Ancora

На что мы закрываем глаза в самом начале,

то и становится большой проблемой в будущем.

Вот так-то лучше. Юнги редко позволял себе обходиться без наркотиков, но когда такие дни всё-таки случались, у него в запасе были сущие крохи, дабы не сорваться. Чувствовал он себя паршиво. Прямо скажем, гадко, будто его заставили набрать в рот земли и ходить так сутки напролёт. Его тошнило, он не мог – не хотел – есть ещё больше, чем обычно, даже сама мысль вызывала у него рвотные позывы. Пустым желудок ощущался куда проще. Что насчет выпивки тут отказать себе было сложно. Честно сказать, Юнги не заливался, но бутылка крепкого, растянутая на целый день, и корка лимона продлевали его сладкую жизнь, при этом помогая оставаться в около здравом рассудке. Чем больше Юнги принимал, тем больше ему хотелось, а он не мог разрешить себе потеряться сейчас, как делал это раньше, пуская зависимость на самотёк. Как проходила его последняя ломка он вспоминал с трудом – и пускай. Зачем плохое помнить? Сейчас его недомогание ограничивалось трясущимися руками, апатией и температурой. Что выносил он ещё с лёгким сердцем. А главное, боль от пулевого ранения стремительно утихала и уже почти не мучила. Когда наступил вечер, Юнги наградил себя всего одной витаминкой. И тогда перед глазами наконец прояснилось, а происходящее перестояло выглядеть кошмаром. Он похлопал себя по щекам, уже который день без продыху размышляя всё об одном. Но сейчас, всего на час, он ведь может обо всём забыть? За окном стоит тёмный вечер, полный ярких огней города. Всё смешивается перед глазами в пёструю спираль. Прояснение меняется на ощущение смертельной усталости, которая неизменно влечёт за собой злость. Сигарета тут точно не повредит. Хотя он, кажется, разменивает уже вторую пачку за день. Откидывается на спинку кресла, съезжая так низко, что кажется ещё меньше, а ноги тяжело забрасывает на невысокую картотеку. Наверное, сейчас бы в самый раз поехать за город. Как там Чонгук? Стоит только затянуться, и то не до конца, как ритуал нарушает шум за дверью. А потом в его обитель врываются, ударяя створкой и сразу захлопывая её обратно. В его кабинете прокурено так, что стоит дымовая завеса, и везде творится неземной беспорядок, включающий в себя кипы бумаг, рассыпанные патроны, стопки пустых или наполовину полных кружек с чудовищно сладким кофе или водой, забитые пепельницы, несколько костюмов, которые он менял прямо здесь, не изменяя себе, и свернутый ковёр, оставленный стоять за дверью. Просто потому, что в какой-то момент Юнги задолбало об него спотыкаться. Атмосфера вполне привычная, но как будто всё-таки слишком отчаянная. — Пошли все вон отсюда! – орёт, не собираясь сдерживаться, и сжимает пальцами напряжённые мышцы челюсти. Но его настойчивую просьбу не исполняют. И тогда, задыхаясь от внезапного всплеска эмоций, Юнги разворачивается, с грохотом скидывая ноги на пол, и непроизвольно бьёт рукой по столу. Ах, это… Почему-то он успокаивается. — Это всего лишь ты. Стряхивая пепел сигареты в пустой стакан, Юнги не сразу, но возвращает взгляд к Хосоку. Не стесняясь, как было в последнюю их встречу. Потому что глаза то у него совсем пустые, и он прекрасно знает это. — Чем могу? – растягивая слова. Чон выглядит странно. Начиная с того, что он, похоже, попал под дождь, и заканчивая тем, что Юнги не может отгадать его эмоцию. Ничего привычного Хосоку он не наблюдает. Значит, он здесь не просто так. На его вопрос реагируют не сразу. Они смотрят друг на друга какое-то время, обмениваясь абсолютно искренним безразличием. В случае Юнги – напускным. Потом взгляд Хосока падает на его рабочий стол, замирает, цепляется за что-то, леденеет. После глубоко вдоха и выдоха, он, наконец, неуловимо меняется в лице. — Консерватория. Ты не пришёл. Юнги не особо старательно пытается уловить суть. Ах да, что-то такое помнится. Билеты на двоих, скрипка. Давно это было. Пару месяцев? А будто жизнь назад. И он солжёт, если скажет, что не хотел пойти. Но имел ли он на это право? — И ты пришёл сюда… Из-за консерватории? – хрипло уточнил Юнги, составляя скудный набор пазлов. – Это… Сентиментально, – вытянув лицо. И всё? Трогательно. Вопреки ожиданиям, Хосок усмехается, убирает волосы со лба, обнажая напряжённую морщинку между бровей. Юнги уже это не нравится. А после Чон достаёт пистолет. Но не угрожает. — Охрану у кабинета принципиально не выставляешь? — Видно, не очень-то скрипка была, раз ты в таком крайне подавленном н… — Закрой уже рот. Юнги пытался отшучиваться и не отводил взгляд, оставляя его неизменным, а сам думал план отступления. Хосок, похоже, всерьёз воспринял его слова, вот только кто же знал, что он решит перейти в наступление. На задворках сознания блеснуло желание отступить и тут же погасло. Сигарета спокойно тлела в пальцах. — Ошибкой было спускать на меня своих собак, Мин. И быть уверенным, что всё будет по-твоему. А вот отсюда хотелось бы услышать подробности. Но Мин опасался выспрашивать, разжёвывая слова на языке и стараясь составить их в что-то такое, что меньше всего будет похоже на издёвку. Но голова была ватная. Каких, к чёрту, собак? — И ты пришёл меня убить. — Нет, я пришёл поговорить. — А это подспорье для уверенности достал? Надо быть дураком, чтобы не понять, какое напряжение испытывает Юнги, находясь в одной комнате – закрытой – с вооружённым. А ведь Хосок не просто так попал сюда без каких-либо препятствий – это была команда Мина. Потому что, если Хосоку вдруг понадобилась бы помощь… Но всё вывернулось через жопу. — С оружием перед глазами люди обычно честнее, – неопределённо повёл плечом Хосок. – И всё же, передо мной не обычный человек. Так что пистолет ещё и заряжен. Они обменялись взглядами. Готов выстрелить в меня? Готов. И в плече ощутимо заколола невидимая пуля. А ещё Юнги узнал пистолет – тот самый, который он выхватил у Чона в антикварном магазине. Получится ли сделать так снова? — Пак Чимин. Верно? Юнги свёл брови, услышав это имя. Откуда он?.. С каких пор у Чимина такая хреновая информационная защита? О нет, всё не так… Просто Чимин хотел, чтобы о нём услышали. — Ты не мог узнать этого сам, Чон. — А вот ты знал наверняка, не так ли? И довольно давно. — Хосок, сукин сын, научись думать башкой! – Юнги теряет терпение и вскакивает со своего места, прикусывая сигарету до жгучей горечи, и в сторону его лба вскидывается чёрное дуло. Хорошо, ладно. Юнги поднял руки. Без резких движений. Вот ублюдок. — Да, я знал. — С самого начала ты знал всё. — Что? Нет! Эта чёртова брошюра, Чон, послушай ты меня наконец. Это была случайность. Время и место встречи, «Amadio» – это конёк Пака. Об этом знают все, кто с ним сотрудничает. Вот чёрт. Хосок приподнял брови и выглядел более чем удовлетворённым. А Юнги слишком запоздало понял, что только что сказал. Сука, чудодейственная пушка. — Ты, блять, не смей в меня стрелять! Если хочешь объяснений, опусти свой ёбаный пистолет, Чон. — Объяснений? А они нужны мне? Хорошо, на вскидку, если бы окно было открыто, Юнги бы успел сигануть? А слетев со второго этажа, выжил бы? Ему часто говорили, что он похож на кошку, но значит ли это, что приземлится на четыре лапы? А если нет? Кажется, все свои девять жизней он уже разменял до одной. Но проблема в том, что он не хочет сбегать. Пару минут назад - да, но только не сейчас. Впервые. — Я знаю, что когда-то вы были друзьями с Паком. Работали вместе, более того. Вас связывает довольно многое. Даже если предположить, что сейчас вы по разным сторонам, то крайне сложно поверить в то, что ты его не покрываешь. — Ты не знаешь всего. — Что мешало рассказать мне раньше? Да то самое, сука, что я тебя спасти хочу, полудурка невыносимого. Потому что он убьёт тебя. Потому что ты мне небезразличен. Потому что ты… — Ответь мне, Юнги, на один вопрос. Мин выходит из ступора, так и не находя, что ответить. Он слишком много теряется для человека, которому необходимо спасти свою шкуру. В клубе сейчас полно народу, не так ли? — Как давно ты куришь эти сигареты? Взгляд Чон кидает на его почти в ноль приговорённую пачку, лежащую на краю стола под белым светом лампы. — При чём тут они? — Просто ответь. — Не считал, – нервно бросает Юнги, только сейчас вспоминая про огрызок у себя в зубах. – Лет семь? Какая разница? Это интервью? Как же много он болтает. Хосок ничего не отвечает на это, но время замедляется, когда из верхнего кармана плаща он вытягивает точно такую же коробочку. Чёрную с золотым глянцем. «Treasurer» переливается на свету, и Юнги цепляется за неё взглядом. Это же его сигареты. Романтичное совпадение? Юнги не понимает. Коробка сигарет в чужой руке выглядит потрёпанно. — Хуёв насосался, на сигареты перешёл? Отличный выбор. Вот она, наркотическая лёгкость, наконец-то. Мину в моменте стало абсолютно всё равно, если в него пальнут. Но что-то другое висело топором над его несчастной головой. Что же? Думай. — Когда я увидел окурки в твоей мастерской, это навеяло лёгкое сомнение, но делать выводы было рано. Я просто прихватил с собой пару штук… Это ничего бы мне не дало, копилка твоих грехов и так полна. И всё же… Всё же сейчас мне нужно знать. Перед арестом Тэхёна, ночью, в его доме был ты? Юнги молчит. Его нижняя губа начинает подрагивать, и он до ноющей боли сжимает челюсть, глядя на Хосока безжизненно и мрачно, в тени глаза его тревожно блестят. Черта белого света разделяет их с Чоном по разным сторонам. Так вот оно что.

***

несколько лет назад

— Боишься замарать руки, Чимин? Пак задевает одним звонким ударом два шара, и те с грохотом бьются о дно лунки. А потом Юнги видит его глаза, полные уверенности и звенящей готовности. Если он чего-то хотел – он получал это, не заботясь о цене. — Гораздо проще было бы… Просто выкрасть картину. Тэхён не отдаст её, – Мин едва связывал слова, но всё равно опрокинул в себя ещё стопку. Сколько он уже выпил? Обычно это помогало ему выносить Чимина, его выходки и его страсть получать желаемое. Но сейчас, сколько бы он спирта в себя не залил, работать рука об руку всё равно было не по себе. Думается, это потому, что дело касается Тэхёна. — Так не пойдёт. Мне нужны официальные документы, а не картонка на имя Ким Тэхёна. Эта штучка слишком редкая, если будет украдена – за ней ринутся все поголовно. — Она бесценная, Чимин. Эта «штучка». И отнюдь не только потому, что была первым экземпляром в коллекции Кима. Но кому я это втолковываю? — Бесценная, – Чимин распробовал слово, а потом саркастично прошипел сквозь зубы: — Конечно. И мне на руку, что так считают многие, помимо тебя. План действительно был прост. Они проворачивали сделки и покруче, а что здесь? Просто нужно заставить всех поверить в то, что предметы искусства из галереи Тэхёна ему не принадлежат. Если он не согласится пойти на уступки под угрозами, то они готовы его сдать. Тогда нужную Чимину картину просто конфискуют за неимением оригиналов документов, вероятно, ему светит срок, но условный, не более, чем лёгкий испуг. А изъятый экспонат вернётся под опеку государства, если не посчитают нужным выставить на торги. Выкупить не составит труда. И дело в шляпе. Всё действительно было бы так. Если бы не Чимин. Его ненависть к Тэхёну держалась крепко и долго – сколько лет прошло? И последствия этой ненависти могли быть страшными. Паку нужна была эта картина, именно она. Почему? Что за срочность? Оставалось лишь гадать. Однако, до сих пор, несмотря на бурные эмоции, Пак держался под железным контролем. Ни себя не подставлял, ни Юнги, за рамки осознанного не выходил, что, в целом, делало их работу вполне безобидной. Юнги доверял Чимину, насколько вообще умел доверять людям. И только из-за этого проклятого доверия он пошёл на это. Назначенный день был самым благоприятным для кражи. Всё, что касалось этого процесса, Пак вверял в его руки, но чутьё подвело. Тэхён должен был отсутствовать, но остался дома, не один, но оба – в стельку. Предпочтительнее, конечно, застать дом пустым, но… Что было, то было. Лучше играть по законам вселенной. Всё шло идеально. Никогда ещё более гладкого манёвра Юнги за собой не замечал. Ни замки, ни сейф, ни запертая картотека не были достойным препятствием, он всегда действовал один, а сегодня большего не требовалось и подавно. Но самый гладкий путь – он же и самый скользкий. Мин просто потерял бдительность. Возможно, из-за не до конца трезвого ума, возможно, в целом бес попутал – сейчас разве важно? Он ведь слышал шаги по направлению к кухне, а значит, далеко от того пролёта, где стоял он сам. Всё, что ему оставалось – это сбежать через то же окно, через которое он сюда попал. Но шедший слишком резво поменял пункт назначения, как будто, упаси боже, что-то почуял, и буквально за два шага оказался перед ним. Свет из окна едва ли давал какую-то информацию, так что Юнги оставалось только рассчитывать на Госпожу Фортуну, чтобы это оказался не Тэхён. Незакрытая дверь кабинета тихонько, протяжно скрипнула. И хотя бы тут ему повезло. В тот миг, когда незнакомец ударил по выключателю и с секундным запозданием зажегся свет, ослепляя обоих, Юнги вцепился во все свои существующие рефлексы и, позволив себе только взгляд на незнакомца, скрылся за дверью кабинета Тэхёна. По глупости или по пьяни за ним не последовали сразу, он слышал крик, потом – короткий диалог. Это подошёл Тэхён. Но вслушиваться не было времени. Окно кабинета было довольно узкое, поэтому пришлось постараться, чтобы просунуться в него, не помяв при этом кусты с какой-то колючей дрянью под внешним подоконником. Бесшумно, насколько мог, он всё-таки скрылся. Это было чертовски близко. И вместо того, чтобы переживать, Мин присвистнул, избавляясь от чёрной полу-маски на лице, возвращая на голову непримечательную шляпу и прокручивая её на себе. Сейчас он готов убить Чимина. Но что-то в этом было! На эмоциях, с эпилептически трясущимися руками, хочется закурить. И хочется страшно. Но, прощупывая себя, Юнги не натыкается на сигареты. Ну неужто снова они вылетели из кармана?

***

наше время

Так вот оно что. Всё это время Хосок казался ему знакомым не просто так. Не из новостных сводок, приёмов, не из окружения Тэхёна… Они виделись в тот самый вечер. На долю секунды, но этого хватило, чтобы запомнить Хосока, блять, навсегда. Похоже, что навсегда. Они уже встречались. И теперь оба знали это. — Послушай меня, Хосок. Я не этого хотел. — Там был ты, Юнги. И арест Тэхёна – твоя вина. Твоя, блять, вина! Он знает это! Он знает это. А потому смотрит на Хосока смиренно и с сожалением. Он давно ни на кого так не смотрел. Проходит от забытья до трезвости всего за один диалог, и возвращается в реальности, к давно угасшему чувству вины, которое возродили в нём вновь. Ему действительно жаль, даже если этот факт ничего не исправит. Чимин предал не только Тэхёна, но и его самого. Юнги не знал, чем всё это обернётся, и не знал до самого конца. Получив документы, Пак даже не стал долго церемониться – он сдал Тэхёна со всеми потрохами. Утрата документов – не такое уж тяжкое преступление, его можно обернуть в свою пользу. Но если бы всё на этом заканчивалось. Две картины из частной коллекции Кима оказались в реестре краденых предметов искусства. И коллекционер, у которого Тэхён, по словам его самого, и купил их – был уже мёртв. Обычная старость. А значит, доказательств никаких. А реестр – это уже не шутки. Вот только как там оказались эти картины? Правильно, Чимин. Юнги явно недооценивал его связи. Ему не просто нужна была бесценная картина со всей подноготной. Он целенаправленно хотел посадить Ким Тэхёна за решётку. Со скрипом, но у него вышло и то, и другое. И полученный экземпляр стал новой ступенькой в его бизнесе. Юнги стало понятно сразу, что его в этой перспективе будущего никогда не было и не будет. А теперь он ещё и своими руками влез в столь серьёзное преступление. Прости, Тэхён, но было решено сматываться. — Долго бы это продолжалось, Мин? Собрался меня живьём закопать, если я сдвинусь с места? Как далеко вы, сука, собирались зайти на этот раз?! — Хосок, я бы никогда не позволил ему тебя тронуть. Это вырывается само. Потому что Юнги не может видеть то выражение, которое сейчас застывает на чужом лице. Он знает Хосока не так долго, но даже не мог представить себе его таким разбитым. Даже если бы Юнги прямо сейчас оказался в самом деле предателем, почему Чон реагирует так, будто его предал кто-то близкий? — «Не могу позволить себе такую вольность, как чувства». Это твои слова. И я уверен, сейчас ничего не поменялось. Прости, прости, прости, Хосок. — Лучше закрой глаза, Юнги. Потому что я собираюсь стрелять. Но мне нельзя умирать сейчас. В одно мгновение Юнги хватает свой тлеющий окурок и швыряет в глаза Хосока. Попадает, и его выстрел уходит в стеклянную дверцу шкафа, этой секундной заминки хватает, чтобы Мин выхватил свой пистолет. Теперь вооружены они оба. Без промедления Юнги выпускает три выстрела в сторону Хосока, но промахивается каждым. Тот выглядит растерянным. Но всё, что было нужно сейчас – это наделать побольше шума. Если правильно расценивать состояние Хосока, то на второй выстрел он уже не решится. — Что ты… Ожидаемо, на грохот прибегают его люди. Пока что в лице всего одного человека – это был Сонхо, порядком поддатый, но ствол держал крепко. — Не стрелять! – звучит железный приказ, а Хосок оборачивается на дверь. Не теряется, хотя он окружен. В первую же секунду выбивает из рук Мужчины оружие – вдруг он решит не послушать приказа? По давно отработанным и не забытым движениям заламывает его руку и вспоминает про Юнги. Но слишком поздно. Не упуская времени, тот бьёт Чона по голове тяжёлым пистолетом, настолько сильно, насколько хватает запала. Желательно, чтобы он вырубился надолго. А потом не даёт ему упасть, подхватывая в падении, шипит, убаюкивая как ребёнка, и придерживает под голову. Невольно путает пальцы в рыжеватых волосах, держит крепко и бережно. Если Бог есть, одному ему известно, как Юнги не хотел этого делать. Но сейчас говорить с Хосоком бесполезно. Они обязательно всё обсудят, они должны. Но позже. — Твою ж мать! Что этот парень удумал? – потирая запястья, кряхтел Сонхо, разыскивая свой пистолет по полу. Но Мин его не слышал. О каких «собаках» шла речь? О чём говорил ему Чон? Ему угрожали от лица Мин Юнги? Кто? Но долго думать не приходится. Враг у них один и вполне конкретный. Враг, способный запутать любого. Хосок далеко не дурак, чтобы верить каждому бандиту. А значит, Чимину удалось настолько хорошо узнать его, их обоих, что работать по-отдельности теперь было не просто опасно. Это было безрассудством. Но как Юнги может предложить своё сотрудничество тому, кто готов был его убить на почве недоверия? Равно как и он, Чимин душит теперь его со всех сторон, он решил его задавить. А значит, ему всё известно. Быстро он прознал, кто вставляет палки ему в колёса. Кто дальше? Чонгук? Блять, Чонгук. Нужно достать его оттуда. Срочно. Но сначала Хосок… Как разорваться? Игра усложняется, всё теряет контроль.

***

Всё крутится бессонным небытием, смесью пятен и бликов, переливом белого света и глухой тьмой. Кажется, что мимо тебя мирно течёт целая вечность, тихая и спокойная, но стоит очнуться и, кажется, ты пролежал всего мгновение. В голове стоит беспамятство, а когда Хосок открывает глаза, он чувствует ещё и боль. Головокружение чудовищное, ему кажется, что он скатывается кубарем с холма прямо в пену или снег – белизна сходит не сразу. Но и сил, чтобы вскочить, уберечь себя от иллюзорного падения, у него нет. Он и тело то чувствует не сразу, позволяя себе отпустить рефлексы и подождать. Медленно шевелит кончиками пальцев, рассматривает потолок. Это его дом. Определённо. Но что было до этого? Вспоминая, он заставляет себя встать, но боль усиливается. — Не вставай. Этот голос… Говорящий находится на приличном расстоянии, и поначалу его слова кажутся какой-то бессвязной иноязычной чушью. Но, узнав обладателя голоса, Хосок просыпается окончательно, и всё тело его пробирает морозом. Он смотрит на Юнги грузно и продолжительно, едва не сбивая его этим взглядом с ног. В комнате мало света, но, вероятно, уже утро, и чужая фигурка кажется далёкой и невесомой, призрачной, плоской, как картонка. Не сразу получается сфокусировать взгляд. Может, это сон? Хотелось бы думать. Но боль вполне реальная. Мин поднимает руки в примирительном жесте, хотя до угрожающих манёвров Хосоку далеко. Он может только сидеть, медленно прокручивая в голове события прошедшего вечера. Последнее, что он помнит, как стрелял в Юнги. Значит, промахнулся? — Как ты попал в мой дом? — Я слишком сильно тебя приложил, – виновато признаётся. А потом вытаскивает ключи, принадлежащие Хосоку, от его дома и от машины. Тихо кладёт на стол. И голос у него такой тихий, почти убаюкивающий. — Поэтому подбросил до дома. Значит, это по его милости Хосок теперь едва ворочает языком? В голове стоит неприятный гул. Он мог бы злиться, мог бы продолжать то, зачем приехал в его драный клуб, но сил на это больше нет. Желательно бы просто никого не видеть. — Уходи. Бросает и ложится обратно на диван, мёртвым взглядом втыкаясь в потолок. Белый и слишком тяжёлый, кажется, вот-вот упадёт на голову. — Я уйду. И я вернусь, чтобы поговорить с тобой ещё раз. Прости, но я не буду спрашивать разрешения. — Мне нечего тебе сказать. Да на что этот парень рассчитывает? Считает, что всё можно исправить, искупить разговорами? Считает, что эти сможет переубедить Хосока? Все его действия говорят обратное его словам. Единственное лишь не сходится. Почему он привёз его домой и всё ещё требует диалога? — Плохое или хорошее, так, Чон? Преступник или праведник. Третьего для тебя не существует? Чон от этих слов хочет рассмеяться, но не успевает – слышит хлопок входной двери. Юнги ушёл. Возомнил праведником? Себя? Лучше бы он просто молчал. Лучше бы с самого начала просто не согласился в этом учувствовать, не давая Хосоку надежду на то, что в нём затерялось что-то светлое. Всё, что делал Юнги до сих пор, было завязано на его выгоде, ничего более. И оправдывать этот, преисполненный заботой, поступок уже не получится. Иногда чёрное остаётся чёрным. И он лежал несколько долгих минут. Он старался убедить себя в этом. Чёрное остаётся чёрным. Люди не меняются. И головой он понимал это, рассудком он понимал это с самого-самого начала. А что теперь? Он не может смириться со своим же мнением. Чон встаёт, протирая лицо руками. Собственные мысли, смешавшиеся в один комок, зудели и раздражали больную голову. Чёрное остаётся чёрным. За каждым шагом Мин Юнги так или иначе скрывается второе дно. Так о чём тут думать? Что за внезапный внутренний диссонанс? Он наворачивает по комнате круги, его заносит, ватные ноги отказываются улавливать сигналы из мозга, заплетаются. На пути вырастает столешница, и Хосок сносит её к чёртовой матери. Мин Юнги, да что с тобой? Как при таком беспринципном, эгоистичном и легкомысленном поведении ты умудряешься вызывать к себе кроху доверия? Что в тебе есть, чему можно было бы довериться? Хоть на секунду? Ничего. Хосок не может назвать ничего. На глаза попадается одинокая шляпа. Чёрный круг, свисающий со спинки стула, забытый, но как бы напоминающий о присутствии того, кого здесь уже нет. Чёрное остаётся чёрным. Но что, если это не так?

***

Чонгук просыпается быстро, как будто перед его лицом хлопнули в ладоши. Первое, о чём он думает – Тэхён. Он видит его в коротких, стремительных снах, в раскатах побелевших воспоминаний, и с пробуждением эти сны не покидают его голову, а остаются сидеть внутри сродни заразы. И впервые, пожалуй, нет убивающего желания встать под горячий душ и смыть с себя всё это. Нет. Это чувство странное и всё ещё чуждое. Чонгук обнимает себя за плечи и понимает, что в этих мыслях, в этих воспоминаниях его спасение. Неужели? И нельзя было назвать все сновидения приятными. Но… Вдруг стало лучше так, чем без них. Светлая спальня с широкой кроватью не становится новостью. В окно бьёт свет, мерно чирикают птицы. Чонгук совершенно один, и он отлично помнит, что произошло. Так он думает. Помнит про удар по лицу – губа саднит, а стоит тронуть щёку, болью отдаёт и она. Помнит глаза Чимина – раскалённый металл. Но он в другой одежде – шёлковая пижама. И на тумбочке рядом с ним стоит полупустой стакан воды. Содержимое пахло странно… С намёком на медикаменты. Снотворное? Да, Чонгук чувствует эту липкую тяжесть внутри, как после нездорового крепкого сна. Значит, Чимин вот так решил его успокоить? Всё можно было бы попробовать списать на сон, но не теперь. Он переставал узнавать себе же родного человека. Что произошло? Когда это случилось? Когда всё так изменилось? Теперь он вспоминает, что уже думал об этом. И, вероятно, думал об этом не раз. В Чимине были… предпосылки. Да взять бы ту ёбаную перестрелку на складе. Чем он думал? Чонгук предпочёл этого не замечать, пока ветер был попутный. И к чему это привело сейчас? На что мы закрываем глаза в самом начале, то и становится большой проблемой в будущем. После небольшой прогулки понятно, что дом абсолютно пуст. Чимина здесь нет. Здесь нет никого. Появляется острое желание покинуть это место. На секунду ему становится даже плевать на пижаму, но Чонгук берёт себя в руки и решает не терять голову. Нужно переодеться, а ещё… Где его рюкзак? Телефон? Сначала он обыскивает спальню, но натыкается лишь на аккуратно сложенную стопкой одежду. Его размера. Похоже на то, что обычно предлагал ему примерить Чимин. Чонгук поджимает губы, но решает переодеться хотя бы в это. Вряд-ли Чимин по счастливой случайности постирал его вещи и решил оставить то, что, по его же неизменному мнению, всегда подходило больше. Это тоже его правила игры. Проблема в том, что в доме Чимина катастрофически мало вещей – он почти пуст, как после свежего ремонта. Безжизненен, хоть и не холоден. Здесь просто негде было спрятать его рюкзак. Господи, ну не выкинул же он его, в самом деле. Но что, если да? Если он посчитал нужным? Что могло бы его переубедить? Кажется, придётся задержаться. Собственный телефон, на удивление, Чонгук находит на кухонном столе. Он разряжен и абсолютно бесполезен. Рядом с ним лежала белая записка. «Вернусь вечером. Будь готов к разговору» Почерк ангельски аккуратный. Получается, Чимин рассчитывает, что Чонгук будет его дожидаться здесь. Это почему-то не удивляет, однако, это уже слишком. Пусть без вещей, без связи и, собственно, без денег, но он должен уехать. Потому что разговор, к которому его готовит Пак, заведомо может привести лишь к худшему. На какой-то миг хочется остановиться. Попробовать довериться ещё хоть раз. Но Чонгук старается не поддаваться сам себе и выходит из дома. Участок с домом Чимина был всё такой же вылизанный и пустой. Окружён забором, извилистым, неприступно высоким, чередующийся с бетонными пролётами. Изменилось тут лишь одно – человек в белом костюме. То есть, это был незнакомый человек… Не домработница, которую Чонгук видел ранее, и уж тем более не сам Чимин. От телосложения до его выдержки – всё говорило о том, что это, похоже, охранник. Как мило. Чонгук всегда чувствовал себя втрое меньше, находясь в этом доме, а сейчас и подавно. Бежевая атласная рубашка непривычно скользила по телу, а собственные волосы казались грязными, хотя не были таковыми. Что тут говорить, Чонгуку просто хотелось где-нибудь закрыться, где его никто бы не увидел. Он быстро преодолевает двор по направлению к воротам, на охрану даже не оборачиваясь. Но мужчина неожиданно преграждает ему путь, вырастает перед лицом как скала посреди моря. — Прошу прощения. Вам лучше вернуться в дом, – первое было сказано формальности ради. Чонгук уже видел таких людей, всё, что было в их интересах – это соблюдать порядок и выполнять приказ. А приказ тут был более чем понятен. Мужчина на него даже не смотрел, было бесполезно задавать ему вопросы, но Чонгук просто не мог поверить, что с ним так поступают. Чимин решил его запереть здесь. — Мне нужно к Чимину, – попытал удачу он. И злости голосу напускать не пришлось – Чонгук и так был на взводе. — Вернитесь в дом, господин Чон. Господин Чон? Что-то из прошлого. Напоминало об отце. Что ж, хорошо. Хорошо… И что теперь? Чонгук возвращается в дом и обнимает свои плечи от лёгкой прохлады, проскользнувшей под одежду. Пахнет дождём. Всё пахнет дождём. И так ярко, что даже… Чонгук стоит на пороге дома некоторое время, вдыхая как можно глубже и дольше выпуская воздух обратно. По какой-то причине он снова вспоминает Тэхёна, перехватывает песочные часики, и образ становится ярче. Всё происходящее так ему знакомо, что это пробирает до костей. В детстве всего одна комната была в его распоряжении, но и так ничего не мешало ему сбежать. А сейчас во власти целый дом с участком и всего лишь охранник, возможно, вооружённый, но… Чонгук не может ничего придумать. Пока не приезжает горничная. Чонгук слышит, как открываются ворота, и поначалу нервничает, представляя разговор с Чимином. Готовится, хотя не готов. Но это оказывается женщина. Та же, что была здесь, когда Чонгук приезжал впервые. После она появлялась довольно редко, и не сложно предугадать, с чем это связано. Кажется, Чимин называл её Мишель? Чонгук дожидается, когда девушка пройдёт в дом и поменяет одежду на рабочую, помоет руки… Она выглядит очень просто и строго, сложно запоминать таких людей. Обычно они работают в магазинчиках у дома, в киосках с мороженным, фастфудных и тому подобном. Пожалуй, это не потому, что они серые, а потому, что работа того от них требует. Быть частью, маленькой шестерёнкой одной огромной управительской системы. — Мишель? — Господин Чон, – отвечает сразу, как заведённая, и, отряхнув руки о бежевый рабочий комбинезон, кланяется. – Прошу прощения, я здесь ненадолго. Нужно закончить уборку в саду и спальнях. Она показалась немного… Немного испуганной. — Вы можете помочь? Мне нужно позвонить. Чонгук держался прямо, девушка же – поджав плечи, смотрела в пол. Хотя были они примерно в похожем состоянии. Вот только, в отличие от неё, Чону лучше этого не показывать. — Прошу прощения, я не могу. Теперь она начинает бояться ещё больше. Ожидает худшей реакции? И при этом всё равно отказывает ему. Выходит, Чимина она боится гораздо больше. Что ж, Чонгук не собирается подставлять девушку. — Это важно, – несколько высокомерно. Он делает это снова. Примеряет маску. Потому что только так он сможет убедить такого человека, как она. Кем Чимин его представил ей? Своим любовником? Если так, то отлично. — Простите… У меня нет телефона… Врёт. — Мне нужно позвонить Чимину. Мишель поднимает на Чонгука короткий взгляд. Он полон сомнений. — Я не уверена… Указаний не было. — Он должен кое-что купить для меня, если вы понимаете. Видно было по глазам, что она даже не хочет предполагать. Поэтому Чонгук наклоняется к ней, нависает и ждёт, когда та поднимет взгляд. И заставляет себя пояснить сдержанным шёпотом: — Можете позвонить и вы, Мишель. Но мне-то лучше знать свои предпочтения в постели. И это работает безотказно. Девушка отдаёт ему свой телефон без слов, без уточнений, без попыток предложить другой вариант. Она явно хотела иметь с этой информацией меньше контакта, но, если бы было нужно, Чонгук бы продолжил. Прежде чем набрать номер, единственный номер, который он помнил в любой критичной ситуации – Сокджина, – Чонгук задержал взгляд на фотографии, которая стояла на обоях чужого телефона. Это была сама Мишель, а рядом с ней – очень похожая на неё девочка лет семи. У них были одинаковые заколки. Наверное, дочка? В голову закрались какие-то страшные, кровавые сомнения. Всё ведь будет хорошо? Пожалуй, не стоит о таком даже думать. Да, Чимин резкий и бывает агрессивен, но он не тронет безобидного человека, которому просто нечем ему угрожать. Всего один звонок. Чонгук уходит в гостиную и принимает самую расслабленную позу на диване, на которую только способен в данный момент. Джин, благо, берёт трубку очень быстро. — Чонгук, это ты? Снова забыл зарядить телефон, не так ли? – Джин старается держаться бодрым, но болезнь в голосе всё ещё слышна. — Да… Послушай, я всё ещё у Чимина. — Я так и понял. Когда вернёшься? Чонгук очень старался смягчить тему, но времени на выдумки особо не было. — Пока не знаю. Возможно, мне придётся побыть тут какое-то время. У меня просьба. Можешь сказать Юнги, что я здесь? Его номер должен быть на визитке, где-то в моей мастерской. — Ого, и что это за конспирация? Вы с Чимином поссорились? — Я потом тебе всё объясню. Просто можешь позвонить Юнги и передать ему мои слова? Просто скажи, что я у Чимина, он поймёт. Чонгук очень надеялся, что поймёт. И что у Джина вообще получится ему дозвониться. Неизвестно, что у Юнги с личным номером, так как после того звонка из машины Чимина, Чонгуку так и не удалось больше ему дозвониться. Но номер на визитке вёл, кажется, в его офис. — Если не сможешь дозвониться, поищи в Сеуле клуб «Джексон». Он там такой один, не ошибёшься. Но только не мотайся с температурой, идёт? — Идёт. Что-то ты мне недоговариваешь, всё же. Ладно, ты будешь на связи? Чей это номер, я смогу перенабрать позже? — Нет. Нет, Джин, серьёзно, лучше забудь этот номер. Не пиши и не звони сюда. — Ты всё страннее и страннее, Чонгук. — Со мной всё хорошо. Просто пообещай. — Обещаю. Но ты позвони, как ещё выдастся возможность. — Обязательно, Джинни. Спасибо. Класть трубку оказывается выше сил Чонгука, но Джин делает это первый. Внутри снова замирает тоска. Неизвестно, когда вернётся Чимин, так что Чонгук чистит историю звонков и удаляет номер Джина из недавно набранных. Когда он возвращает телефон Мишель, она снова кланяется ему. — Спасибо вам. Это ваша дочка? Как её зовут? — Сыльги. Кан Сыльги, – девушка аккуратно улыбается. — И вас, выходит, зовут не Мишель? — Что? О нет, нет… Моё имя Кан Ёнхи.

***

Спустя час Чонгук всё ещё думал о странности чужих имён. Расспрашивать домработницу и дальше не хотелось, так что оставались лишь догадки о том, что она, может, вовсе и не уроженка Южной Кореи. Ещё, что важно, во всём этом ожидании он и не замечал текущего времени, не чувствовал и голода, практически не сдвигаясь с места. Чонгук сидел в спальне, в которой проснулся, прямо на полу у кровати, и чувствовал себя ребёнком, который ждёт родителей с работы. Точнее, он не совсем знал, какого это – ждать с работы маму. Иногда, но лишь иногда, он вспоминал о ней, но понимал, что почти ничего не помнит. И как это работает? Сейчас, казалось, лишь эти мысли могли бы спасти его от одиночества. Лишь одно воспоминание было достаточно чётким – как он узнал о её смерти. Ему было около пяти лет, может, меньше – Чонгук не помнит этого, потому что Дживон, его отец, никогда не упоминал её. Будто мамы никогда и не было. Чонгук не знал, где она похоронена, потому что в их семье было не принято «тащить за собой груз скорби». Так называл это отец. Теперь Чонгуку кажется, что отпускать тот умел лучше всего, но жаль, что только мёртвых. В тот вечер, когда умерла мама, Дживон вернулся очень поздно и отказывался замечать его, Чонгука, пока он не опрокинул что-то со стола. Это был первый на памяти скандал с отцом. Чонгук только без конца спрашивал, когда вернётся мама, почему-то он отчётливо помнит и то, как тряслось его тело. А ответом на вопрос – никаких успокаивающих слов, никакой подготовки, Дживон лишь сказал: «Она умерла, забудь о ней». И Чонгук забыл. Что он помнит о ней сейчас? Её руки с аккуратным блеском на ногтях. Её книги, которые после пропали все до одной. И её прогулки под дождём. Дживон всегда, раз за разом, кричал на неё за это, а она никогда его не слушала. Она вообще никогда его не слушала. Иногда Чонгук думает, а что, если это была не авария? Почему он думает об этом? Сейчас он вспоминает и о кассете Тэхёна. А он ведь был совсем взрослый, когда умерла его мама. Такое уже невозможно забыть. Значит, это живёт в нём до сих пор, до этой самой секунды. К моменту, когда Чонгук выныривает из своих мыслей, внизу звучит хлопок двери. Это Чимин. Теперь уж точно. И сейчас Чонгук не хочет его встречать гораздо больше, чем до этого. В прихожей с переходом в кухню быстро завязывается какой-то диалог, похоже, Мишель ещё не ушла. Чонгук по старой привычке скользит под дверь и прислушивается. — Где он? — Ушёл в спальню ещё днём, до сих пор не выходил. Должно быть, уснул. Забрать пакеты из машины? Каблуки Чимина слышны даже отсюда – он расхаживает по коридору, точно волк в клетке. Звон украшений, наручных часов, которые он складывает на керамическую подставку. — О чём ты? — Господин Чон просил вас купить… Возможно, я что-то путаю. Нет. Нет, только не это. К горлу подступает короткая паника. — Просил меня? Когда? – тон холодеет, но это сможет уловить лишь Чонгук. — Он звонил вам… Кажется. Чонгук подрывается с места и выходит из своего убежища. Домработница сразу же поворачивает голову в его сторону – напуганные глаза, полные надежды. А Чимин не реагирует ни на что – он пронизывает взглядом девушку, её профиль, кажется, проникает прямо в висок. — Чонгук, о чём говорит Мишель? Абсолютно любой, кто сейчас увидит Чимина, не распознает в нём ни капли угрозы или холода. Он кажется совершенно равнодушным. Таким же, каким был большую часть времени – незаинтересованным в других, но благосклонным, в чистой рубашке (они что у него, все одинаковые?) и с уложенными вверх волосами. Расслабленная рука на столешнице – не дрогнул даже палец. Почему же тогда Чонгук чувствует опасность, приближаясь? Понимая, что от него ждут ответ, всё же говорит: — Я хотел позвонить Джину. Мой телефон разряжен, думаю, ты в курсе. Мишель отказывалась давать мне свой, поэтому пришлось её обмануть. Она не при чём. — Звонил Джину? Зачем? Что значит, зачем? — Хотел предупредить, что некоторое время меня не… Что ты делаешь? Но Мишель уже протягивала свой телефон в раскрытую ладонь Чимина. Он даже не попросил её об этом вслух, а она и не засомневалась. Он что, вот так просто будет копаться в чужом телефоне? — И поэтому ты удалил столь безобидный звонок из недавних? — Ты перегибаешь палку. — Я не люблю, когда мне врут. Ты, – он глянул на Мишель, – пошла вон. И девушка исчезла, так и не забрав свой телефон. Взгляд Чонгука потяжелел и, несмотря на все противоречивые чувства внутри, обрушился на Чимина. Тот смотрел в ответ, вынося тяжесть с завидной лёгкостью. Ничто не могло его поколебать. От вчерашней истерики, на которую он был готов сорваться, не осталось и следа. — Я собирался уехать. Но узнал, что я, оказывается, теперь в заложниках? Не прояснишь? — Мы не договорили вчера, Чонгук, – снова мягкий, жеманный тон. Честное слово, когда теперь Чонгук обращал внимание на все эти резкие перемены в чужом портрете, у него кружилась голова. — Идём со мной. — Нет, Чимин. — Что? – резкий вопрос с полуоборота режет воздух. Чимин меньше всего этого ожидал, и это видно по нему. Чонгук, как ни странно, тоже не ждал этого от себя. Какая-то его часть всё ещё слаба перед голосом Чимина, перед его лёгкими, трогательными руками – одна из них тут же ложиться на плечо. Но Чонгук уводит голову в сторону, давая понять, что говорить не хочет. Не готов. — Посмотри на меня. Нет, Чимин. — Чонгук? Нет. — Посмотри на меня сейчас же. Вот оно. Снова. Чимин хватает его за подбородок, и Чонгук дёргается, смотрит в чужие глаза, вспыхнувшие судным костром. Не было больше того тёплого янтаря. — Ты изменился, Чонгук. Нет, это ты изменился, Чимин. — Любишь его? Ты любишь Тэхёна? — Сейчас важно не это. — Именно это было важно всегда, – цедит он, сжимает пальцы сильнее. Его искусная ладонь вдруг превращается в тиски. Чонгук отбрасывает её от себя и получает пощёчину. Почти воспитательную. «Не смей больше меня отталкивать» – вот, что она говорит. Но сильнее всего отталкивает его попытка удержать. — Проблема не в Тэхёне, – пощечина не заставляет Чонгука молчать, и Чимин вскипает ещё больше. — Она никогда не была в Тэхёне. Тебе нужно это понять. Все эти одиннадцать лет я никого не любил, Чимин. И я готов был полюбить тебя. Тогда, но не теперь. Чонгук может ошибаться насчёт многих эмоций и чувств. Но над любовью у него было достаточно времени подумать. Любит ли он Тэхёна? Наверное. Может быть. Сложно сказать. Любит ли он Чимина? Да. Любил. Но это прошло. Прошло ровно в тот момент, когда он понял, что рядом с ним никогда не смог бы быть собой. Потому что ему бы никогда этого не простили. А вскоре он узнал и то, что именно Чимин послужил яблоком раздора между ним и Тэхёном. Одиннадцать лет назад он пришёл в палату Чонгука и солгал ему, перевернул всё с ног на голову, хотя лучше всех знал правду. — Кто я для тебя, Чонгук? – вопрос Чимина тихий, поддёрнутый жаждой услышать правильный ответ. Но эта же трещина в голосе выдаёт – он понимает, что не услышит его. — Лишь я, из всех, кого ты знал – лишь я не боялся пойти на всё ради тебя. Впервые на памяти голос Чимина так дрожал. Дрожал неверием. Чужой холод действительно так его разбивает? Или и это игра? — На всё, Чонгук. Ценой всего. — И ценой меня? – Чон не чувствовал нарастающую внутри тревогу, но знал, что она его сломает, стоит потерять бдительность. Один лишь этот тон чужого голоса выбивал опору у него из-под ног. — Твоя любовь, правильная и безграничная, как бы ты её не назвал, но останется она такой лишь для одного тебя. Снова. Ещё раз. На этот раз Чимин бьёт сильнее. И Чонгук накрывает ладонью горящую щёку. Сколько раз он его ударил за последние сутки? Но Чонгук не собирается давать ему отпор, ему нечего доказывать, он не хочет показаться сильнее. Если такой способ освобождения от эмоций поможет Чимину прийти в себя – пусть так. Пусть это будет хотя бы не зря. Но Чонгук не сможет сделать ему больно, он не хочет. Однако, Чимин не чувствовал облегчения. Скорее, всё было даже наоборот – он тяжело опустился ладонями на столешницу в прихожей, куда ещё недавно положил свои часы, и стоял неподвижно, до побеления костяшек въедаясь пальцами в холодную поверхность. А Чонгук мог лишь наблюдать его напряжённую, болезненную спину с безжизненной линией позвоночника и вставшими, как крылья стервятника, лопатками. Его дыхание заполняло коридор. Чонгук клянётся – он не мог и представить себе Чимина таким. Принять то, что эти плавные, фарфоровые изгибы тела могут принять форму стального обелиска, было проще, чем то, что они вот так, кусок за куском, могут надломиться и осыпаться под ноги. Что-то действительно изменилось. Чимин не играл. Он… — Хорошо, Чонгук. …плачет? — Уходи. Этого ты так хотел. Раз у тебя глаза вдруг открылись. И Чонгук стоит, как истукан, не смея сделать шаг ни назад, ни навстречу. Нет, только-только он думал, что многое осознал, как всё снова упрямо спутывалось. Говорить им не о чем. Окончательно не о чем. — Твои вещи в моей машине. Она открыта, так что можешь забрать по пути отсюда. Но почему тогда Чонгук не уходит? Почему не может просто взять и уйти? Чимин оборачивается. Его лицо вдруг становится таким холодным и спокойным. Таким далёким. Ещё никогда он не стоял перед ним таким. Что бы Чонгук ни делал, что бы ни говорил, но к такой реакции это не приводило ещё ни разу. И поэтому ему прямо сейчас кажется, что он переборщил. И поэтому чувствует вину. Снова. — Чимин, – зовёт аккуратно. Чувствует своё же волнение в голосе. Но, подождите, разве не должно быть наоборот? Разве это не Чимин виноват? Разве не он бил его только что? Так в чём же тогда дело? — Тебе никогда не понять, какого это – любить не взаимно. Когда, что бы ты ни делал – всё готовы обратить против тебя самого. Выставить… Кем? Кем ты меня считаешь? Злодеем? Дикарём? Шизофреником? Поверить не могу, Чонгук. Ты никогда и не старался понять меня, верно? Этот голос. Эти слова. Чонгук ничего не понимает. Он не может вспомнить, о чём они говорили до этого всего. Дыхание замирает в груди и где-то там судорожно клокочет. Он хотел уйти. Хочет ли этого до сих пор? Сейчас? Чимин может быть кем угодно, но он не чужой ему, Чонгуку, человек. Его нельзя сейчас оставлять одного. Чимин напоминает ему последний лист осени, бесцельно зависнувший в воздухе перед тем, как упасть. Чонгук, глядя на него, чувствовал то же самое – грядущую потерю знакомого тепла. И он просто не может оставить его вот так. — Я не уйду. Он озвучивает это как можно быстрее, чтобы не передумать. Но никакой реакции не получает. Чужие янтари глаз смотрят мимо, в пол, Чимин не выпускает из тисков рук столешницу, и сам не поворачивается, его тело, кажется, так и окаменело в напряжении. — Мы поговорим. Ещё раз. Сколько нужно. Чимин, ты слышишь меня? — Да. — Мы поговорим. Хорошо? — Хорошо. — Только дай мне немного времени. — Ладно. Казалось, он говорит с машиной. Чимин так и не пошевелился. Но, не имея возможности как-либо повлиять на ситуацию сейчас, Чонгук всё-таки отлучился в ванну. По привычке закрыл дверь на щеколду. Тревога, через каждую кость и к самому ядру души, насквозь. Она наконец-то достала его и заставила на несколько чудовищных секунд сойти с ума. Больше от страха, чем от боли. Гнилое, колючее, щекотливое чувство, как возможно, чтобы оно так долго притворялось спокойствием? Возможно. Тревога обращается желчью лишь тогда, когда опасность миновала, и настаёт время готовиться к новому неизвестному будущему. Чонгуку просто хочется на какую-то минутку остаться во всей вселенной одному. Но его желания, по обыкновению, решают катастрофически мало. Так что он просто умывается ледяной водой, но прежде держит руки в ней так долго, что пальцы краснеют и немеют, и он перестаёт чувствовать температуру. Вода всегда каким-то чудом исцеляла его. И сейчас, поддавшись короткой эйфории, он окунул лицо прямо под кран. И стоял так, всё мысленно себя убеждая: «ещё немного, ещё немного». Сегодня Чимин открылся ему с какой-то абсолютно другой, незнакомой стороны. Обнажил свои переживания. Он не имел право упустить это. Ведь всё ещё может наладиться. Всё ещё может закончиться хорошо для них обоих. Но стоит Чонгуку очнуться, как он слышит адский грохот. Выстрелы. Несколько подряд. Он закрывает кран, шум воды стихает, позволяя прислушаться. Он выныривает будто из проруби, и волосы липнут к его холодному лицу. Показалось? Показалось. Он снова слышит то, чего не должен. Но выстрелы повторились. На сей раз их было больше, не два и не три, кто-то остервенело жал на курок прямо в этом доме. Что за чёрт? Задерживая дыхание, Чонгук в страхе вылетает за дверь, не разбирая, в какую сторону смотреть, откуда доносится звук – кажется, что он звучит повсюду. Когда грохот стихает, его заменяют равнодушные щелчки. К этому времени Чонгук уже стоит на пороге зала. Зала с белым ковром и белым диваном, где он своими губами целовал чужие, где рисовал пышные пионы, где получил первый удар по лицу. Теперь здесь стоял Чимин, и в его руках чернело вдруг такое зверское, страшное оружие. Он всё нажимал и нажимал на курок, хотя стрелять уже, кажется, было нечем. Он был таким спокойным. Таким же, каким Чонгук оставил его несколько минут назад. Без капли рассудка. Прошло всего несколько минут. Но весь белый ковёр теперь багровел, чернел, блестел от крови. Диван уничтожен, вскрыт, сожжён пулевыми дырами. Во всём оном белело лишь одно, не отличаясь по цвету от былой обивки – кожа. На диване безобразной смертью лежала девушка. Чонгук видел лишь руку и макушку её головы. Но даже так мог бы понять, кто это. Он бы мог. Но у него не хватило сил даже поднять взгляд на Чимина снова. Веки вдруг потяжелели, всё тело обернулось свинцом, и мир медленно рухнул вниз.

***

11 лет назад

особенно дождливый день

Вопреки тому, что было лето, стояла непроглядная тьма. Вечер только начался, но едва ли можно было разглядеть лужи у себя под ногами – дождь бил с неба с редкими перерывами, иногда мешаясь с ветром, какая-то катастрофа, и страшно представить, что сейчас творилось у моря. Как не вовремя занесло Чимина на другой конец Инчхона. Сегодня всё шло не так, как нужно. Чимин ненавидел такие дни. Ужасный хлёсткий ливень поутих, но продолжал назойливо накрапывать. Отец ведь обещал за ним приехать. Ну почему именно сегодня у него не вышло? Именно в тот день, когда его тренировку по баскетболу снова задержали. Он позволил себе раздражённый выдох. Но только и всего. Пак Чимин сносил любые испытания с самого детства, будь они какими угодно. Вечерний ливень – меньшее из всех зол. Сейчас ему предстоит найти автобусную остановку среди этого мрака, но позже – объяснить отцу, почему он опоздал к ужину. Нехорошо… Нужно поторопиться. Остановка должна быть сразу за тем домом. Дом Ким Тэхёна. Как же Чимин ненавидел его. И сейчас он был только рад найти повод вылить всю накопившуюся за день желчь. Он ненавидел Тэхёна, который взялся из неоткуда, обрушился на голову как небесный валун и не желал исчезать. «Пусть исчезнет куда угодно» – всё просил Чимин. Но и не реже задумывался – а какие причины у него к такой ненависти? Его не раздражала внешность Тэхёна. Даже наоборот. Они дружили когда-то, потому что и его характер, и его шутки, и заплетающийся язык никогда не отталкивали Чимина. Всё изменилось, когда он стал появляться слишком часто в их кругу. Всего за пару месяцев стал неотделим от их компании, которая строилась с пелёнок. Тэхён нравился Чимину. Тэхён не раздражал Чимина. Лишь пока держался на расстоянии. От Чонгука. Потому что так не должно быть. Потому что тот, кто ничего не делает, не заслуживает любви. Чимин делает всё – он делает хотя бы гораздо больше. Он давным-давно рядом с Чонгуком, их близость – феномен бесспорный. Но почему Тэхён? Почему Тэхён встал клином между ними? Как это произошло? Когда он упустил этот момент? — Чимин? Чимин! Чимин, подожди! Он узнаёт Тэхёна ещё до того, как поднимает голову. Они привыкли держаться на расстоянии не меньше метра друг от друга. По инициативе Чимина. Но, подождите, что Тэхён делает здесь в такую погоду, да ещё и в домашней одежде? Он будто только из дома выбежал, полу-сумасшедший, с огромными тёмными глазами, как беспокойное затмение солнца. Он выглядит дико, бездомно, потерянно. Чимин смотрит за чужую спину – там горят огни тэхёнова дома, горят фары машины его семьи, и Пак закрывает рукой глаза, ослеплённый. Прозрачный рукав дождевика, через который он теперь смотрит, превращает происходящее в мутный кадр из фильма. — Чего тебе? — Это важно. Это очень важно. Пойдём. Теперь они стоят на крыльце его дома, под крышей, а дверь – нараспашку. Там, внутри, что-то происходит, что-то, что не укладывается в тишину вечера их небольшого города. Похоже на суетливые сборы перед поездкой на море, когда забыл, куда положил ключи и паспорт. Багажник машины приоткрыт. Тэхён что, уезжает? — Мне сегодня срочно нужно уехать, Чимин, – Чимин не отвечает, так что Тэхён продолжает. — Этого не было в моих планах. Чонгук ждёт меня. То есть, прямо сейчас, понимаешь? Потому что мы должны были встретиться. Ты не представляешь, какая это важная встреча, Чимин. Но он не берёт трубку. Точнее… Не знаю. Он не отвечает. Не отвечает? Странно, что Тэхён не в курсе – пока отец Чонгука дома, лучше туда не звонить. Чимин опускает голову, улыбаясь, и этим вызывает недоумённую тишину со стороны Тэхёна. — Ты меня вообще, блять, слушаешь? В чём дело, Чимин? О чём это говорит Тэхён? Встреча. Чонгук не рассказал ему, Чимину, об этой встрече. Впервые он о чём-то ему не рассказал. А что, если не впервые? Это так злит. Всё это снова так ужасно злит. — А Чонгук тебе не сказал, да? – срывается с губ на автопилоте. Тэхён замолкает, готовясь слушать. Он даже не представляет, что ему скажут сейчас. И это ощущение злорадства греет душу изнутри. — Он не слишком хочет тебя видеть, вот и всё. — Что ты несёшь? Что он несёт? Чимин прикусывает губу и на какое-то мгновение сомневается. Но сомневается отнюдь не долго. Если он когда-то и упустил момент, то сейчас не упустит. — Он не берёт трубку, потому что не хочет, Тэхён, – так однотонно. Ему неважно сейчас, поверят в это или нет. Он просто хочет сделать Тэхёну больно. Потому что Тэхён заслужил, чтобы и ему иногда было больно. — Я не верю тебе. — Не верь, – бросает прежде, чем Тэхён успевает ещё что-то сказать. — Я всё равно не должен был тебе говорить этого. И теперь лицо Тэхёна меняется. На нём играет сомнение. И это могло бы заставить Чимина рассмеяться прямо сейчас. Всё было так просто? — Что это значит? Только сейчас Чимин заметил в чужих руках газетный свёрток – Тэхён беспокойно держал что-то в руках, по форме, наверное, это могло бы оказаться книгой. Или какой-то видеокассетой. — Что Чонгуку надо побыть одному. Тебе этого не понять. Если бы ты был внимательнее, ты бы увидел это сам. Чонгук устал от всего, что происходит, и ему нужно подумать насчёт тебя, – выпалил Чимин. На одном дыхании. Он уже просто не мог остановиться. Лицо Тэхёна всё мрачнело и мрачнело, он замер, прижимая к себе газетный силуэт, и стал казаться меньше, чем был. Его плечи поникли, а глаза забегали. Он вот так легко поверил Чимину? Каким нужно быть идиотом? После этого он всё ещё собирается говорить, что любит Чонгука? Какая чушь. Какая же чушь. — Тэхён, ты закончил? – его позвали из дома. И Тэхён задрожал. — Sì. Ладно, это было странно. С Тэхёном происходило что-то странное. — Solo un minuto ancora. — Только если минуту. И выезжаем. Я чудом купил билеты на ближайший рейс, у нас полчаса. Чимин не хотел вникать в происходящее. Что за срочность может быть? Неужели его желание исполнилось, и Тэхён наконец-то сматывается в Италию? Пусть тогда не возвращается. — Чимин. Я не… Ты можешь передать Чонгуку кое-что от меня? Всего раз. Чимин думал, что Тэхён вручит ему этот свёрток, но вместо него Тэхён уходит в дом, а возвращается только с карандашом и обрывком бумаги. И, написав на нём телефонный номер, отдаёт. — Это мой номер. Не здесь. Итальянский. Пусть Чонгук сам решит, что с ним делать. Чимин забирает листок и смотрит на кривые цифры. — Обязательно, Тэхён. Какое-то время, пока Чимин сидит на остановке и ждёт свой автобус, он ещё может наблюдать чужие сборы. Они заканчиваются очень быстро, в большом доме гаснет свет, машина уезжает, и всё остаётся заброшенным и глухим. Сумка с учебниками лежит на коленях, а на ней – собственные руки. Листок с кривыми цифрами. Если он отдаст его Чонгуку, правда вскроется. Было в этом какое-то таинство. Момент, когда нужно принять решение, которое повлияет на всё будущее. Может, Чимину просто так кажется или он хочет в это верить, но если он не отдаст этот листок, то Тэхён больше никогда не вернётся. Это называют эффектом бабочки? Чимин улыбнулся. Какие глупости. Он поднялся, потому что приехал его автобус, и подождал, пока откроются его двери. Чимин заходит не сразу, но больше и не задумывается. Бросает листок с телефонным номером под ноги. Тот быстро промокает и тонет в чёрной луже.