Ancora

Время открывает всё сокрытое

и скрывает всё ясное.

Тэхён другой. До неузнаваемости. Чонгук видит это, потому что не может оторваться. От тёмных, спадающих на лицо пружинистых волос, которые всегда завивались от дождя, пока одним летом он не перекрасился в фиолетовый, осветлителем убив свои кудри. До разреза его глаз: стал строже, брови сведены, по ветру рассеялась та наивность и любознательность. Он весь в чёрном, как на похоронах, и не носит с собой фотоаппарат, на нём вообще нет никаких аксессуаров, из-за чего его образ кажется ещё темнее. Ничто не даёт блик. Даже глаза. Разве так бывает? Но это определённо Тэхён. Вот только Чонгук никогда не представлял его взрослым. Будто бы его Ким Тэхён существовал только в прошлом, и с приходом настоящего сразу же исчез из мира. Как фантазия. Мужчина, который стоит перед ним – закрыт. Будто линкор, который двигается против страшного шторма, разрезая волны и всё, что встретится на пути. Чонгук тоже другой. До неузнаваемости. Тэхён видит это, потому что не может оторваться. Но он не понимает, в чём же причина, ведь внешне от всё такой же. От гладкой волны волос, спадающей на лицо, чёрных бусин глаз и даже одежды. Но присущая ему осторожность и осмотрительность превратились в страх. Он замер перед ним как оленёнок в свете фар, не понимая, что может погибнуть, если не сорвётся с места. Тэхён никогда не представлял, каким будет Чонгук, если они встретятся. Внутри он каждый день и каждую бессонную ночь думал о том, как всё можно исправить, но тогда перед ним был невысокий, хлипкий и шкодливый парень, готовый на всё. Сейчас же перед ним стояла непроглядная стена дождя. Кричи – не кричи, а шум всё перебьёт. Нет. Как бы ни изменился, это был всё ещё тот самый Чонгук. Тэхён невольно отшатывается, страх хватает его ноги, тянет назад. Всего на шаг. И этого хватает, чтобы Чонгук понял – как бы ни изменился, перед ним тот самый Тэхён. Почувствовав жар на щеке, будто его только что ударили наотмашь, Чон заставляет себя развернуться, порвать короткую связь и покинуть уборную. В ушах звенит, будто он был подключён всё это время к аппарату жизнеобеспечения и только что умер. Он слышит своё имя за спиной, а может, ему просто чудится. Может, и Тэхён ему почудился. Чонгук был готов поверить во что угодно, кроме реальности. Яркий свет главного холла бил в глаза, вокруг роились разговоры, разговоры и смех, разговоры и звон бокалов, разговоры и ещё разговоры. Он старался не поднимать взгляд, иначе бы нарастающая тошнота переросла в рвоту. Стенки желудка покалывало и скручивало в узел. Вокруг – белый лист, смазанные лица, где людские, а где с картин – не разобрать, и все покрываются трещинами, сыпятся как штукатурка, оголяя все виды гнили, сочащиеся из стен. Чонгук не сразу чувствует боль на своих плечах. Его хватают крепко, и он поднимает глаза. Тэхён? Тело дёргается, как больное, судорожное, пока в нос не бьётся запах апельсинового дерева. Чимин. Он что-то говорит. — Мы можем уехать? Прямо сейчас, – просит Чонгук, сам себя не слыша. Не может сфокусировать взгляд ни на чём вокруг. Тогда Чимин смотрит ему за спину и сжимает пальцы сильнее. Из-за поворота сбитой сорокой вылетает Тэхён и мечется взглядом во залу. И к тому моменту, как находит, Чимин уже крепко прижимает к себе Чонгука, не позволяя тому повернуть голову и на сантиметр. — Жди меня в машине, – цедит он, обжигая губами раковину чужого уха, а взглядом жалит глаза Кима, чёрные, без бликов. Налитые злостью до краёв. Ох, как же ему не нравится это видеть. Чимин может себе представить. И в этот раз всё будет так, как он решит. Чонгук слушается. Уходит не оборачиваясь. А дуэль между Чимином и Тэхёном длится отнюдь не долго. Один в бессильной ярости, а второй этим вдоволь наслаждается. Губы даже трогает лёгкая улыбка. Пак качает головой, снисходительно отпуская его из плена своих глаз, в последний раз без слов давая понять: «Я тебя к нему не подпущу». Говорит не только взгляд, но и всё его нутро. Не в этот раз. Не снова. Подзывая охрану, Чимин покидает приём.

***

Тем временем, в Корее тоже веяло дождём. Или лучше сказать, неминуемой гибелью. Сегодня весна скорее напоминала осень – переменчивая, зараза, всё не угомонится. Небо тяжёлое, грозовое, и всё не льёт, только не даёт расслабиться и висит над темечком как дамоклов меч. А ветер беспокоит свежую листву и новенькие свитые в них гнёзда. Необъяснимо, но Юнги нравилось это состояние погоды. «Неминуемая беда». Хорошо звучит? Он любил терпкий запах предвкушения, витающий в воздухе, он заставлял его нутро замирать, как ничто не могло заставить. Сидишь, ждёшь чего-то, а оно всё не наступает, и время тянется, пока тебя, наконец, не отпускает. Похоже на приход. — Только не эту, – закатывает глаза Юнги. – Снова? А блюз можешь? — Издеваешься? В жизни блюз не играл, – скептически вскидывает бровь Хосок, но всё равно пробегается по клавишам в шустрой лёгкой мелодии. Импровизация. Юнги переваливается через его плечо как маленький любопытный ребёнок, но ему явно нравится звучание. И, отставив высокий бокал с белым полусладким на крышку рояля, он тянет руку, вмешиваясь в композицию несколькими слепыми ударами по нотам. Звучит как фальшивый, но узнаваемый буги-вуги мотив. — Вот так давай. И Хосок сделал, набирая мелодию перебором пальцев, постепенно ускоряясь и чувствуя, как его плечо одобрительно сжимают. И не в музыке дело – за эти три дня Чон понял, насколько Юнги на самом деле тактильный. Он пихал его в грудь, когда был недоволен, постоянно трепал за плечи, поддевал подбородок, лохматил волосы и тому прочее. Это могло утомлять, но почему-то было наоборот. Прошедшие три весенних дня стали небольшой порцией спокойствия. Их расследование пришлось отложить в ящик с двойным дном. На неопределённый срок. Больше зацепок не было, а выискивать новые сейчас – дело рискованное. И чёрт с ним, с Хосоком, но вот Юнги залечь не помешает. В конце концов, разве в первый раз? Торопиться нужно медленно. Обычно местом временного пребывания были дома незнакомых девушек, и совершенно неважно, насколько симпатичных – Юнги редко задерживался до ужина. Главное, чтобы его физиономия не засветилась в «Джексоне» и прочих подобных местах. А где ему быть в это время никакой разницы не имело. По крайней мере, до этого момента. Хосок не был похож на незнакомую симпатичную девушку, но в его доме было странно спокойно. Даже несмотря на то, что здесь нельзя было ходить обутым, курить и закидывать ноги на кофейный столик. Он впервые добровольно запер себя в доме с кем-то другим дольше, чем на сутки. Чон никогда не любил такое наглое внедрение на свою территорию, однако… Как же много в этом «однако». Юнги всё ещё был здесь, и Хосок позволял ему себя трогать, он делал ему сладкий кофе, поскольку вставал гораздо раньше, и если бы на этом всё ограничивалось. Однако. Какое-то время в комнате звучит только музыка, блюзовая импровизация, она и заводит, и расслабляет, но где-то замедляется и начинает напоминать беспорядочный ритм в поиске нужных нот. — Завтра я уеду, – звучит невзначай, между развалившейся мелодией, которую больше не продолжают. – Мы больше не встретимся, – Мин запивает слова вином. И тогда руки замирают на клавишах, позволяя мотиву распасться на атомы, и Хосок поворачивает к нему голову, но видит перед собой лишь чужую шею с ниспадающими на неё завитками волос. Кожа горячая, это можно понять даже не касаясь – от неё веет жаром и сладковатым запахом карамели. Настолько густой парфюм, что он следует за Юнги буквально по пятам. Больше не встретятся? Какой краткосрочный у них курорт. Стоит ли врать о том, что они оба были к этому готовы? Хосок не решился переспрашивать, чтобы случайно не услышать, что это всерьёз. Конечно, он понимал, что всерьёз, но зачем-то оттягивал момент. Вместо слов он поднялся и врезался в чужую шею лицом, перехватывая Юнги так, чтобы быстро и плавно посадить на крышку рояля. Даже умудрился не опрокинуть бокал. За всё это время они целовались не раз – оба слишком просто к этому относились. Секс не повод для знакомства, правда? Но сейчас, когда их губы сомкнулись, было в этом что-то другое, неузнаваемое. Никто из них не стремился это объяснять или переваривать, но оба отчётливо чувствовали. Никакого рвения и страсти, только долгое ленивое наслаждение, граничащее с нежностью. Правда Юнги этому продолжаться слишком долго не даёт и толкает чужую грудь ровно с такой силой, чтобы разорвать поцелуй. Он облизывается, толкает язык за щёку, с неким томным азартом во взгляде проникая в глаза Чона. Но тот лишь сильнее сжимает крышку инструмента по обе стороны, наученный чужими же повадками – не даёт сбежать. Юнги опирается на собственные руки, он разморен, не защищён, но при этом к себе близко не подпускает. Хосок – наоборот. Он медленно выдыхает носом, не пряча раздражения, и в то же время с ответным задором укалывает улыбкой щёку. Долго ещё эта игра будет продолжаться? Он отстраняется от рояля на несколько шагов и следит за парнем с расстояния. Завтра наступит быстрее, чем его ждёшь. Юнги понимает чужую мысль без слов и с бездумной усмешкой тянется к пуговицам на своей рубашке, которая даже ему не принадлежала. — Мы не довели дело до конца, – заключает Хосок, пока его взгляд падает от лица к расстёгнутым пуговицам. Ткань уже оголила небольшой шрам на солнечном сплетении, похожий на росчерк ножа. — У нас больше ничего нет. Из-за наших действий погибают люди, – Юнги почти мурлычет, будто флиртует, но не теми словами. «Из-за наших действий погибают люди» - неплохая отмазка. Причина, конечно, но не главная. Ещё один шаг вперёд – и под удар попадут оба, а он уже дал себе обещание. Никаких жертв. Юнги хорошо знаком с настоящей угрозой. — Ты недоговариваешь мне, Мин, – спокойно заключает Хосок. Это не догадки, он уверен. — Не договариваешь снова. — Хочешь урвать кусочек напоследок – действуй молча, – выплёвывает Юнги, снимая с себя неудобно распахнутую рубашку. Он всегда плохо скрывал своё нетерпение, и теперь оно выливалось в раздражении. Признаться честно, если бы не лёгкий наркотик, от которого у него были так расширены зрачки, опущены плечи и слегка кружилась голова, всё было бы иначе. Не будь этого короткого повода расслабиться, он бы и дальше не подпускал Хосока к себе. Вот так это работает. Независимость хотел свою высказать, а в итоге начал вести себя как школьница на выпускном вечере, хотя сам же говорил – секс не говорит о чувствах. Допрыгался и тем самым только больше свою зависимость обнаружил. Глупо, Мин Юнги. Хосок ведётся безукоризненно. Смешно то, что он понимает, что ведётся. Да, он хочет. Но этот мыльный, и в то же время насыщенный аппетитом взгляд, направленный на него, злил. Почему? Да потому что фальшивый. Он взял лицо Юнги в ладонь, сжав подбородок, и вместо очередного поцелуя озвучил тихое и сухое: — Без этого не обойтись было? – глядя в глаза, изучая мягкие черты лица. Слишком мягкие для такого характера и образа жизни. — Ещё поучать меня начни. Мне же этого так не хватало, – тянет Мин, открыто насмехаясь, прекрасно понимает сразу, о чём речь. Наркотики – далеко не самая большая его проблема в жизни. Да и никто другой никогда не относился к этому как к проблеме. — Молчал бы, – прямо перед тем, как врезаться в чужие, громко смеющиеся губы, смять их, вымещая злость, и получить точно такой же порыв в ответ. — Смирись, Чон Хосок, – в коротком перерыве от поцелуя, – я отрицательный персонаж. Хосок осознаёт это настолько же чётко, насколько и раньше, только верить теперь не хочется. И от того, как долго продлится его очарование этим человеком, зависит его дальнейшее существование. Он никогда не делал так раньше, но сейчас отбросил назойливую мысль вглубь сознания и продолжил раздевать Юнги. Его тело было крепким, несмотря на всю его гибкость, оно не было как у подростка – так казалось, пока он был в одежде, но сейчас… Чон почти уложил его на глянцевую поверхность, сжимая чёткую талию и покрываясь мурашками от того, как она изогнулась в руках. Мин выдыхает, кусая губу, будто хочет сдержаться от звуков. Ненормально это – реагировать как девственница. Будто не он ещё неделю назад мог потрахаться с четырьмя девушками в один день. Но Хосок продолжает трогать его, вдавливая в рояль, целуя кожу на его сухой карамельной шее, зачем-то ласкает её и всё это на какую-то секунду даже перестаёт казаться страстным. Но в момент его кусают, прямо у кадыка, оттягивая кожу так, чтобы наверняка остался след, и это заставляет Юнги вывернуться почти колесом, стиснув рубашку на чужой груди. Он притягивает его ближе к себе. Ближе к своему чувствительному месту. Что ты, блять, творишь? Вместо какого-либо сопротивления, он зарывается пальцами Хосоку в волосы, неожиданно мягко сжимает пряди, собрав в горсть. И стараясь не думать о том, какие они каштаново-алые, сдавленно выдыхает, опустив подбородок и поджав губы, как и плечи. Вся эйфория куда-то разом улетучилась. Нужно было принять больше. Но как только Чон придавил его грудь к крышке, заставляя не двигаться, и яростнее впился губами в шею, Юнги понял – хорошо, что он не принял больше. Ему нравилось чувствовать это. Хотя бы на один грёбаный вечер. Он, наконец, разомкнул губы, густо выдыхая чужое имя, и тогда Хосок потерял терпение, рывком врезавшись в несчастный инструмент. Пустой бокал со звоном прокатился по нему и загремел по клавишам, но на него уже никто не обратил внимания. Чон будто продолжал мучить обоих только ради этого момента. Он подтянул к себе Юнги рывком, скользнув языком по укусу на шее, оставив широкий влажный след. Но спустя мгновение его планы нарушили, притянули обратно к губам, и он тяжело замычал. Новый поцелуй был раскалённым, губы обоих широко открыты, они дико, но в то же время мягко углубляли его, старательно вылизывая влажные стенки. Это было бездумно, в тягучем желании и наслаждении, и его уже было не остановить. Ладони Хосока жадно мяли чужое бледное тело в каком-то призрачном желании присвоить, изучить каждый шрам, обрисовывая их подушечками пальцев и сжимая кожу сильнее, когда Чон теряет шрамам счёт. Он отрывается, языком медленно собирая со своих губ остатки слюны, и Юнги смотрит на него снизу вверх, зацелованный, распаренный, каким Хосок его никогда не видел. Он неприятно усмехнулся своим мыслям. Как много человек видели его таким? Но Мин, будто прочитав его мысли, хватает за ворот рубашки и тянет на себя, пресекая любые попытки думать не о том. И Хосок тонет в запахе карамели, как в патоке, из которой, как ему кажется, на самом деле состоит Юнги. Он сладкий, и ещё никого не приходилось так часто и долго целовать. Его рубашку быстро, без единой запинки расстёгивают и сдирают с плеч. Вот он – плюс воровских рук? Без штанов оставит, и не заметишь. Чужие руки скользят по смуглому телу, и Чон пользуется его увлечённостью, запуская руку в смоляные кудри, перебирая и, наконец, собирая в кулак, чтобы грубовато поднять голову. Юнги открыто стонет. — Блять, какой же ты подлец, – через надрывные слова наслаждение выливается само, несдержанное, горячее. — Ты мне льстишь, – Хосок заражается наглой улыбкой, наблюдая за чужими мучениями и по-прежнему не давая шевельнуться. При этом он уверен – если бы Мин хотел, он бы без труда вырвался. И то, что он сам позволяет, более того – просит, – заводит ещё больше. Становится тесно в собственной одежде, хотя рубашка держится на одних локтях. Юнги никогда не был в такой позиции, и это даже иронично, ведь чёрта с два он бы кому-то доверился. Но на прикосновения Чона тело реагирует само – тот не принуждает, не требует, но получает. Не торопится, хотя сильно хочет, и это для Мина точно так же странно. Его никогда не баловали прелюдией, да и он, будем честны, заморачивался не всегда. Но теперь чувствовал себя как расплавленный на ложке сахар, разве что, не такой же податливый. Теперь терпение кончается у него, и он зажимает щёки Чона пальцами, обращая к себе, насколько бы неудобно было делать это с зажатыми в кулак волосами. Но он порывисто шипит: — Ну же. Я хочу тебя. Чужое тело под его руками тут же прошибает разряд тока, и Хосок усмехается, будто не его только что дёрнуло от такого высказывания. Он убирает руки, и Юнги только сейчас чувствует себя голым. — Что ты, блять… — Бельё, – короткая просьба, граничащая с приказом. Он так же быстро, со свистом, вытягивает из брюк кожаный ремень, и только теперь Мин включается. Подгибает ноги, ловко избавляясь от боксеров – последнего, что на нём было, помимо двух крупных колец. Однако, вопреки всем ожиданиям, Хосок не опускает взгляд вниз – упёрто смотрит в глаза, но его зрачки кипят, как раскалённый свинец, и это прожигает в черепе дыру. Юнги ничего не успевает понять, но он снова близко, и его ладонь, ласково оглаживающая кожу, снова рывком давит на грудную клетку, припечатывая к роялю. Он обхватывает губами свой средний палец и скользит им в рот, густо смачивая слюной. — Постарайся прямо сейчас быть таким же громким, как обычно, – снова нихера не просьба. — Да пошёл ты. По комнате разносится чертовски громкий стон, прежде чем Юнги успевает захлопнуть себе рот. Хосок хватает его за щиколотку и закидывает ногу на своё плечо, нависает, пока его пальцы окружают влагой чувствительное колечко мышц. Он ласкает бережно и в то же время чувствительно, но потом вводит палец ровно на одну фалангу внутрь, не давая подготовиться морально. Мин втягивает живот, сжимая ногу в колене так, что чужое плечо оказывается в тисках. Он напрягает всё своё тело, и Хосок шипит, скользя пальцем глубже и останавливаясь. — Расслабься. — Завались, – незамедлительно и протяжно вылетает в ответ. И тогда Чон наклоняется ближе, нежно целуя чужую шею, от чего у Юнги перехватывает дыхание, а спина покрывается мурашками. Он прокладывает губами влажную дорожку из поцелуев от шеи к плечу и слушает чужое растерянное дыхание в ладонь, улыбаясь. И как только чужое тело немного расслабляется, снова начинает движение внутри. Мин реагирует на растяжку даже ярче, чем можно было бы предположить – он извивается и запрокидывает голову, подставляясь под успокаивающие поцелуи. Стоит добавить второй палец и больше слюны – и он стонет уже в открытую, убирая руку от лица. И вместо этого обеими впивается в чужие плечо и грудь, царапая короткими ногтями. Кожу щекочет шёлковая ткань рубашки, спадающая с рук Чона, и, блять, что-то в этом есть. Он наполовину всё ещё одет, и Юнги никогда не думал, что его будет это так возбуждать – обычно он не раздевается первым. И это ещё один бесценный принцип, который сегодня превращается в груду пыли. Только Чон им открыто наслаждается, насколько бы беспринципным и податливым он сейчас ни был – что совершенно отличалось от него обычного. Хосок бесконечно целовал, будто выискивал новые эрогенные зоны, и с его растущим желанием мягкие движения рукой быстро превратились в толчки, заставляя Юнги извиваться змеёй всем своим молочным телом. — Я тебя ненавижу, – выдыхал он без злости, явно подразумевая под этими словами то, как ему сейчас хорошо, и Хосок понимал без расшифровки. — Это взаимно. И он имел ввиду то же самое, что рассказывало ему вьющееся в руках тело. По груди ощутимо шибанул чужой кулак, и тогда Чон в отместку завёл пальцы по самое основание, ударившись о стенки, и, судя по реакции, это то, что было нужно. Стоило руке покинуть нутро, Юнги дёрнулся, прикусывая губу, распахнул глаза, будто опомнившись от сладкого сна. Но ему не дали даже головы поднять, накрывая поцелуями, придавливая собой. Они в который раз делят воздух на двоих, но теперь только этого становится мало. Хосок нетерпеливо трётся грубой тканью о его ещё влажные ягодицы, и Мин использует обе руки, чтобы быстро расстегнуть его брюки, будто проворачивал это сто раз. На самом деле блефует. Но заводит ладони за его спину, толкает к себе, мстительно сжав задницу, и незамедлительно получает ответ. Хосок медленно пускает волну нижней частью тела, имитируя первый толчок, но долго себя испытывать не получается, особенно после выразительного ругательства со стороны. Он крепко хватает чужие ноги, фиксируя, и входит внутрь одним издевательски медленным, плавным движением, глухо выдыхая, стараясь не причинить боли, хоть этого и не избежать. По телу разливается густая лава, свинцом оседая в животе тяжестью, которая вынуждает свернуться пополам. Но оба держатся. Юнги замирает, раскрывая губы в беззвучном, но даже так громком стоне, каждой клеточкой тела ощущая в себе эту заполненность. Всё ещё немного болезненно, но уже тянет приятно настолько, что он обхватывает рукой собственный член. Кажется, эта пауза длится вечность, на самом же деле Хосок начинает двигаться буквально сразу, растягивая удовольствие медленным, но чувственным темпом. Буквально с головой зарывается в чужую шею и там давится запахом карамели, сжимая бёдра и подтаскивая к себе ближе, дабы каждое движение ощущалось отчётливее. — Блять, Чон, – в конце концов судорожно выталкивает из себя Юнги, и с его придыханием это звучит так по-блядски, в самое ухо. Хосок искренне понимает, что лучше бы его ни о чём не просил, к чёртовой матери. Через секунду чувствует, как его волосы крепко хватают, вжимая в свою шею, будто это единственное ёбаное спасение в этом мире, правда, для самого Чона это скорее Голгофа, потому что ему напрочь срывает крышу. По комнате фейерверком разлетаются звуки мокрых шлепков, с брызгами стонов и ругательств. Рояль раскачивается на неуверенных ножках, но никто не заботится о его сохранности. Равно так же остался незамеченным далёкий раскат грома. Ветер со злости, порывом собрал длинную белую занавеску, закидывая на диван. Фоном зашелестел дождь. Казалось бы, с окном нараспашку должно быть холодно, но обоим было до страшного жарко. Юнги плавился под Хосоком, потеряв бдительность, когда боль в теле ушла, уступив место яркому наслаждению. В моменте ему даже казалось, что он не испытывал ничего лучше. Чон был в меру грубым, брал его с оттяжкой, погружая в возбуждение глубже и глубже. Мин видел, как он закусил губу, и у его виска выступила вена. Юнги протянул руку, чтобы убрать волосы с его лба, это произошло в секунду, и, беспорядочно трогая чужое взмокшее лицо, он продолжал стонать. Тогда его ладонь неожиданно, почти заботливо перехватили, и покинули тело, повторяя тот же контраст ощущений, из-за которого голова шла кругом. — Сука, я тебе что, резиновая кукла? Хосок стащил его с рояля, полностью удерживая в своих руках, и развернул к себе спиной, снова толкая на крышку и одним движением колена раздвигая ноги. — Резиновые куклы столько не болтают. Он сжал зубами чужой загривок, на что Юнги громко взрыкнул, попытавшись дёрнуться, но был впечатан обратно. Новый толчок был резким и глубоким, темп возрос, так что теперь из головы посыпались все мысли о сопротивлении. Под руками не было ничего, кроме скользкой поверхность рояля, и если бы не железная хватка на его талии, Мин бы сошёл с ума. Хосок покрывал поцелуями его спину, вдалбливая в рояль так, что зазвучали потревоженные клавиши с другой стороны. Какая-то дикая симфония ударов клавиш и частых шлепков влажных тел друг о друга вперемешку с блядскими стонами и взаимными оскорблениями. Они потеряли счёт времени, выжимая друг из друга все соки до последней капли, будто после этого вечера ни от одного, ни от второго, ничего не должно остаться. Только воспоминания о том, как они ели друг друга. Юнги просыпается, когда за окном уже совсем темно. Он даже не хочет представлять, как выглядит сейчас, но напольное зеркало у шкафа в спальне являет ему всю истину. Из одежды на нём по-прежнему лишь два крупных кольца на протянутой к волосам руке, кудри в красивом беспорядке, а кожа в полутьме почти светится, отражая свет луны. Мин похож на догорающую свечу, от фитиля которой струится чёрный дым и уходит через открытый балкон. Тело, несмотря на мелкую дрожь, не сопротивляется, но и то лишь из-за выработанной годами привычки действовать даже при сильном наркотическом угаре. Как автопилот. Солнце ещё даже не думает подниматься из своей спячки, но птицы уже по какой-то хер поют высоко в кронах. На одной и той же ноте, в одном и том же мотиве. Это всегда сводило с ума. Но в данный момент вызывало ещё и желание курить. Поэтому Юнги без задней мысли тянется к тумбочке с правой стороны, где абсолютно всегда лежит его пачка, но вместо этого задевает что-то живое. Отдёргивает руку. Замирает всего на мгновение. Застарелые, уже покрывшиеся ржавчиной рефлексы унять будет очень сложно. Однако, приходит в себя Юнги быстро, прогоняя остатки сна. Рядом всего лишь крутится Хосок, уснувший так крепко, как не спит, наверное, ни один хороший полицейский. Рядом с ним едва ли не один из самых разыскиваемых людей в Корее, который хранит оружие даже в стаканчике с зубной щеткой, а он готов потерять рядом с ним всю свою бдительность. Мин усмехается. Если подумать, в самом деле, мог бы он так просто навредить Чону, если бы захотел? Вся его протестующая душа, даже в любви нашедшая икону бунта, будет топить за то, что он может причинить вред абсолютно любому, кто встанет у него на пути. Как же сильно заблуждалась его бунтарская натура. Сигареты находятся в кармане его рубашки, которую он оставил на вешалке ещё три дня назад. Там же он натыкается на свёрнутый флаер отеля «Amadio». Зацепка, о которой мог догадаться только он, и которая ничего не сказала бы Хосоку. Пусть так и остаётся. Курить хотелось по-прежнему страшно, но он выходит на балкон, потому что какого-то чёрта его начало волновать правило «не курить в доме». На свежем воздухе хорошо, едва ли холодно для его жаркого характера, но Юнги всё равно обхватывает себя руками, чувствуя на них рой приятных мурашек и, наконец, затягиваясь. Сырость после дождя мешается с запахом табака, напоминая о чём-то неконкретном. Что с ним случилось? Встал с кровати только ради того, чтобы покурить, хотя обычно заставлял вставать других уйти подальше от жгучего дыма. Это твоя бунтарская жизнь, Юнги? Он смеётся снова, наполняя лёгкие. Потому что это правда смешно. То, что такой, как он, пытается сделать вид, что умеет жить жизнью нормального человека. Будто не он начинает скандал, если чувствует хоть крошечный намёк на сближение от одноразовых партнёров. Не он, который питается нормально раз в неделю тем, что попало под руку и потом встречается с унитазом, потому что его желудок встаёт от нагрузки. Не он путает день с ночью, иногда по нескольку часов пытаясь вспомнить, что было сутки назад. И не он, в конце концов, торчит месяцами в мастерской как умалишённый, потому что ничто его не отвлекает от собственных чёрных, как копоть, мыслей так, как работа. Закончить какого-нибудь очередного Вермеера или Купку, чтобы провернуть ещё одно дело, а потом пропасть из страны на добрых пол года, улететь в Испанию или Ботсвану, пропасть, что не то что полиция, была бы у него мать – и та бы не нашла. Он никогда не доказывал никому, что может быть другим. Даже себе. Лишь всегда твердил, что живёт так свободно, как хочет сам. И никто не вправе запретить ему жить так плохо, как он хочет. Но если капнуть чуть глубже, то умеет ли он жить иначе? Не под белым парусом, играя со штормом в судьбу и призывая ангелов-хранителей оценить красоту игры. Но сама мысль о том, чтобы заиметь твердыню под ногами, навевала панику. Говорят, чтобы открыть новые океаны, нужно не побояться расстаться с берегом. У Юнги же было в корне наоборот. Он боялся осесть и больше никогда не выйти в море. Трёхдневная иллюзия. Как только поднимется солнце, он уедет, может, даже Чона не предупредит, и всё вернётся на круги своя. Не бери с собой ничего. Никогда. Но это был… Хороший перформанс.

***

много лет назад

Они познакомились случайно. Но случайная встреча – самая неслучайная вещь на свете. Ты никогда не знаешь, чем она обернётся для тебя. Яркие переживания, которые ты будешь бояться забыть, как и то, что захочется выбросить из головы как можно скорее – одинаково вероятно. Однако счастье шрамов не оставляет. Дождливый день, такой же, как и все предыдущие. Лето, грозы, и ни дуновения, пока не ливанёт, а там уже спасайся кто может. Детей, до этого ловивших сачками красных стрекоз, впрочем, ничего не пугало, даже агрессивные всполохи на тучном небе. Дети, на самом деле, куда бесстрашнее взрослых. Они всегда идут туда, где страшно. Две девушки прятались на автобусной остановке. Похоже, возвращались из школы и не успели дойти до круглосуточного продуктового. Одна из них была слишком коротко стрижена и похожа на японку, в руках – кофейный стаканчик и учебник по музыке. Вторая была рослая, с оторванной лямкой на рюкзаке и двумя промокшими косами. Не повезло. Женщина в спешке снимала бельё с верёвок, хотя было уже однозначно поздно. Ливень застал врасплох. Тэхён тоже попал в эту ловушку. Они были здесь с семьёй всего-то несколько дней, только чтобы посмотреть теперь пустующий дом. А он уже успел понять, что в Инчхоне очень дождливо. Интересно, почему? Теперь он застрял на пороге с пакетом продуктов. Большинство магазинов в округе было уже с опущенными жалюзи. Воскресенье. Но всего один цветочный оказался ещё открыт, и Тэхён решил купить несколько ирисов для мамы, а иначе, может, он успел бы дойти до дома. В конце концов, здесь совсем недалеко. В какой-то момент он взял двумя пальцами маленькую подвеску песочных часов, назойливо болтавшуюся на своей шее, и перевернул. Если у дождя будет всего одна минута, он закончится? В мыслях поплыл неторопливый отсчёт, но по его исходу ничего не произошло. Продолжало лить. Что ж, похоже, погода находится вне времени. Торчать на крыльце закрывающегося магазина, в конце концов, стало слишком нудно, поэтому Тэхён решил спрятать ирисы под спортивную куртку, чтобы сберечь бутоны, а сам шагнул под ливень. Над головой бабахнул гром, и он невольно пригнулся, как от пушечного выстрела. Девчонки на остановке взвизгнули, но под дождь выйти так и не решились. Одежда и волосы начали быстро намокать. Лицо обдало приятной прохладой и лёгким летним ветром. Идиотский дождь. Уж лучше жариться на пекле. Тэхён остановился, когда под ногой образовался всплеск, и понял, что наступил прямо в лужу. Тротуар был слишком узким, чтобы хоть как-то её обойти. Чёрно-белые кеды были мокрыми насквозь. В голове засело такое глубокое негодование, что сначала он даже не заметил крик. Кто-то кричал за его спиной. Или ему показалось? Шум ливня перекрывал связь с миром. Он постоял секунду, прислушавшись. Да нет же, это… Быстрее, чем осознание произошедшего, до него дошла боль в пояснице и ноге, а потом он свалился на мокрый асфальт, сбитый будто самим ураганом. Ирисы врассыпную окропили землю яркими фиолетовыми пятнами, а про пакет Тэхён и думать забыл. Сразу же решаясь вскочить и схватиться за резко заболевшую лодыжку, он поплатился за это крепким ударом в самый лоб и ничком упал обратно, прикладываясь затылком. Над ухом от удара звякнул велосипедный звонок, а перед глазами засвербели белые полоски. Больше встать он не пытался. Прошло около двадцати секунд если не тишины, то беспробудного шума ливня уже без каких-либо голосов. По лицу Тэхёна струями лилась дождевая вода, и он отчётливо чувствовал каждую каплю. Тогда ему показалось, что он тонет. И волны несут его далеко-далеко. Куда-то за горизонт…а там и Италия. И их дом с зелёной дверью и красным звонком. И Бобо. И… — Эй. Италия, красный звонок и спаниель пропали разом, и теперь в голове было черным черно. Дождь продолжал игольными тычками пронизывать его лицо. Кто-то рядом подал голос снова, окончательно включая его прибитое сознание: — Ты не убился? Аккуратнее надо быть. Когда Тэхён от возмущения распахивает глаза, то видит, как незнакомый мальчишка, мокрый до нитки, оттаскивает от него свой велосипед и ставит на подножку. Похоже, ему повезло приложиться лбом именно об руль. Чёрная ветровка, которая была на тощей фигуре, тоже давно вымокла, но рюкзак на плечах ещё держался. Что-то в нём было такое. Одинокое. Будто отбившаяся от ливня капля, упавшая среди ясного неба. — Аккуратнее? Mi stai dicendo questo?! – повышает голос Тэхён, подбирая слова так, чтобы не пришлось заменять итальянским, но с пылу не выходит. Он встаёт на локтях прежде, чем мальчишка с рюкзаком протягивает ему руку, но помощь всё же принимает. И сразу понимает, что парень перед ним очень лёгкий. Велосипедист хмурится от его слов. То ли от акцента, то ли от крика, и убирает мокрые волосы с лица. — Я же кричал. «С дороги!». У меня цепь слетела. Ты что, чудик?! Пугаясь ответного напада, Тэхён даже не сразу замечает, как ноет его нога, стоит встать. Он подгибает её, продолжая держаться за чужую руку, и как бы велосипедисту не хотелось её отнять – это было видно по лицу, – он продолжал держать. И при этом смотрел на Тэхёна так, будто про чудика вообще не шутил. А сам то что? Под дождём на велике шпарит?! Придурошный! — Не пялься так. Это жутко, inteso? — Как тебя зовут? – вопрос звучит незамедлительно и так внезапно, что можно и своё собственное имя забыть. — Я Ким Тэхён, – может, всего каплю недружелюбно. — Я тебя не видел здесь раньше. Ким Тэхён. И снова этот взгляд, будто в чёрных бусинах напротив сошлась вся вселенная и стала обращена прямо на Тэхёна. Руку захотелось отобрать, но в итоге он только крепче её сжал, и тогда незнакомец поморщился и отвёл взгляд. Теперь Тэхён заметил и то, что колени мальчишки пониже края длинных шорт были содраны почти до крови, похоже, то же было и с ладонями. — Придурок. Сказал бы, что больно, – хмыкнул он, отдёргивая руку, будто ссадины были у него самого. Эхом по небу прокатился ещё один удар грома, но теперь это было далеко, ведь дождь тоже стихал, уходя вослед. Продолжала сеять лишь тихая тяжёлая морось, отзываясь на древесной листве и железных поручнях придорожной ограды. Хотя небо всё ещё оставалось тёмным. — Я не придурок. Я Чонгук. Чонгук прячет руки, опуская на них взгляд, будто заметил ссадины только что, и вместе с осознанием до него дошла и боль. Он что, застеснялся прямо сейчас? Тэхён не мог поверить. Ещё секунду назад он казался твёрдым, как камень. От интереса он подался немного ближе. Что дальше? На мокром асфальте остаётся пакет из магазина. Там паровые булочки, сырный соус, китайская капуста для салата, который запланировала мама, ещё другие овощи, панировочные сухари, сливки и кофе… Тэхён был очень голоден. Ирисы, сиротливые и промокшие, ютились в его руках, немного опустив головы в поредевшем букете. Чонгук помог ему собрать его заново, и сейчас они вместе сидели на крыльце закрытого на выходной зоомагазина. Тэхён, Чонгук и ирисы. — Почему ты в дождь на этом? Велосипеде? — А ты почему в дождь и пешком? Они друг на друга не смотрят, и слова, которые они роняют, похожи на капе́ль с листвы. Это незамысловатая мелодия. Просто льётся и всё, сама собой, непринуждённо. Тэхён не помнит, что разговаривал так прежде с кем-то. Всего парой слов, но какими ёмкими. Оба глядят в прозрачную лужу, расстелившуюся под ногами. В какой-то момент кажется, что они очень похожи. — Наверное, каждый из нас по-своему странный, – заключает Тэхён, задумчиво накручивая смолистую влажную прядь на палец. Чонгук долго смотрит на этот жест. Он вообще много куда смотрит, и при этом абсолютно молча, будто может прочитать всю суть объекта. Интересно, что он прочитал по его пряди. А потом Чонгук поднял лицо вверх одним вольным движением головы, вбирая запах летнего ливня во всю грудь так жадно, что та, казалось, может лопнуть. Даже Тэхён почти почувствовал это желание оказаться под дождём ещё раз. И сам не заметил, как заразился, подняв голову к закатному небу и готовый утонуть в алых лучах. Лицо облил свежий воздух, проникая в каждую пору его кожи. Дышалось совсем иначе. Казалось, он мог взлететь, если очень захочется. Теперь он понял вот что – Чонгук, в отличие от него самого, оказался под дождём совсем не случайно. — Слушай, Ким Тэхён. Во второй раз Чонгук вырывает его из сладких грёз, в которые сам же и погрузил. Тэхён смотрит на него, но пауза длится очень долго. Чонгук смотрит на полыхающий у горизонта закат, и так смотрит, будто просит задержаться ещё на немного. — Я провожу тебя до дома, ладно? И мне тоже уже пора. — Почему? – Тэхён искренне не понимает такой перемены, но Чонгук уже встаёт и берёт свой велосипед, захлопывая подножку. — Я боюсь темноты. — Нет, не это. Почему проводишь? — Потому что твоя нога ещё болит. Садись. Всё происходит быстро. Тэхён оказывает на велосипеде как на коне, свесив раненую ногу ниже педали, а Чонгук держит руль и с натугой катит его вперёд. Ехать им приходится под горку. Пакет с промокшими продуктами было решено положить на багажник, а ирисы Тэ так и держал в руках, на всякий случай крепче, чем нужно. В одном из высоких деревьев, похожем на свечку, запела кукушка. Ровно одиннадцать раз. Тэхён присмотрелся, но птицу так и не разглядел. Зато на улице начало появляться больше людей. Гроза миновала, и все снова выходили из своих укрытый, открывали окна и двери. Когда долго идут дожди, начинаешь сильнее ценить солнце. Так же и наоборот. В Италии очень редко шли такие дожди, но сегодня ему даже понравилось? — Ты странно говоришь, – заметил Чонгук. — Не странно. Это называется акцент. Inteso? Я из Италии. — Ты родился там? В Италии. — Нет. Очень долго там жил. Мы переехали, когда я был меньше, чем ты. — Младше. Это называется «младше». Тэхён нахмурился на поправку, но только неопределённо кивнул сам себе. Младше. Ему не нравилось, когда его знание корейского высмеивали, но Чонгук не смеялся, он спокойно поправлял. — А куда мы едем? Чонгук невозмутимо ответил: — К тебе домой. — Я даже не сказал тебе, где живу. Чонгук остановился. Шмыгнул носом. А Тэхён громко рассмеялся, обращая на себя его полный непонимания взгляд. — И ты меня назвал чудным? Ладно, не смотри так! Я скажу тебе, così sia. И Тэхён, вжившись в роль принцессы на железном коне и выполняя театральный взмах рукой, диктует свой адрес. Пауза снова длится некоторое время, а потом Чонгук просто продолжает катить его в ту же сторону. — Ладно, ваше высочество. Его игра была подхвачена настолько незаметно и правдоподобно, что Ким даже замолчал. А потом прозвучал ещё один вопрос: — Ты был в Италии? — Нет. Я никогда не покидал дом. — Чтобы быть в Италии, не обязательно покидать дом, – улыбнулся Тэхён, хотя высказывание нового знакомого показалось ему грустным. Чонгук задумывается, а он продолжает: — Там очень любят кофе. — Вроде капучино? — Вроде капучино. Или эспрессо con-panna, это кофе с шапкой из взбитых сливок, – Тэхён закрывает глаза и смакует слова на языке. – Мой папа настоящий кофейный сомелье. А твой? В Корее тоже любят кофе, кажется. Чонгук почему-то не отвечает сразу, несколько секунд думает и замедляется, велосипед почти тормозит. Будто такой простой вопрос мог застать его врасплох. Но он всё-таки отвечает: — Я не знаю. Теперь молчит Тэхён. Как можно не знать, любит ли твой папа кофе? Иногда Тэхёну стоит лишь открыть глаза утром, как он чувствует этот густой аромат, эпицентр которого, конечно, кухня. И маленькая папина чашка. Было сложно представить, что могло быть иначе. — Что это за цветы? — Это ирисы. — Ты любишь ирисы? — Нет. То есть, может быть. Но это для мамы, – Тэхён невольно пересчитал уцелевшие цветы. – Хотя она почти все цветы любит. — Тогда почему ты выбрал эти? Тэхён не знал, что ответить. Но представил реакцию матери. Наверное, она скажет: «Это же мои любимые! Но ведь не сезон, откуда ты их тогда достал?». А потом расплачется, потому что она всегда была очень чувствительной, и эти ирисы будут ещё долго украшать спальню. Может, так она сможет ненадолго отвлечься от всей этой истории с больницами. — Потому что ирисы ей ничто не заменит. Даже если она будет жить в кругу других цветов. Потом они ехали в тишине ещё какое-то время. До дома оставалось всего-то миновать мост. Но темнеть начинало быстрее, закат почти пропал с горизонта, и облачное небо выглядело как пепелище. — Ты не очень любишь говорить, – добавил новую заметку Тэхён. — Я люблю слушать. И смотреть. — Что ты уже успел увидеть? — Тебя. Тэхён не сдержал короткий задорный смех. Это ведь и так было очевидно! Он стал накручивать на палец прядь у виска. — Ты часто трогаешь свою прядь. И пересчитываешь свои ирисы. Теперь у Тэхёна пропала улыбка. Это было пугающе, ведь Чонгук даже не смотрел в его сторону. Он рефлекторно отдёрнул руку от волос и впредь старался больше не поднимать её. Проснулся азарт, в котором уже не было никакого смысла. Если знаешь, что за тобой следят, перестаёшь вести себя как прежде. — Что ещё? – любопытство победило лёгкое смятение. — Ты не любишь дождь. И у тебя чёрные ногти. — Ещё, ещё, ещё. — Не ёрзай так, мне ведь неудобно. Ладно, ты любишь следить за временем. — А это ты как понял? Ведьма! — Я не ведьма, просто хочу стать художником. — Потому что любишь смотреть? — Да. Ненадолго задумавшись, Тэхён начал перебирать маленькие песочные часы на своей шее, догадавшись, что Чонгук увидел именно их. — Вообще-то, эти часы не для того, чтобы следить за временем. — Тогда для чего они? — Я расскажу тебе в следующий раз. Pazienza. Солнце совсем перестало выглядывать с неба, оставив после себя лишь кровавый шлейф, медленно перетекающий в черноту. Тогда Тэхён вспомнил чужие слова, и интерес вылился через вполне конкретный вопрос. — Почему ты боишься темноты? Глупый, наверное, вопрос. Вообще несуразный. Никто на памяти Тэхёна никогда не признавался в том, что боится темноты. Кроме Чонгука. Почему-то ему задать совершенно глупый и несуразный вопрос оказалось проще, чем остальным. Но он так и не ответил. И остаток пути они провели в молчании. А потом из сумерек показались огни его дома. Такая привычка у его семьи – всегда везде включать свет. Тэхёну она не нравилась. Он любил так, как сейчас. — Мы приехали, Чонгук. Дальше я сам. Тэхён спустился с велосипеда, забрал свой пакет, и Чонгук не стал ему препятствовать. Лишь наблюдал за его ногой, но боль в ней уже утихла. Он остался на тёмной стороне дороги и смотрел на его дом, на горящие окна и веранду. Его глаза вдруг перестали быть непроглядно тёмными – они отражали в себе каждый огонёк домашней лампы. А потом он неожиданно сказал это, выводя Тэхёна из задумчивости в третий раз: — Я боюсь темноты, потому что внутри неё ты всегда остаёшься один. Так же неожиданно оторвал взгляд от окон и развернулся в обратную сторону, настраивая на велосипеде тусклый фонарь – похоже, это его единственное оружие против сумрака. Очень отважно. — Звучит мрачно, – крикнул ему Тэхён в спину. Было бы лучше, если это он проводил Чонгука, а не наоборот. — Я просто ответил на твой вопрос. Пока, Ким Тэхён. Он уехал, не задерживаясь ни на секунду. Маленький бессильный огонёк был всё дальше и дальше, пока не исчез у моста, смешиваясь с быстро наступившей ночью. И всё равно Тэхёну казалось, что он до сих пор видит его. А даже если не видит, то знает – он где-то там, далеко. Единственное пятнышко света. В груди задрожало что-то, похожее на тронутую струну. Последние слова Чонгука привели его к осознанию таких вещей, о которых он раньше никогда не задумывался. — Пока, Чонгук, – сказал он в никуда. – Надеюсь, мы встретимся снова.

***

наше время

В раковине монотонно шумит вода, разбиваясь о керамические бортики. На шум того самого ливня и близко не похоже, но всё лучше, чем тишина. Теперь она не давила, а медленно убивала, как убивает угарный газ. Душила липкой густой паутиной как крошечную муху, забивалась в ноздри и сковывала губы. Чонгук не выходил из ванны уже несколько часов. Даже Чимин по ту сторону двери не мог дозваться. И это начинало его злить, но на это было впервые за долгое время плевать. Пусть злится, пусть колотит в дверь, пусть потом даже наорёт на него. Какая к чёрту разница? Мир, казалось, только развернувшийся перед ним безграничным неизученным полотном, снова слипся до размеров спичечного коробка, совершенно пустого внутри. Тряси, не тряси – услышишь только тишину. Насколько же хрупким оказался этот каркас, на который он возлагал все свои надежды? Он треснул и рассыпался как карточный дом из-за появления всего одного человека. Так сидишь и думаешь, какой же ты на самом деле сильный, хвалишь себя почём зря, а потом происходит что-то такое, что открывает твои пьяные тяжёлые веки. Ким Тэхён. Ты ведь не был очередным сном, правда? Чонгук очень хотел бы верить в обратное, вот только это невозможно. Он бы никогда не смог представить его таким взрослым. Совершенно другим. Тэхён до сих пор существовал лишь в воспоминаниях. А там он не менялся. И каждый раз неизменно всё сводилось к тому, что он ушёл. И невозможно было бы себе представить их новую встречу, которая не будет являться искристыми копиями воспоминаний. Тогда почему, чего ради Чонгука потянуло к нему? К человеку, с кем представить встречу уже нереально. Он был уверен, что возненавидел его. Но всего на одно крошечное мгновение Чон вернулся в день их первой встречи, и его подтолкнуло как ветром в спину. Это фантомная слабость. На самом деле он до сих пор не может смириться с тем, что видел. Уже глубокая ночь, но тело трясло так, будто он всё ещё стоял там, в уборной с резким запахом дорогой свежести, шестью раковинами и всего одной рабочей, с бежевой плиткой на полу, прямо перед Тэхёном. «Ты знал, что он будет там?» – спросил Чонгук у Пака на пороге их номера. Единственное, что он сказал ему за час дороги до отеля. Ответа так и не услышал. Ким Тэхён. А встреча с тобой совсем как впервые. Случайная. Только не было ни велосипеда, ни дождя, а столкновение такое же болезненное. У них всегда так было, по-глупому, всегда случайно и никогда обдумано. Челюсть подрагивает, губы растягиваются в тревожной невольной улыбке, оголяя сжатые зубы, а потом неизбежно кривятся снова, от горечи, заполнившей рот и лёгкие. Чонгук опускает голову ниже, зарываясь пальцами обеих рук в свои волосы, и чувствует, как сотрясаются его лопатки. Он помнит всё, как будто это было только вчера, если не час назад. Какой-то бесконечный круг, чёртово колесо, неизбежно несущееся к бездне. Проблема в том, что он встречался с ним впервые уже не первый раз. Так происходит, когда ты застреваешь. Чонгук тоже застрял где-то там, в лете, много времени назад, и проживал его уже добрую сотню, если не тысячу раз. А может, он сошёл с ума и в действительности ничего этого и не было? Лучше бы и не было. Слишком много факторов, подтверждающих реальность происходящего. Не от них ли Чонгук пытался бежать все эти года? Тогда был ливень. Отца не было дома, и одиннадцатилетний Чонгук рванул на улицу, только-только первые дождевые капли попадали сквозь подстилку грозовых туч. Это был прекрасный августовский день, окутанный теплом. В тот день он хотел быть только один. И единственный верный способ был прост – сесть на велосипед и, что есть мочи крутя педали, уехать туда, где он не встретит никого из своих друзей. Может, в дружбе так не поступают, это кажется эгоистичным, но никто из них не любил дождь так, как любил он сам. Чонгук был таким человеком, которому нужен свой собственный уголок, даже если он без потолка и стен, своё время под своим дождём с самим собой, и никого другого на километры вокруг. Наверное, тут он и допустил ошибку. Впустил Тэхёна в свой уголок без потолка и стен. В тот день он этого не понял. Тэхён был поначалу маленькой фигуркой под дождём, а потом – резким скрежетом шин велосипеда, руль которого Чонгук вывернул как мог, чтобы смягчить удар. Потом он был его болью в содранных коленях и ладонях, а ведь Чон сразу даже и не заметил. Он смотрел на лежащего под дождём парня и думал – как же ему к лицу его дождь. Странно это было, но тогда ему показалось, что этот человек всегда был здесь. Всегда где-то рядом. И поэтому тогда Чонгук спросил его имя. Оказалось, они не встречались никогда прежде, но всё равно знали друг друга всю жизнь. Чонгук не был похож на того, к кому обычно тянет, не был похож ни на одного из его друзей. В каждом из них была яркая капля света, но Тэхён был таким же пасмурным, как и он сам. В чёрной ветровке, которая ему велика, со странным кулоном в виде песочных часов, с развязанными шнурками. Человек из гроз, мигающей лампы и забытой на кровати открытой книги, из чёрно-белых засвеченных фотографий и звука помех в телефонной трубке, из прибрежных волн и крика кукушки, из запаха вишнёвых косточек и раннего утра. Утра, когда всё ещё темно, но впереди рассвет. А потом были ирисы. Когда Чонгук собирал их из чистой лужи, он понял, что никогда до этого не обращал внимания на эти цветы. Хотя определённо видел их раньше. Но в руках этого Ким Тэхёна они были такими яркими и неповторимыми. После того дня он начал замечать их повсюду. После того дня он начал рисовать. Наверное, он тогда таращился на Тэхёна слишком долго и настойчиво, но иначе не мог. Запомнить черты его лица и эти злосчастные ирисы казалось необходимым. И Чонгук запомнил их настолько, что в итоге каждая его работа, так или иначе, имела его черты лица. Была личностным автопортретом. Будь то разрез глаз, завиток волос у виска, его губы или ирисы. Хотя сам Тэхён всегда любил красные розы и полевые ромашки. Несочетающиеся цветы, но так на него похожие. Чонгук никогда не покупал ни те и ни эти. А ещё он в жизни не пил кофе. Но когда про него говорил Тэхён, будьте уверены, он почувствовал вкус. В тот день рано и незаметно стемнело. Он отчётливо помнит, как блюдце красного солнца уходило за линию горизонта, лениво укладываясь в ночь. В такие моменты ты понимаешь – всё конечно. Поэтому Чонгук, превозмогая страх над ночью, проводил Тэхёна до самого дома, оттягивая конец их встречи любым возможным способом. Почему так происходит? Они встретились случайно, а может, вообще не должны были, но расставаться уже не хотелось. А когда он увидел яркий дом с окнами, похожий на улей, то страх немного отступил. Ведь не может раствориться в воздухе человек, который где-то живёт? А значит, темнота ему не страшна. Тогда Чонгук поторопился уехать как можно быстрее. Потом ему было стыдно перед Тэхёном за это, но так было нужно. Если бы он задержался, то больше не нашёл бы в себе смелости ступить в темноту и оставить за спиной новую встречу. Тогда он понадеялся, что они увидятся ещё. Стоило бояться своих желаний куда больше, чем темноты. Что будет теперь? Чонгук опомнился на моменте, когда его пальцы как под гипнозом переворачивали маленькую стеклянную колбу. Песок сыпался то вверх, то вниз, а глаза следили за давно изученной траекторией. И так раз в минуту. Как будто что-то ещё можно было изменить. Вот только, в самом деле, разве Чонгук хотел, чтобы всё вышло иначе? Ему бы не помешало быть честнее с самим собой. Он ведь не чувствует отторжения к Тэхёну до сих пор, как бы ни пытался себя заставить, как бы ни выискивал в себе это колкое чувство, но кроме бесконечной пучины тоски ничего там не таилось. Это ненормально. В перетекающем песке чудится пляж. Дождь рисует на волнах один и тот же узор, напоминает о том, о чём вспоминать нельзя. Их поцелуй. Чонгук совсем забыл, с какими мыслями он приехал в Вашингтон, а то и жил с ними прошедшие три дня. В дверь снова постучали, и по одному звуку было понятно, что Чимин чертовски зол на него. А ведь Чон приехал сюда, чтобы ему признаться. Признаться в чём? От тех сильных чувств не осталось и следа. Так море размывает надписи на песке, только были, и ты пишешь, стараешься, надеешься, что останется надолго, а прилив рушит все планы. Чонгук писал свои оды слишком близко к краю, и одна большая волна смыла всё под чистую. Он вернулся к самому началу. Под горло снова подступил нервный смешок. Он закрыл воду и открыл дверь ванны. На пороге ожидаемо стоял Чимин. Чонгук ожидал услышать что угодно, и на его лице не шевелилась ни единая мышца, потому что, что бы он не услышал, его бы это не тронуло. «Какого хера, Чонгук?» «Закрылся в ванне как маленький сопливый мальчишка» «Перестань себя так вести» Чонгук рассматривал чужие глаза, налитые раскалённым свинцом, небрежно вскинутые со лба волосы с несколькими диковато выпавшими прядями, напряжённо выступившую вену у виска и крепко сжатый пальцами дверной косяк, чтобы дверь закрыть больше не вышло. С каких пор такие слова слышать от Чимина стало вполне привычно? Но вместо всего, что представлял себе Чонгук, он отвечает: — Я не знал, что он будет там, – размеренно произнёс, забивая каждое слово гвоздём в чужую черепную коробку. Убедившись, что отводить взгляд Чонгук и не думает, он выпрямляется и расстёгивает три верхние пуговицы у рубашки. Но тот всё равно остаётся непреклонен. Теперь Чимин видит, что и чернота глаз перед ним другая, и весь чужой стан теперь закрыт для него. Впрочем, это ненадолго. — Я не слежу за каждым его шагом. — Но ты что-то недоговариваешь мне, – ровным уверенным шелестом произносит Чонгук, возвышаясь тенью, если не обелиском. Видно, говорить он, вообще-то, не хочет. Волосы мягко падают на лицо, закрывая едва не половину, а плечи подняты, напряжены, как перед ударом. Чимин вскидывает голову и подносит руку к тени чужих волос, непринуждённо вскидывая те от лица. Так-то лучше. — Вы не должны были пересекаться. Теперь в голове глухо щёлкает непонимание. В каком это смысле? Но Чонгук не успевает ничего спросить, бросает лишь: — Объяснись. — Пойди прими душ и переоденься, – он делает рукой такой жест у лба, будто смертельно устал от его выходок. – Жду на кухне. Потом разворачивается и просто уходит, вынуждая смотреть себе вслед. Недоговорённость висит в воздухе, и Чонгуку не остаётся ничего, кроме как послушаться. Приведи себя в порядок. Я буду ждать в кабинете. Голос отца из далёких глубин сознания бился о внутренние стенки его головы, выползая неприятными воспоминаниями и сравнениями. Если задуматься, почти все близкие Чонгуку люди исчезли из жизни в конце того лета. Из одежды не нашлось ничего лучше его чёрного спортивного костюма, впрочем, что надеть в данный момент заботило в последнюю очередь. Чонгук сидел за столом напротив Чимина, не собираясь отвлекаться даже на крохотную мелочь. Он погрузился в происходящее так сильно, как не застревал в нём никогда. Раньше были попытки барахтаться, но сейчас его затянуло по самые ноздри. — Может, снимешь уже эту игрушку? – спокойно спрашивает Чимин, филигранно скрывая своё раздражение, когда краем глаза смотрит на песочные часы. Чонгук крутит их вверх и вниз с остановкой ровно в одну минуту. — Это не игрушка. Никто не знает, откуда у него эти часы. Это был только их секрет. Только их минута, одна на двоих. Он сверлит взглядом тяжёлые глаза Чимина, в полумраке комнаты те казались под медным щитом. Взгляд Чонгука ему было выдержать всегда легко. — Когда-то мы с тобой уже поднимали тему того, как сильно человек способен поменяться. Помнишь? Чонгук улавливает сразу. Эту тему он поднимал и с Юнги, вот только никто из них так и не объяснил ему, в чём именно заключаются столь сильные перемены. — Да, я помню. При чём здесь Тэхён? Его тоже ты назовёшь ненадёжным? – звучит несколько враждебно, на что Чимин сжимает руку, лежащую на столе, в кулак. — Тэхён сидел в тюрьме. Как громовой колокол среди ясного неба. Чонгук замирает, вместе с ним в руке замирают и песочные часы. — Происшествия, о которых я упомянул тогда, касались не только меня и Юнги, там был замешан и сам Тэхён. В груди неприятно щиплет и начинает трепыхаться собственное сердце, как умирающая без воды рыбёшка. Это мерзкое чувство предвкушения абсолютного разочарования наперебой с надеждой на то, что тревога не оправдает себя. Он просит Чимина рассказать.

***

4 года назад

Это было давно. Тогда мы с Юнги ещё могли найти общий язык и работали вместе. Наш бизнес заключался в перепродаже копий музеям, это было нелегально, так галереи восполняли краденые утраты. Думаю, ты знаком с талантом фальсификатора, которым обладает Мин? Тэхён же к этому никакого отношения не имел, но владел большой коллекцией картин. Отель «Amadio» не отличался от прочих пятизвёздочных заведений, но у него однозначно был свой шарм. Только здесь вечера проходили легко, с пеленой крепкого вина в воздухе, которое никогда не пробовал, но чувствуешь его, вдыхаешь кожей. Обилие бархатного бордового цвета в интерьере создавали ощущение уютного соблазна, точно, как и приглушённое освещение и тонкая свеча на каждом столике. По матовому мраморному полу чётко и в то же время аппетитно раздавался отстук каблуков официанта. На небольшом возвышении над залом вживую звучал рояль. Традиция поднимать музыку над людьми, к небу, зародилась очень давно. Сегодня это Первая Прелюдия Баха. Чарующая мелодия, хороший выбор. Чимину нравилось здесь. Но не из-за музыки, интерьера или освещения. Точнее, он не обращал на это внимания по отдельности. Но если каждая из черт «Amadio» собирались воедино, атмосфера начинала походить на совершение некого таинства. Посетители и персонал непроизвольно переходили на шёпот, а поскольку столы находились достаточно далеко друг от друга, можно было расслышать лишь голос собеседника напротив. С седьмого этажа, где располагался ресторан, открывался вид почти на весь центр Сеула. Казалось бы, не так уж и высоко, но здание отеля торцом смотрело на парк, а потом точно между небоскрёбов, шоссе уходило вглубь, там и терялось. Не высота птичьего полёта, как у многих других. Для Пака это, пожалуй, был единственный минус. Однако, ему каждый раз нравилось смотреть на парк с небольшим прудом, куда в тёплое время года выпускали мелких чёрных сомов. Но сегодня он упрямо держал свой взгляд, не давая ему выскочить в окно. Почти дружеский звон бокалов. Густой портвейн Graham`s мазнул стеклянные стенки, прежде чем коснуться губ и легко пойти по горлу. Чимин не пьёт перед сложной сделкой, но ради приличия пригубить готов. — Крепко, – заключает Тэхён, смакуя алкоголь на губах, немного их выпятив. — Тридцать лет бутылке, всё-таки, – улыбается Чимин в ответ. – Не нравится? Тэхён молча ставит бокал на стол, но перед этим делает ещё один крупный глоток. И смотрит на Чимина в упор. Кто бы мог подумать, что спустя столько лет они будут сидеть за одним столом? Времена меняются. — Обсуждение портвейна мало похоже на причину нашей встречи. — Так уж не любишь говорить о себе? – Чимин тоже ставит свой бокал. — О себе я даже думать не люблю. Времена меняются. Но как бы не изменился сам Тэхён, он по-прежнему раздражает его. Чимину всегда хватает двух минут, чтобы понять своего собеседника. Это правила маркетинга и выгодной сделки – пойми, что хочет человек, и заставь поверить, что можешь дать это ему. Однако Ким был закрыт со всех сторон. Человек из стен, без входа и выхода. И ведь оба они прекрасно знали, что это – старое, как мир, понятие. Отсутствие хитрости есть самый хитрый манёвр из существующих. Впрочем, они не друзья, никогда ими не были и вряд ли когда-то случится так, что они хоть на толику будут доверять друг другу. Хотя причин у них было не так уж и много? Отношения, выстроенные на долгой личной неприязни, как правило, нерушимы, даже будь у этого всего одна причина. И тогда я сказал ему, для чего на самом деле устроил эту встречу. За Тэхёном был должок, и довольно крупный. Он хранил у себя вещь, которая принадлежала мне, которая была мне нужна. Как ты понимаешь, речь идёт о картине, и довольно редкой картине. Она оказалась в коллекции Тэхёна случайно, по моей ошибке. Он сказал: — Считай, что я её покупаю. Сколько? Всё, что можно оценить деньгами, очень дёшево. Я отказал Тэхёну. Эта картина была бесценна. Я должен был её вернуть. Но Тэхён был вспыльчив, ты сам его знаешь, и тогда я пообещал ему, что найду способ вернуть своё. Позже мы встретились с Юнги. — Что ты ещё от него ждал? – Юнги защемил сигарету зубами, сквозь них же выдувая дым так, чтобы не задействовать руки. Очередная партия в бильярд на двоих. На бортике стола замерла низкая рюмка с водкой. — Ким всегда был упёртым, сколько я его помню. А с бараном растут и его рога. Тогда «Джексона» ещё не существовало. Местом встречи всегда был бар, клуб или бордель, и почти никогда один и тот же. В казино Юнги с Чимином предусмотрительно не ходил. Как знать, конечно, а всё же лучше будет, если без штанов тебя оставит не твой друг. Или ты – его. В целом, Юнги было абсолютно всё равно, где пить, трахаться или разбрасываться деньгами. Возможно, он делал это даже слишком небрежно и близоруко для человека его образа жизни, и страшно представить, сколько это создавало ему проблем. Но он всегда сидел вот так, как сейчас, с дурацкой улыбкой на лице, пугающе расширенными зрачками и руками, дрожащими от количества наркотиков в его теле. Чимин ни разу не слышал, чтобы он жаловался на что-то. Не видел, чтобы что-то его пугало. Выгоревший блонд делал Юнги ещё моложе, чем он есть, и это невольно навивало воспоминания. Самое страшное – когда люди ничего не боятся. Опасность рано или поздно настигнет тебя, и кроме как страх, больше не будет никакой защиты. Попадёшься, всё равно что овца, которая всю жизнь щипала травку и не боялась волков. Но всё-таки Чимин никогда о нём не переживал. В баре ранним утром людей не сыщешь, особенно в этом захолустном месте, куда не приходили даже по большой нужде. Отличное место для обсуждения того, о чём не должны слышать – место, где никто не бывает. Бармен и тот ушёл на перекур, а это было пару часов назад. В колонках заунывно, с небольшими помехами, доносилась Лана Дель Рэй. Чимин сделал слишком жёсткий удар кием, и шар врезался в борт с такой силой, что едва не вылетел. Юнги всплеснул рукой, мол, полегче, не обязательно избивать шары своей палкой. — Она нужна мне, – нервно бросил Пак, долго затягиваясь сигаретой, пока та не иссякла до фильтра, и потушил её об стол, где были чёрные пятна – последствия таких же действий. Он некоторое время держал дым во рту, задумавшись, потом выпустил его через ноздри. — Ты достанешь её для меня. Сначала показалось, что Юнги либо не заметил сказанное и упавший на него пристальный взгляд, либо ловко проигнорировал. Но спустя несколько минут тишины, он опрокинул в себя водку, скривившись, и ядовито усмехнулся, рассматривая опустевшую рюмку. Вот она, призма жизни. — Just relax, you still got time to go on, – хрипло сорвалось с бледных губ. – Cause this place is openminded to you…* Если спросить, как Юнги относится к Тэхёну, то это ближе к «никак», нежели враждебно. Не трогай того, кто не стоит у тебя на пути. А прошлое его не заботило. Ведь людям свойственно совершать ошибки, правда? Чёрта с два. — Боишься замарать руки, Чимин? Но иного выхода не было. Если с тобой поступают подло, будь готов отбросить мораль и поступить так же. Каждому своё, каждому по заслугам, Чонгук. Ты хорошо знаком с этим. Чимин задевает одним звонким ударом два шара, и те с грохотом бьются о дно лунки. Слова на воротах немецкого концлагеря Бухенвальда были жестоки, и этим донельзя правдивы. Звучит, конечно, цинично. Когда к нацистам применили правосудие в Нюренберге, они немедленно пали духом. Вот так, выходит? Прав тот, кто прав первее. Они снова встретились с Тэхёном спустя двое суток. Нейтральная территория. Будто они враги какие-то, в самом деле. Я пошёл к нему лишь для того, чтобы попробовать договориться ещё раз. Какого это, в двадцать два года иметь свою частную галерею? Место, которое теперь принадлежало Ким Тэхёну, не оказалось большим, и что-то в этом было. Всего три комнаты, но просторных, в каждой – белые стены, пустые, не считая картин, будто чистое поле для творчества. Независимое от окружающего мира пространство, вакуум, где существуют лишь полотна и такое маленькое и незначительное явление, как ты сам. Света не много, и он был приглушён ровно настолько, чтобы тени точили углы. И тишина такая, чтобы оставить наедине с ними. Всё это могло показаться довольно жутким. В галерею нечасто приходили люди. Похоже, эта атмосфера была для них слишком гнетущей. Никто не хотел оставаться наедине с собой, это само по себе страшно, это требует огромной храбрости. Но не стоит винить их за то, что они её в себе не нашли. Всему своё время. Несмотря на это, галерея жила. В ней не было чего-то сложного, привлекающего внимания, уютного или яркого. Но живо то, что не цепляет взгляд, а цепляет сердце. Сам Тэхён со дня открытия почти не выходил из окружения белых стен. Казалось, он создавал это место под себя, и здесь в какой-то степени оказался заперт. Чимин же пришёл сюда ради снисхождения. После их недавнего диалога за портвейном, осталось совсем немного мест, где он мог бы застать, а самое главное – задержать Тэхёна. Его коллекция была невелика, и в то же время богата. С чего он вообще проникся к этому любовью? В прошлом застать его за этим было сложно, да и сейчас проявлялась эта мнимая любовь к искусству только здесь, но какая! Как к памятнику конца человечества. Чимин ничего не чувствовал. «Танец» Анри Матисса, прямиком из Нью-Йорка, занимал добрую часть стены. Едва ли не единственное настолько яркое большое пятно в галерее. Навеянный художнику увиденными в Коллиуре народными плясками сюжет. Я знал одно и очень точно – почти половина его коллекции не имела за собой официальных документов. Это единственное, на что я мог надавить. — Ответь, Тэхён, сколько именно картин здесь тебе достались подпольно? Чимин повернул голову всего на пару сантиметров, чтобы периферийным зрением убедиться, что Тэхён на него по-прежнему не смотрит. Он не из тех, кто показывает свою недоброжелательность открыто, и при этом вынуждает тебя чувствовать себя лишним даже в собственном доме. Но только не Пака. — Откуда у тебя такая однобокая информация? Не неси чушь, – не церемонясь, как всегда. — Этот Матисс – одна из них, не так ли? «Что, если об этом узнают?»: спросил я тогда. Об этом должны были узнать, но я принял решение повременить. Сам ведь тоже не чист на руки. Шантаж на тот момент было единственным из подходящих вариантов, но, в самом деле, я поначалу блефовал. — Это шантаж? Теперь Тэхён наконец смотрел только на Чимина, зло выедая взглядом до костей. — Это другая сторона нашего договора. Ты возвращаешь мне мой экспонат, а твои фокусы с коллекцией остаются в твоём кармане. — Не трать моё время, Пак. Ты ничего не докажешь. Это был первый и последний мой визит в эту галерею. Тэхён вызвал охрану, не позволил мне задержаться хотя бы на минуту, и в этот момент я понял, что Юнги был прав. Тэхён слишком упрям, значит, придётся по-плохому. Я вернулся к Юнги и поставил его перед фактом. Над головой мигала противная жёлтая лампа того же бара. — Надеюсь, ты не попросишь меня о том, о чём я потом буду жалеть, – Юнги был почти трезв, к нему даже вернулся прежний задор. Чимин знал, что прячется за этой скользкой напускной эмоцией. Он не будет делать сверх того, что в итоге окажется ему выгодно. Всё верно, если руки и в грязи, то всегда именно руки Мина. Потому что никто не справится с прикрытием лучше, чем Чимин. Задача была проста как медная монета. Никто из нас не хотел лишних проблем. Всё, что было нужно, это документы сделок, уличающие Тэхёна в совершении нелегальной покупки. Если бы эти бумаги были у меня на руках, он бы дал заднюю, я был уверен в этом. — Это выполнимо, – Юнги даже не раздумывал, но и не соглашался. – Но что, если нет? — Нет? — Что, если он не согласится даже тогда? Посадишь его? Тогда Чимин ничего ему не ответил. Он неторопливо опустошал стакан самого крепкого и дорогого, что было в этом баре, и смотрел в окно. Осенняя серость и промозглость были настолько явными, насколько и недоступными для него. На губах засела заразная отрешённая улыбка. Посадит ли он Тэхёна? А почему нет? Бесконечная бетонная стена здания напротив почти сливалась с небом. Облезлая краска из баллончика где-то на уровне человеческого роста, с поплывшими краями, коротко и неутешительно гласила: «Время покажет».

***

наше время

— Что было потом? За всё время этого небольшого рассказа Чонгук успел успокоиться, но успокоиться не так, как делает это обычно. Это было спокойствие, которое появляется у тебя только в экстренных случаях, подавляя тревогу. Мелочи можно решить с трясущимися руками, но принимать такую информацию было необходимо на холодную голову. Чонгук ни разу не задавал вопросов, лишь молча слушал, но Чимин не продолжил. Он задумчиво замер, изучая поверхность стола как шахматную доску, и на вопрос поначалу тоже не обратил внимания. — Потом случилось то, что случилось, – спокойно сказал он, и Чонгук вскинул бровь. — Юнги выполнил свою работу. Но Тэхён не пошёл на попятную, даже когда понял, что с ним может быть. А я слов на ветер не бросаю. Потому что странный этот народ человеческий. Чем ему не угрожай, а проигрыш своей гордости всё равно будет самым тяжким из возможных вариантов. Чимин сдержал усмешку и взглянул на Чонгука, на его напряжённую линию плеч и сосредоточенный взгляд. Лишь суетливые пальцы на столе выдают волнение. — Я выдвинул все обвинения, суда ждать долго не пришлось. Похоже, никто всерьёз не думал, что я так поступлю. Тэхён был не готов, а Юнги пропал с радаров и разорвал со мной связи, тем самым – и сотрудничество. Сбежал? Испугался ответственности? Делай выводы сам. Но он оставил меня один на один с той нечистой работой, которую мы начинали вдвоём. Мне пришлось залечь на дно. Однако, после ареста Кима была конфискована часть его коллекции, и в конце концов я выкупил то, что мне было нужно. Чимин, под мерно звучащую в комнате тишину, достаёт сигарету и небрежно закуривает. Обычно люди курят, когда напряжены, но он это делал так, будто ему просто было нечем занять руки. Он всё время смотрел на Чонгука, но тот не озвучил ни одну свою мысль. Только выронил тихое: — Ареста… — Не волнуйся. Ему скосили срок. Похоже, его новые друзья – хорошие люди, ведь он мог отсидеть куда дольше, чем всего один год. Думаешь, он этого не заслуживал? Чонгук по-прежнему молчал, морщась то ли от дыма, то ли от «новые друзья». Будто не то что слова, а сами мысли об этом давались ему с трудом. Впрочем, допытываться Чимин не собирался. — Как бы то ни было, он уже давно на свободе. А мы с Юнги так и не поладили, – лениво выпуская струю дыма. Но внезапно Чонгук задаёт совсем иной вопрос, которого нельзя было ожидать. — Как вы встретились с Юнги спустя несколько лет? Ответ на языке был вполне уверенный – свела работа. Но Чимин впервые за весь разговор всерьёз задумался. До встречи с Юнги он не имел никакого отношения к подпольному искусству, его работа заключалась, скорее, в хорошем маркетинге. Молодой и обаятельный специалист – нарасхват. Первое после нескольких лет знакомство с Мином произошло в баре, где Чимин никогда не был до этого, но вынужден был переждать внезапный проливной дождь. Оставалось время, сделка оборвалась, и резонно захотелось выпить. Не то чтобы он относился к ряду тех людей, которые сразу идут пить, но его импульсивности это не отменяло. Мин же там был завсегдатаем, это можно понять сразу по двум вещам – он не говорил с барменом, но тот знал, что ему наливать и обращался не иначе, как по имени. Только после того, как Чимин услышал глухое «Юнги, на сегодня тебе хватит», он задумался над тем, что этот странный парень в гавайской рубашке может оказаться тем самым Мином Юнги. Он не вспоминал о нём уже сколько? Лет шесть? И с прямыми, удлинёнными светлыми волосами старого товарища было узнать почти невозможно. Где он успел обронить себя? Юнги же узнал его сразу, при этом не посмотрев ни разу в его сторону. Он первым поздоровался. «Какими судьбами, Пак?» Их встреча была случайной? Чимин в случайности не верил. Люди, с которыми растёшь в детстве, зачастую там и остаются, больше никогда тебе не встречаются в жизни. Это пройденный этап. Дружба с людьми, о поступках которых в тот момент не задумывался. Когда-то наступает взросление, и вы меняетесь уже независимо от вашей дружбы. А когда люди меняются без влияния друг на друга, изменения могут быть кардинальными. В итоге никого, кроме как коллеги и неплохого художника, он в Юнги не нашёл. Они встретились в баре по понятной всем причине – желанию выпить. Ничего более. — Свела работа, – отвечает Чимин всё так же задумчиво, и теперь в этой фразе тонет гораздо больше размытого смысла. — И с Тэхёном? – более настороженно спрашивает Чонгук, будто чувствует чужие мысли. Чимин нервно усмехается и давит окурок в пепельнице. Его раздражало вынуждение думать о том, о чём он не должен даже вскользь вспоминать. Какая разница, как – с Тэхёном? Говорить о том, как он подвернулся под руку во время совершения одной из сделок? Во имя Господа, избавьте. — С ним – тоже, – бросает Пак. – И знаешь что, Чонгук? Всё то, что было в прошлом, ни разу не заимело значения за всё это время. Что один, что второй, абсолютно другие люди. Так что хватит думать, что давняя дружба хоть что-нибудь спасла. Чон слушает, слушает внимательно. Не отводит взгляд и тогда, когда Чимин встаёт со своего места, надавливая ладонями на поверхность стола. — Смирись. Мы не в сказке. Звучит это так колко, что тело на мгновение вздрагивает. Что-то внутри от этих слов так и не усваивается. Как колючий шар, который перекатывается по желудку. Чонгук очень скоро чувствует на себе объятия Чимина, и лицом упирается ему в живот. Мягкая ткань его рубашки сразу же окутывает щеки, а в ноздри забивается успокаивающий запах терпкого парфюма. Но в этот раз, как бы ни старался, он не успокаивается и открывает глаза. Его волосы перебирают чужие пальцы, но он этого почти не чувствует. Всё не даёт покоя. В голове только и мысль о том, что Тэхён, возможно, тот, кто изменился больше всех и безвозвратно. Ругая себя за это, он снова и снова переворачивает маленькие часы, не давая минуте даже начаться. Сколько время вспять не крути, а что-то уже не изменить. — Я хочу вернуться домой. Слова звучат на выдохе, и Чонгук сам замирает от того, сколько в них одиночества и тоски. Он хочет вернуться домой, в Корею, в Инчхон, в одиннадцать лет назад, а желательно ещё дальше. Отсрочить неизбежное как можно сильнее. И это так позорно – сбегать. Это стыдно, быть таким слабым и стремиться закрыться глубоко в себе, остановить время и остаться там, где хорошо. Но он ничего не может сделать. Он хочет вернуться домой.