веером, и видит странно знакомые непрошенные глаза. Схлопывает. Взгляд сам подлетает к напольному зеркалу. И в нём тоже кто-то странно непрошенный, почти незнакомый. Как же Чонгуку не идёт этот костюм. И этот отель. Он держит альбом крепче, чем обычно, будто это последнее, что напоминает ему себя. И в последний момент голова трезвеет, и он расслабляет галстук на шее, расстёгивает запонки, снимает дорогие кожаные туфли и часы. Альбом, сиротливо оторванный от рук, падает на самое дно сумки, и сверху его накрывает пиджак. Душит, чтобы не было слышно. Чонгук обещает себе купить новый. Последняя секунда утекает и часы замирают снова. Он принял единственно верное решение. Ведь так? Но никто не ответил бы ему. — Гу. Протяжный голос выливается из ванны тёплым шлейфом, и только сейчас он чувствует запах вишнёвых косточек и оливы. Пахнет весной. И Чимин продолжает: — Мне нужна твоя помощь. Дураку будет понятно, что никакая помощь Чимину не нужна, но Чонгук следует к двери ванны как привязанный, отпуская себя другого. Последняя секунда утекает и часы замирают снова. Он принял единственно верное решение. И он никогда не вернётся в темноту. Пусть красиво, но пусто. Как в музее с чучелами. И пусть будет так. На полу остаётся галстук и ремень. Вместе с ними – отколовшиеся кусочки самого Чонгука. Изнутри ванна кипит, и обволакивает каждый сантиметр его тела запахом весенней забродившей вишни. Прилипает к коже, как мокрая ткань, пар, и становится жарко. Он спускает с себя рубашку и немного нервно отбрасывает на пол. Захлопывает дверь. Чимин поднимается из воды как литое мраморное изваяние, позволяя воде струится по своему телу и разбиваться об пол. Его волосы и лицо тоже струятся, или же это плывёт у Чонгука в глазах, когда тот подходит к нему ближе, наследив влажными стопами на полу. И он окутывает его руками, упрекая за медлительность. А потом тянет на себя. С ним это всегда происходит незаметно, будто Чонгук оказывается пьян. Кажется, лишь моргает, и мгновение спустя уже оказывается так близко, что сложно вздохнуть. В ванне он ведёт себя иначе. Чимин распарен и хочет, чтобы его обнимали крепче, чтобы разминали кожу и сжимали ягодицы. И Чон покорно делает всё это, и в подарок получает глубокий стон. Тормоза отходят, и на пол летит последняя одежда. Он берёт его на краю ванны, заставляя нагнуться вперёд. И срывается, толкаясь сильно и часто, из-за чего чужие руки почти соскальзывают, и Чимина приходится перехватить за плечи и бёдра. Чонгук наваливается на него, жадно потираясь о его спину и оставляя яркий укус над одним из шейных позвонков. Тот не остаётся в долгу, впутываясь в его волосы, сжимая, тянет их, заставляя рычать. Они оба хотят именно этого. Стоны становятся громче, разлетаясь по ванне, а то и по всему номеру, если не этажу. Ощущение скользкого тела в руках прибавляет жара, и Чонгук продолжает врезаться бёдрами о чужие, глухо выдыхая, когда отчётливые шлепки перебивают даже стоны. Он кончает внутри, оставляя член приятно пульсировать.Чимин бросает отдышку быстро, профессионально. Не даёт опомниться Чонгуку, оборачиваясь, и впечатывается в его губы своими. Вода волнами выходит из просторной ванны, хлещет на пол, и, можно поклясться, они затопят нижний этаж, но это никого не волновало. Чимин седлает его прямо здесь, затащив в воду, и не прекращает целовать. Будто утопающего. Ночь продолжается. Они оба были уставшие, почти сутки без нормального сна, снаружи ждали выпотрошенные чемоданы, а уже завтра им нужно ехать на приём, и всё это даже близко не было вескими причинами, чтобы остановиться хоть на секунду. Даже когда за окном начинало медленно светать. Главное, чтобы никто из них не останавливался.

***

Им пришлось опоздать. Но куда неприятнее то, что им пришлось ещё и прерваться вечером перед приёмом, чтобы не опоздать сильнее. Чонгук до сих пор был на взводе, и рука Чимина, сжавшая его напряжённое бедро, отнюдь не успокаивала. Виды вечерней тёплой Америки и успокаивали, и вдохновляли. Огней было не счесть, а над крышами змеились молнии. Но в воздухе по-прежнему не было ветра. Предшествовала гроза, и в то же время бить не собиралась. Пугала попусту прохожих. К слову, они-то тут и были для Чонгука самым чуждым и непонятным явлением. Он смог бы привыкнуть к нескончаемым автострадам и помпезным крышам старых зданий, к уличным художникам и музыкантам, заполонившим тротуары и кафе. Иногда на улицах звучал целый оркестр. Но люди были чужими. И Чонгук иногда ловил себя на мысли, что, возможно, он смотрит какой-то фильм? Смотрит не просто со стороны, а будто заглядывает в другой, сочинённый кем-то, мир. Компания молодых, как он успел разглядеть, и вызывающе одетых парочек покидала двери пёстрого клуба. Один парень из компании призывно махнул Чонгуку, когда их с Чимином машина остановилась на перекрёстке. Чонгук отвернулся. Так было не единожды. Сама же галерея оказалась куда более привычным местом. Здесь всегда сходились и разные люди, и разные времена, и разные культуры. Чёрная дыра, точка схода. Выйдя из машины под просторную тяжесть неба, Чонгук вздохнул глубже, перебарывая духоту. Ослабил галстук. — Обещаю, задержимся всего на час. Пройдёт официальная часть, а потом нам сидеть не обязательно. Чимин в молочной водолазке под самое горло, и костюм в игривую бледную клетку, ему под стать. Сегодня его настроение было таким же солнечным, как и всегда, и Чонгук быстро успокаивался каждый раз, как снова начинал нервничать. Парковщик отогнал светлый автомобиль Чимина на парковку, здесь он взял его в аренду, и среди чёрных чужих машин этот почти светился. Однако, крупный Гелентваген, с которым он потеснился, менее уверенно выглядеть не стал. Его не мог перебить никто другой. В глубине души Чонгук восхитился – ему всегда нравились большие и безопасные машины. Внутри было не так людно – все уже собрались в другом зале, где проходила презентация окончания крупного проекта. Фуршет, официанты, беседы, гости. Всё как всегда. Чонгук почти не был удивлён. На картины никто не смотрел. Об этом говорил Юнги. Может, Чимин и прав. Зачем задерживаться здесь ещё? Чонгук хотел бы посмотреть город, правда? Однако, он отходит от Пака и коротких бесед с незнакомыми людьми, и ведомый чем угодно, но не головой, уходит к стенам. Он видел это сто раз, и сто раз не мог остановиться. Всего ненадолго. Одним глазком. — Чонгук, нам пора идти. — Можешь пока пойти без меня, я догоню. Он не обернулся, чтобы увидеть выражение лица Чимина, посчитав, что против тот быть не должен. В конце концов, это цель их приезда. Высокое искусство. В залах почти не остаётся людей, весь шум и суматоха падают за спиной, и Чонгук выдыхает. Медленно идёт вдоль светлых стен и выставленных напоказ полотен. И все как один идеальны, не подают вид. В сотый раз Милле, в сотый раз Хант, в сотый раз Россетти и Уотерхаус. Сиддал, Морис, Браун и Коллисон. Лица с картин едва ли не роднее живых. Чонгук усмехается. Будто наконец приехал в гости к дальним родственникам. Он обещал, что будет недолго. Но ноги несут его в другой зал, салатово-зелёный. Здесь Мюнтер, Мунк, Юон, Хеккель и Кирхнер. Их сложно не узнать. Невозможно не заметить. В сотый раз. Хорошо, ещё немного. Одним глазком. Зал тёмно-синий. Здесь людей больше. И итальянские творцы – Кирико, Бурри и Больдини. Лишь те, кого Чонгук знал точно, увидев отсюда, от большой арки входа в зал. Но ему пора возвращаться. Они здесь всего на час. Чонгук выдыхает и оборачивается к выходу, но встречается взглядом с ним. До боли тоскливым, обвиняющим и напуганным. Далеко от него, в темноте стены, подсвечивается, будто в пламени, небольшая дощечка. Рыжий мальчик на ней всё так же плачет и смотрит прямо. Проклинает. И напоминает о себе. Снова обида и отчуждение. Это был взгляд из кошмарных снов, взгляд из прошлого. Показалось. Чушь. Чонгук отдёргивается, делает шаг назад и врезается. Кого-то толкает, и кто-то гневно на него вскрикивает на огненном итальянском. Потом звон разбившегося на полу бокала. Это заставляет его, как маленького ребёнка, поджать плечи и поскорее уйти. Что за чушь? Что он творит? Покидая все выставочные залы подряд, Чонгук невыносимо злится на себя, и в этот же момент сердце внутри бьётся о рёбра напуганной птицей. Кажется, он даже успевает извиниться, но только слишком поздно – он теперь слишком далеко. В фойе, где ждёт его Чимин, он входит слишком громко, едва не прерывая речь, и минует людей, торопливо падая на своё место. И ему кажется, что он держит лицо. Он старается. По крайней мере, Чимин не говорит ему ни слова, пока сцена не стихает и гости, после коротких аплодисментов, не встают со своих мест. Чонгук растерянно хлопает тоже, но смотрит в спинку впереди стоящего кресла. Он пробыл на выставке настолько долго, что всё уже закончилось? Оно и к лучшему. Поскорее бы уехать. Когда они вдвоём покидают фойе вместе с небольшой красивой толпой, дышать становится ещё сложнее. Горло превращается в стянутый мешок. Но Чимин идёт с ним рядом, берёт его руку в свою. Свет спокойной улыбки, не сходящей с его лица, дарит немногое, но потом и почти полное упокоение. Всё это ерунда, правда? Но через секунду, стоит народу разойтись по выставке, Чимин сжимает его руку сильнее, причиняя боль. Оттаскивает к стене как щенка. А улыбка всё та же, лишь желваки на щеках выдают. В глаза он не смотрит. — Где ты был, мать твою? – цедит Пак, нарочно вдавливая пальцы в его запястье. Чонгук замолкает. Он не знает. Он ведь… — Посмотри на себя, будто силком сюда привели. Взгляд от пола подними. Живо. В горле скрутился узел, но Чонгук послушался, съедаемый сухостью чужого тона. Почему Чимин не смотрит на него? — Ты собрался испортить нам вечер? Опять? – теперь звучит так легко и привычно, не удивлённо. Будто действительно «опять». — Иди и приведи себя в порядок. У тебя десять минут. Руку отпускают. И Чонгук хочет возразить, оставаясь возле светлой фигуры ещё на несколько минут. Пожалуйста, давай уедем. Прямо сейчас. Но он ничего не сказал. Всё тело заполняло горькое чувство одиночества. Может, Чимин и прав. Может, ему правда стоит привести себя уже в порядок и перестать быть таким. К лучшему, что Чимин его не видел. Он уходит в сторону уборной сам не в себе, и опять обещает, переворачивая часы. Всего одна минута, и у него снова всё будет хорошо, как и было ещё два дня назад. Даже десяти не нужно. Войдя внутрь, Чонгук сначала и не заметил гневное бормотание у раковин. У зеркала стоял всего один человек, в чёрном, будто свет обходил его стороной, опасаясь. И его рубашка была в разводах, которые он тщетно пытался убрать самостоятельно. Быстро понимая, что это, скорее всего, тот человек, которого он толкнул в синем зале, Чонгук опускает голову ещё ниже, но взгляд поднимает сам. — Merda, – выплёвывает мужчина, швырнув в раковину уже десятую по счёту салфетку. Он замечает Чонгука тоже и подбрасывает кудри резким движением головы. Его лицо, сначала трижды более недовольное, чем тон, меняется ровно в мгновение. А Чонгук смотрит и не может понять. Самозванец? Какая чушь. Большая книга, чёрные пятна ногтей, его фотоаппарат, злосчастная птица, снова книга, снова фотоаппарат. Какая чушь. Чушь. Чушь. Чушь. — Чонгук. Напугано выроненное имя стрянет в воздухе. Лицо самозванца открытое и, кажется, теперь точь-в-точь такое же, как и у самого Чонгука. Страх перед страхом. — Тэхён, – беззвучно стрянет рядом второе, сто лет забытое. Вокруг всё стоит настежь. На прежнее место уже ничего не встанет. Тэхён? Тэхён. Тэхён. Чонгук пропустил момент, когда его минута прошла.