Ancora

Назвать что-то невозможным, как правило,

слишком мало, чтобы этого избежать.

Говорят, страсть – есть чрезмерно сильное движение души. Кто это говорил? Сложно вспомнить. Так или иначе, у всего две стороны медали. Кто-то склонен обвинять это чувство, сравнивать с чёрной дырой, и такие люди считают, что одержимость – есть бесконтрольный мрак, который утихнет либо когда ты достигнешь цели, либо когда потеряешь рассудок. Но многие забывают, что страсть бывает и другой. Это страсть – не рассудок – строит будущее. Это она двигает человека вперёд. Можно ли оспорить? Да! Тем лучше! Полно примеров и того, и другого, но! Если всю жизнь опираться на плохие примеры, так недолго и закончить в болоте. Живя в век уже изученных, пережёванных истин, когда вокруг тебя сплошные примеры «как делать нужно» и «как не делать», становится легко потерять себя. Юнги старается увернуться от чужого опыта и везде получить свой. Именно поэтому он никак не может противиться своей страсти. Сидя полубоком из-за ноющей боли, которая теперь, как акварель, расползалась по всей левой стороне, с тем лишь отличием, что не оставляла красивого узора, Юнги рисовал. Обычно во время работы в его мастерской было непривычно тихо – только ветер, вечный спутник, гулял между хлопающих ставней. Левая рука больше не могла быть ему подспорьем – она покоилась на колене и придерживала тряпку, твёрдую от застывшей масляной краски. Писать выходило с трудом. Но, если подумать – к чёрту, какие всё это мелочи. Если бы ему в один день отрубили обе руки, разве бы отказался он от своей работы? Нет, не работы. От смысла своего скромного существования? Скорее бы научился рисовать зубами. Новая копия – лёгкий пейзаж, пронизанный объемными мазками шпателя, руки Винсента Ралло. Впервые Юнги, как фальсификатор, работает с его живописью, и даже несмотря на свою нелюбовь к пейзажам – ему нравится. Да, даже если Мин будет крыть картину трёхэтажным матом, пинать, рвать её на куски – он всё равно влюблён, и он начнёт сначала. Все помнят, как Людвиг ван Бетховен, потеряв слух, всё равно продолжил писать музыку. Но мало кому известно, как именно он справлялся с этим. Как он научился справляться. Сначала это были слуховые аппараты, для того времени – ушные трубки или вроде того. Но этого маловато, скажем прямо. И тогда в ход пошли специальное металлические конструкции, установленные на рояль – это помогало улавливать звуковые волны. Бетховен бесконечно трогал инструмент, чтобы ощутить вибрации вживую, хотя бы так. Он использовал деревянную палочку, которую вставлял под крышку фортепиано, а второй зажимал зубами – звуки передавались в так называемое «внутреннее ухо», позволяя распознать себя. Что уж говорить – он мог и без всего этого мысленно представить звучание каждой ноты и инструмента, включая все свои знания в акустике, память о звуках, об эмоциях, связанных с ними. Это – страсть. Юнги с трудом преодолевал боль, но руку навесу держал упрямо. Кисть повиновалась гибким пальцам художника, оставляя послушные мазки первого слоя. Жаркий жёлтый цвет медленно заражал собою холст и невольно навевал вспоминания о будущем лете. А что, если бы Юнги ослеп? Что было бы тогда? И почему он продолжает думать об этом? Слепой художник – печальный оксюморон. Но и такие бывали. Например, Кит Салмон, скульптор и пейзажист, продолжил писать даже после слепоты, возникшей в ходе повреждения сетчатки глаза из-за диабета. Он возобновлял пейзажи на бумаге по памяти, смешивая картинку со своими эмоциями. Или Майкл Уильямс, который контролировал свои мазки через увеличительное стекло, вплотную приближаясь к холсту и импровизируя с цветом. Артур Эллис, после потери зрения и слуха, выработал свою технику – отмечать линии будущей картины пластилинообразной липкой массой, а цвет определять через сканер. Или Джон Брамблитт, которому приходилось трогать всё, что он собирался изобразить. «Я словно был выброшен в открытый океан без спасательной шлюпки». В какой-то момент Юнги затошнило, и он опустился горячим лбом на ребро своей руки. Спокойствие, парень, руки и глаза у тебя пока на месте. Что ещё нужно? И несмотря на это, страх был. Только перед этим. Ведь если окинуть взглядом всю его жизнь, сомневаться не приходиться, что это ранение – не последнее и не самое страшное. Хватит ли ему страсти, если что-то произойдёт? Или он решил покончить с собой, заработав воспаление лёгких, как господин Врубель? Плохих примеров точно так же много, как и хороших. Сложно всегда быть верным какой-то одной мысли. Поэтому рассудок – это якорь. Сейчас Юнги нужна лишь страсть. Его жизнь – дело страсти. Он даже умудряется курить. Не по паре пачек в день – только чтобы не травмировать руку, и всё-таки, не убывает. Меняя кисть на сигарету, он вытягивает остатки, до самого фильтра, и тушит окурок о подошву. А потом кидает под ноги, к остальным. И смотрит на свои руки. В какой момент он вообще понял, что хочет заниматься именно этим? Но не успевает он задуматься, как улавливает за пределами мастерской шум. Настоящий переполох. И прищуривается, высовываясь из-за мольберта и скашивая голову набок, будто это поможет ему разобраться. Шестое чувство не включается – значит, опасности нет. Через полминуты дверь мастерской распахивается. На пороге никто иной, как Чон Хосок. Ох, мать твою, этот его полный гнева пронзительный взгляд выбивает из Юнги воздух. Хосок в длинном чёрном плаще по погоде, и конкретно этот экземпляр прибавлял ему в плечах. Рыжевато-каштановые волосы закинуты назад почти по-деловому, но небрежность их ничуть не портит. Он даже снял свои излюбленные очки, но ни на что не променял цепочки на шее. За его спиной поспевает Джэхён, против разрешения которого Чон, похоже, и попал в дом. — Какого Дьявола ты не берёшь трубку? Вся его природная сексуальность в мгновение оборачивается перчинкой, красными сигнальными огнями давая понять – близко не подходи, убьёт. А его решительные шаги навстречу заставляют Юнги подпрыгнуть на стуле, забывая о больной руке, и выйти из любования и забвения. Хорошо, Хосок злится всерьёз. — А ты звонил? Правда? Какой милый жест. На самом деле, Юнги вышвырнул свой личный телефон из окна машины ровно в тот момент, когда услышал там голос Чимина, а после убедился, что несчастный аппарат несколько раз размотало между колёсами проезжих машин. Новый взять он как-то не подумал. Сказать честно, не привык, что может быть кому-то настолько нужен. — Ведёшь себя как ребёнок. Зачем ты туда, блять, залез?! Юнги стоял на своей низкой табуретке, совершенно не помня, как туда забрался, и Хосок невольно сравнил его с котом, который в беспамятстве взлетел на высокое дерево. Эта картина даже поубавила в нём злости. Мин выглядел совершенно непривычно – на нём были спортивные штаны, растянутая футболка и полосатый бежевый блейзер. И в то же время он был в тапочках, обшитых бисером. — Не подходи, а то прыгну. По какой-то причине Хосок и правда не подходил, скрестив на груди руки. А Джэхён, похоже, бесшумно удалился, когда понял, что никому ничего не угрожает. И очень зря – сердце Юнги забилось быстрее, когда он не увидел дворецкого в дверях. Поскольку он совсем не понимал, почему Чон Хосок зол на него, внутри не рождалось и ни грамма вины. И это же вызывало ощущение, что, узнав это, Хосок будет злиться ещё сильнее. — Не припомню, чтобы мы договаривались о встрече. Врываться в чужой дом невежливо, знаешь ли. Прокуренная комната вынуждала Хосока морщить нос, а Юнги, в то же время, это позволяло дышать полной грудью и быть спокойнее, чем обычно. — Ты снова сбегаешь. — Я ухожу по-английски. И всё-таки Чон прав – Юнги сбегает. Всегда. Они ещё ни единого утра не встретили вместе, да Мин, вообще-то, ни с кем его никогда не встречал. Но, например, разве бы разозлила такая выходка его самого? Конечно, нет. Конечно, нет. Нет? Воспользовавшись его ступором, Хосок преодолел оставшееся расстояние и стянул Юнги с табуретки на пол, но при этом сделав совсем неудачный выбор – потянул за левую руку. Юнги заорал, будто его режут, и на радостях зарядил кулаком в чужую грудь. — Идиот! Придурок, блять! Треклятая беда на мою голову! – принялся он укачивать свою руку. И не заметил поначалу, как растерял все свои оружии Чон, меняя напор на растерянность и беспокойство. И он присел рядом с Юнги, теперь стараясь не прикасаться к нему даже краем плаща. — Эй, ты разыгрываешь сцену или тебе правда больно? – понять это самому было сложно. — Да нет, это я так, по сценарию пошёл, – прокряхтел Мин, пугаясь чужой озабоченности, но пот, проступивший на лбу, с потрохами его выдавал. – Отвлекающий манёвр. — Юнги, завязывай. Что случилось? Отвечать он совсем не хотел. И даже не собирался. Он не собирался! Но что-то в нём всё-таки неустанно поддавалось, когда рядом звучал чужой голос, чужая участливая интонация, готовность помочь и, нет, просто сам по себе голос Хосока его и неимоверно раздражал, и успокаивал. И Юнги выдохнул, мученически изгибая брови. — Пулю я словил. — И ты молчал? — Не подох же. Чего тревогу бить? Хосок не мог поверить, что Юнги так и не перерос свой юношеский максимализм. — Не многовато ли шуток на один квадратный метр? Это несерьёзно. — А вы, лейтенант, не многовато ли умничаете? Это не смешно. У Юнги иногда не хватает чувства меры, но он понимает это запоздало. Первой из мастерской вылетает шляпа – Хосок сметает её с подставки, целясь, но промахиваясь. А следом за своим головным убором пулей вылетает Юнги. Не подумайте, он Хосока не то, чтобы боится! Разве что, капельку? Если снова начнутся разговоры о важном, его хрупкое, свободолюбивое сердце просто не выдержит. Бежать и только бежать. Вот только куда? Единственным островком мирового спасения оказывается столешница на кухне, которую можно хотя бы оббежать по кругу. Вспоминается момент, когда они устроили догонялки в мебельном, и сейчас в крови брызжет знакомый азарт. Он усиливается, как двойная доза наркотика, стоит Хосоку показаться в дверях кухни. Он мрачно сбрасывает с себя плащ и остаётся в рубашке цвета белого вина, но на его губах играет контрастная улыбка. Да вы посмотрите, кто это тут ловит кайф? Смотрит Чон так, что у Юнги появляется желание сигануть в окно, но он только оторопело надеется, что столешница послужит ему ковчегом, и кривит губы. Игра заканчивается ровно в тот момент, когда Хосок одним махом перескакивает стол. Юнги медлит, а через секунду бежать уже некуда. Мгновение заминки – и ты в когтях. Одно отличие – чувство опасности так и не пробуждается в нём. Даже Когда Хосок ставит руки по обеим сторонам от его курчавой головы. — Можно последнее слово? Это была самая жалкая попытка в его жизни, потому что он даже не успел договорить. Звонок в дверь. Джэхён тут как тут. На самом деле, после того как вопли Мин Юнги сменились на стоны, дворецкий вообще не планировал показываться на первом этаже, но вряд ли кто-то кроме него открыл бы. За дверью – молодой долговязый парень, на котором жёлтая куртка доставщика висит как на вешалке. Кепка с жёлтым козырьком и очки в тонкой оправе. В руках – две коробки с пиццей и сверху небольшой пакетик с чем-то ещё. Он выглядит немного растерянно, и точно так же здоровается. А Джэхён заглядывает за его плечо – машина с яркой надписью «Купите две пиццы и получите скидку двадцать процентов! Только по субботам» стоит там же, где и машина Чон Хосока. — Добрый день. Здесь не заказывали пиццу. — Ээээ… Как это?.. Неловкая пауза, застрявшая в дверях, позволяет стонам из кухни доноситься даже сюда. Не то чтобы Джэхён не привык, но вот лицо доставщика сделалось таким пунцовым и любопытным, что желание закрыть дверь получилось подавить с трудом. Дежурная улыбка, Джэхён немного прикрыл дверь. — Очень просто. Мы ничего не заказывали. Похоже, вы напутали адреса. — Нет-нет, подождите, но у меня точно тут написан ваш номер, – говорит он растянуто и слегка гнусаво, сбрасывает сумку с плеч на крыльцо, а сверху ставит коробки. Из кармана куртки с несколько деловым видом (не переставая коситься в сторону похабных звуков), изымает телефон. А Джэхён набирается терпения, хотя парень будто бы специально тянет время. — У меня вот… Это же дом сто сорок? — Нет, дом сто сорок – через улицу отсюда. — Да как тут разберёшь, в этих богатых райончиках! – плюётся долговязый и с отдышкой взгружает рюкзак себе на плечи. – Ладно, извините, что ли. Хосок, сукин ты сын! – звучит громко и слишком отчётливо. Да Юнги явно вошёл в раж. — До свидания, – торопливо бросает Джэхён и хлопает дверью, не дожидаясь, пока доставщик хотя бы спустится с крыльца. Боже правый. Нет, что ж, Юнги пока не готов уверовать. Но он был пугающе к этому близок сегодня. Сейчас. Его оставили полуодетым и ещё более растрёпанным, чем до этого, сидеть на той самой столешнице, которая не смогла его спасти. Чудо, что мог сидеть. Только рука всё ещё ныла, доставляя дискомфорт и тяжесть даже несмотря на то, что Хосок был предельно осторожен, как раз из-за раны. Взгляд цепляет чужую исцарапанную спину, исчезающую за тканью рубашки. — Изнасилование? – недоуменно повторяет Чон, когда в спину, вместе со словами, прилетает кружевная салфетка. – Боюсь тебя расстраивать, но изнасилование можно считать таковым, только если одна из сторон против. Он поворачивает голову в профиль, и Юнги любуется его ухмылкой. — Или хотя бы пытается сопротивляться. Впервые Юнги нечем бить. Или не впервые? Он уже и не вспомнит – с этим Чон Хосоком всё сложновато. — Ты отвлёк меня от работы, – Мин натянул штаны, но блейзер так и остался лежать на кухне. Ему страшно хотелось курить, так что в мастерскую он метнулся скорее поэтому. — Сроки горят, не до этого мне. Хосок послушно идёт за ним и даже не припирается. Конечно, – думает Юнги, – довольный, как кот после сметаны. Не считая упавшей табуретки и разметавшихся по полу окурков, в мастерской всё по-прежнему. Монотонно хлопает под ветром одна из ставней. Пачка сигарет не найдена, а потом Юнги вспоминает, что забыл её в блейзере на кухне. Нежелание возвращаться оказывается сильнее желания курить. — Что это? — Это картина, – взмахивает рукой Юнги и начинает заново изучать небольшие эскизы, разбросанные по столу. Там же мельтешат цветные фотографии, по всей видимости, того же полотна, которое должно выйти у Юнги по итогу. Хосок пытается собрать из этого хаоса пазл, но его опережают. — Будущая копия на Ралло. Пальцы бегают по бумажкам, собирают нужные, и с этой небольшой стопкой Юнги возвращается на табуретку, шваркая тапком по полу, чтобы разогнать бычки. Рядом с ним на стуле стоит ещё два таких же точно, как на небольшом фото, полотна. То есть, ещё копии? Только выполнены… Мягко скажем, не слишком похвально. Это небольшой холст, буквально двадцать на тридцать сантиметров, крупными мазками заложены дома, дорога и деревья с невысокими кустиками. Весьма обобщённо, ярко и живо. Такое повторить куда сложнее, чем кропотливую проработку. Такие мазки краски – самая произвольная вещь на свете. Хосок не слишком хорош в современной живописи, и потому, преисполненный интересом, опускается на корточки рядом с Юнги. Как фальсификатор он очень хорош – даже на редкость, и несмотря на то, что в его случае это преступление, Чон оценил талант. Такое всегда следует оценивать по достоинству. — Ты бы подальше отошёл, такие работы просматриваются с расстояния. Кисть послушно скакала, крутилась в чужой руке, будто была её частью. Так, эдак, между пальцами – и снова пируэт. Сама по себе. Ловкие и хитрые руки вора – или художника? Тонкие, но крепкие пальцы, цепкие, как лапы ворона, и изящные, скользкие, как хвост змеи. — Я не вижу у тебя оригинала, – с сомнением тянет Хосок, отвлекаясь от любования руками. — У меня нет оригинала. Но это пока! Малышка Ралло сейчас скучает в здании городской администрации в Тэгу. Взяли её себе из местной коллекции, представить можешь? Для красоты! Для каких-то важных заграничных шишек! Повезло, что она позарез нужна мне сейчас, – Юнги был возмущён и даже отбросил театральщину. — Ничего, дай мне неделю, и они даже не заметят подмены. — Ты пишешь копию, не имея оригинала, и ещё уверен в том, что её не отличат? А это что, неудачные попытки? – с усмешкой кивнул Хосок на две аляповатые копии, припёртые к спинке стула. — Это не моё. Второкурсники из Тэгу, с факультета прикладного искусства. Юнги кусает губы и очень внимательно всматривается в свои наброски, прежде чем взять в руки кисть. Он даже не видит, какое у Чона сейчас выражение лица. — Ну давай, лейтенант, реши задачку, – с усмешкой тянет слова Юнги, заметив растерянную тишину. Хосок смотрит на мольберт со свежей копией, потом – на близняшек на стуле, на наброски в руках Юнги и на стол, ими заваленный. Вспоминает фото. Фото должно быть сделано, конечно, вживую. Да и Юнги наверняка должен был видеть её – наблюдать часами, чтобы запомнить хоть что-то. Не исключено, что он делал наброски прямо на выставке. И фотографии? Вполне вероятно. Но всего этого мало, чтобы написать добротную копию – копию, уровня Мин Юнги. Для этого она всегда должна быть перед глазами. Один из лучших вариантов – сесть и написать её прямо в галерее. Так делают во время практики… Ну конечно. Студенты. — Ты эксплуатируешь детей? — Они совершеннолетние! И я даже плачу им за это, – смеётся Юнги, зажимая кисть в зубах, и берёт с палитры нож, не глядя обтирая его о полотенце. — Знали бы они, для чего у них заказывают точные копии галерейных вывесок. На самом деле, многие из них те ещё балбесы. Так что это, – он указывает на студенческие холсты, – не особенно мне помогает. Столько трудов, а всё, чем я в итоге пользуюсь, это ориентир в цветах и текстуре. Но лучше, чем ничего! Возможно, звучало всё это совершенно абсурдно. Но у Юнги таким было всё – абсурд, но ведь работает. Другого и не требуется. — Выходит, твои студенты даже не в курсе, что являются соучастниками в преступлении, – Хосок наклоняет голову и берёт одну из копий в руки и переворачивает. Место, где должно быть имя человека, исполнившего копию, соскоблено чем-то острым. Никаких следов. — Соучастники они не более, чем мужчина, который продал мне эти краски. Смекаешь? А вот ты – другое дело. — Я могу выдать тебя в любой момент. — Так выдай, – Юнги выплёвывает кисточку и разглаживает мазок поверх. – Вызови сюда тучу копов, тебе то уж сразу поверят наверняка. Думаешь, я успею смыться? — Придумать план на ходу у тебя не составляет труда. — Уж что есть, того не отнять, лейтенант. И тем не менее. Они оба отлично знали, что Хосок не пойдёт на это. По крайней мере, не сейчас и не так. Честно сказать, Мин доверял ему всё больше с каждым разом, как видел. И по этой же причине держал на расстоянии вытянутой руки и двух шпагатов. Этот идиот мог ведь и встать на его сторону. Как знать? А Мин Юнги – отнюдь не самая сильная сторона, которую можно выбрать. Хосок ничего не отвечает, вместо этого через всю мастерскую тащит ещё один стул. — Разве мастихином было бы не проще? – или как называется эта плоская штука, похожая на шпатель? Было крайне странно наблюдать, как Юнги набирает краску на нож. — Винсент Ралло пишет ножом и кистью. Будто лепит холсты, понимаешь? И материал у него щедрый и красочный. Если присмотреться – мастерство Юнги проявлялось не только в технике исполнения. Напротив, оно начиналось гораздо раньше – от холста на старом дереве, местами тронутого ржавчиной от крепежей, до грунта и масла. Изучив тюбики, можно понять, что масло сохранилось ещё с прошлого века. Вот теперь Хосок узнавал руку мастера – в полной мере. Чтобы такое сотворить, нужно быть действительно помешанным. Он окинул взглядом и всю мастерскую. Материала на Юнги здесь было уйма. Ещё три копии Хосок рассмотрел у дальней стены, и это только те, что не были прикрыты тканью или же были прикрыты наполовину. Что непомерно удивляло, так это наличие и работы такого серьёзного мастера, как Вермеер. Копия была дописана и с такого расстояния – более чем идеальна. Светилась, можно сказать, изнутри. — Понравилась дамочка? – Юнги сразу просёк, куда он смотрел. — Одно дело подменить картину прямо на стене во время вывески. А другое – когда экземпляр возвращается из чужих рук. Ты сказал, эту, Ралло, одолжили зданию администрации на время приёма. Думаешь, в галерее работают дураки? — В галерее работают люди, которым тоже нужно кормить своих деток, Хосок. Ты хоть представляешь, сколько подделок там выдают за оригинал, только чтобы не потерять копейку? — А знаешь, по чьей милости? — О, я польщён! Искусство продажная штука, чёрт возьми. Но, знаешь… Самое смешное, что большинство даже не заметит разницы. Так не всё ли равно, что они перед собой увидят? Я бы не стал проворачивать всё это ради людей, которые держат картины в подвалах, – Юнги в пылу трясёт руками, забрызгивая краской свои штаны. – Мои клиенты – это коллекционеры и художники. Хосок хотел возразить чужим словами на протяжении всего монолога, но услышав последнее сбавил обороты. Не то чтобы это его убедило, но заставило окунуться в некоторые раздумья. Сам он никогда не был близок непосредственно к творчеству и брался оценивать его как готовый предмет искусства, наученный взыскивать в каждом экземпляре глубину, но отнюдь не всегда представляя, как всё обстоит на самом деле. Да, он может отличить подделку на глаз, часто – даже на первый взгляд, но лишь как зритель. Человек со стороны. Тот самый, о котором говорил Юнги. Кто-то под софитами на открытой сцене, в то время как существовал ещё зрительный зал – люди далёкие от происходящего, питающиеся зачастую поверхностным впечатлением. Но самым важным местом оставалось то, что находилось за занавесом. Именно там был Мин Юнги. Странно, что за столько лет работы Хосок задумался об этом лишь сейчас. — Портрет Теодора Шревелиуса – твоих рук дело, не так ли? Кисть Юнги на секунду замерла, – Хосок неотрывно следил за ней, – пока её не зажали в тряпке, избавляя от излишков краски. — Презумпция невиновности, лейтенант. Пока ничего не докажут – картина Хальса даже не подделка. И уж тем более, не моя. Юнги был прав. У всех были одни лишь догадки о том, что произошла подмена. Химическая экспертиза длится, в среднем, от месяца до полугода, и результаты оставалось лишь ждать. Хосок усмехнулся. Ему не нужны были эти результаты – он и так всё понимал. Теперь уж точно. Провернуть такое под силу только Мин Юнги. И учитывая почти полное отсутствие за ним варварских стычек, на которое шли другие группировки ради товара, полиция охотилась за ним спустя рукава. Не самая страшная угроза, хотя вину его никто никогда не исключал. Неудивительно, что недавние события сильно подчернили его репутацию. Вот тебе и причина, почему Мин категорически не хотел ввязываться во всё это. И всё же… Вряд-ли он получил пулевое, сидя за мольбертом. В тот день, когда Хосок позвонил на номер ресторана «Amadio», номер с листовки, когда забронировал там столик у окна, когда они с Юнги были там, он был уверен, что Мин что-то знает. Было бы глупо сомневаться в этом. Одна была надежда – что Юнги, не посвятив Хосока в детали, и сам не станет вмешиваться. Просто закроет глаза. Но сейчас надежда на это разбилась вдребезги. — Юнги, где тебя подстрелили? — Где-где? – сразу же прыснул он, будто вопрос был из разряда очевидных. – Забыл, кем я работаю? Уж поблагодари, что не в голову! Старался как мог. Тут он потянулся, массируя поясницу – ту, похоже, ещё тянуло. И Хосок позволил себе усмешку. — Что же ты пытаешься от меня утаить? – как с ребёнком. Лучше принять правила игры. Юнги пожал плечами – плечом, – но даже не отвлёкся от работы, приступая к плавным, но быстрым очеркам домов. Рука и не дрогнула. Но он затих. — Юнги, – позвал мягко. Лучше без резких движений. — М? Хосок достаёт из кармана брюк мятую-перемятую листовку ресторана – ту самую – и кладёт на чужие колени. Юнги бросает всего один взгляд вниз, а потом продолжает работать. Этот процесс – как медитация. Пока он утопает в работе, ничего не сможет вывести его из равновесия. Терпения у него в избытке. Было время попрактиковаться, пока был жив отец и его еженедельная – если повезёт – ругань. — Ты это из мусорки достал? — С заднего сидения твоей машины. И я сделал звонок. Хосоку бы при такой интуиции не уходить из полиции – теряют кадр. Юнги застопорился, но потом продолжил выводить ножом штрих по маслу. — Не потратил много времени, а узнал, что бронь на это время там действительно была, но её отменили. В самый последний момент. Потому что сделка то сорвалась. — Вот новость то. — Но самое забавное, что бронь отменили ещё до убийства. За несколько часов. Всё было довольно просто. Трупы, которые они наблюдали в «Rose Doree» – тот Чэнь и остальные – были совсем свежими, потребуется некоторое время, чтобы свернулась кровь. Значит, убили их менее, чем за два часа до их приезда, а это было раннее утро. Хосок заприметил листовку сразу же – опираясь лишь на реакцию Юнги. И в тот же день он сделал звонок в ресторан «Amadio». Ему даже не пришлось спрашивать – чистая случайность – девушка-администратор сказала, что это большое везение – столик у окна на пять вечера освободился, бронь отменили только вчера, поэтому сейчас он свободен и поставлен в очередь. Встречу отменили ещё до убийства. Конечно, можно полагать, что это стечение обстоятельств, но у Хосока не было почти никакого резона отрицать вариант того, что ласточка, за которой они гоняются, он же – зачинщик массового убийства в баре и тот, кто снял бронь в ресторане – это один человек. И Юнги знал, кто это. — Мне не составит труда узнать имена. Но я всё ещё рассчитываю, что ты не будешь играть в камикадзе. Хотя бы в одиночку. Юнги сам не замечает, как уже некоторое время сжимает древко ножа, пытаясь прицелиться наконечником к холсту, но тщетно. Чон Хосок зашёл слишком далеко. — Мы начинали это вместе, Юнги. Я не остановлюсь. С тобой или без тебя. — Не лезь в это, Чон. Вот оно. Хосок вскидывает голову, перед ним – профиль Юнги, и его глаза смотрят на собственный холст так, будто он – причина его нелёгкой жизни. Слетела маска с циркача. — Это моя работа. — Твоя работа в музее. Если ты забыл об этом, я помогу тебе вспомнить. Знаешь, не хотел бы становиться твоим врагом или вроде того. Но если ты решишь встать клином в моей жизни, в моей работе, я свалю на твою голову не мало проблем. Ласточка покажется тебе дворняжкой. Юнги тронул себя за грудь. Точно, сигареты остались в блейзере. Блять. Блефовать перед Хосоком оказалось сложнее, чем он думал. И он боялся хотя бы на мгновение повернуть голову в его сторону. — Наши пути давно разошлись. Дальше – моя территория. Мы не партнёры по делу, Хосок, мы друг другу никто, и, прошу тебя, не забывайся, – улыбнулся, пересилив себя. С затяжкой бы вышло лучше, но что есть, то есть. — Я могу играть перед тобой дурачка сколько влезет, пока ты знаешь своё место. Теперь Юнги смотрит на Хосока в упор, но то, что он видит, не расшатывает его решимости. Он человек-резина, его нельзя сломать. А на Чона надавить вполне возможно. Пьяный прищур Юнги напоминает Хосоку, что рядом с ним никогда не друг. И никогда не соратник. Лишь человек, который двигается до тех пор, пока ему это выгодно. Но понимая это головой, он не знает, как реагировать. — Мне нет смысла тебя запугивать, но и врать тебе о твоих шансах я не хочу. Я сочувствую тебе, Чон Хосок. Это было неплохо. А теперь, если угодно, спектакль окончен. Если быть честным, не этого ожидал Хосок. Всё покатилось куда-то совершенно не в ту сторону, и он не был готов. Впервые рядом с Юнги ему захотелось защищаться, и это, пожалуй, кое о чем да говорит. Он встаёт так же уверенно, как до этого говорил Юнги, на какое-то мгновение замирает, но после всё-таки выбирает уйти. Даже не хлопает дверью. Он просто уходит, и оставляет Юнги одного. Даже больше одного, чем тот был до его приезда. И больше, чем был до первой встречи с ним. Но Юнги не впервые оставляет за своими плечами абсолютно всё. Это необходимо, чтобы идти дальше. Если он своей силой не остановит Хосока, то тот продолжит копать. Пока не докопается до своей могилы.

***

Хосок, сукин ты сын. Очень мило. Чон Хосок, значит? Было бы лучше увидеть своими глазами, поэтому, отъехав на дальнее расстояние, продолжилась слежка за окнами. Благо, в доме этого Мина их хоть отбавляй. На самом деле, план был другой, но поскольку дверь открыл дворецкий, пришлось импровизировать. Доставщики – люди подневольные и часто выпадающие из подозрений, равно как и таксисты. Их так же много, как мусора под ногами – со временем перестаёшь замечать. Несмотря на всю эту яркую обёртку и надписи, машина развозчика пиццы выезжает из района ещё более незаметной, чем любая другая. Водитель скидывает с себя кепку и снимает очки, потирая переносицу, а жёлтую куртку расстёгивает ровно наполовину. Итак, что мы получаем сегодня? У Мин Юнги явно завёлся любовник. Так думалось изначально, поскольку стоны объяснить иначе и нельзя. Допустим, это очевидно. По то, что произошло после – ссора? – уже интереснее. Они близки, несомненно, и ещё лучше то, что они близки настолько, чтобы выяснять отношения. — Господин Пак? – по ту сторону телефона требовательно молчат. — У меня для вас отличные новости.

***

Который сейчас час? Чонгук открыл глаза, но не смог сразу покинуть постель, как делал это по привычке. В комнате было тускло, но лишь из-за задёрнутых штор – в узкую щель между ними пробивался солнечных свет, и в этой полоске кружились крупицы пыли. Тихо чирикали птицы, и вместе с ними где-то вдалеке был слышен женский разговор. По всей видимости, утро уже давно не раннее. Рука тянется к телефону, игнорируя тяжесть в теле, смахивает с экрана пропущенные, и тогда на дисплее видно время. 12:04. Невозможно вспомнить, чтобы Чонгук когда-то просыпался так поздно. Засыпает вместе с солнцем, с ним же обычно и встаёт. Когда он виделся с Тэхёном в последний раз? Вчера, позавчера? Как только вернулся домой, он только и делал, что спал, не видя снов и практически не выходя из комнаты. Из-за стресса непросто взяться за работу, но стоит себя заставить, только после этого ему станет немного легче. Пройденная не раз трудотерапия. Единственное, что особенно доставило дискомфорт, это расспросы Джина про его синяки. Чонгук что-то придумал в оправдание… Но что, уже забыл. Остаётся надеяться, что больше он не спросит. Оставив телефон в комнате и продрав глаза, Чонгук выходит, в чём спал, на кухню, залитую солнечным светом. От дождя на улице не осталось даже луж, всё по-весеннему сияло. Скоро станет жарко. Он не сразу заметил Джина. Друг сидел за столом – точнее, лежал – и, кажется, спал. На нём были брюки, одетые наспех, не застёгнутый ремень и недозаправленная рубашка, а пушистая чёлка была подобрана резинкой, как у той-терьера. Чонгук проморгался, пытаясь понять, что послужило причиной этому полуденному перформансу. На столе остывший чай, незнакомая тетрадь и черно-белые фото позолоченной рамы без холста. Чонгук по привычке приводит всё это в порядок, исполняя неназванный утренний ритуал, который помогал ему собрать мысли в кучу. Наверное, стоит его разбудить? Чонгук, подбросив свои волосы ладонью, толкает Джина в плечо. И тот как по сигналу вскидывает голову, зачем-то ударяя ладонью по столу и чудом промахиваясь по чашке. — Ты отвык от нормальной кровати? – бубнит Чон и стоит над Джином, пока тот пытается разлепить веки. Собственное тело зудит и требует горячего душа. — Что? Чонгук? – Джин вообще понимает, где находится? Он мычит, потирая красный лоб, а потом смотрит на время. Похоже, цифры, которые он видит, возвращают его в реальность с поразительной скоростью. Он везде опоздал. — О нет, нет, нет, Чонгук! Почему ты раньше меня не разбудил?! Джин вскакивает, но резкая головная боль сажает его обратно. И тогда Чонгук хмурится, заподозрив неладное, и трогает его лоб. — Джин, ты горишь. — Нет-нет, не может быть. Я хорошо себя чувствую. Да пусти ты, мне ехать нужно! Вызовешь пока такси? Мне никто не звонил? Да где мой телефон? Он начинает суетиться и вертеться на стуле, заправляя рубашку, собирая всё, что лежит на столе, в охапку – без разбора. А Чонгук стоит перед ним как постамент. — Сколько ты спишь по ночам? Часа три? А спишь ли вообще? Джин смотрит на него обиженным ребёнком и раздражённо мычит. Не любит, когда его отчитывают. Но за последние недели две у него были только один выходной, и тот он провёл в мастерской. У Чонгука с работой проще – он сам распределяет время заказов, может писать очередной крошечный пейзаж даже за завтраком, но Джин… Если Джин работает, других потребностей он не замечает. Трудоголизм вообще лечится? — Много ли ты сможешь сделать в таком состоянии? Джин понимает, что Чонгук прав. Но ему нужно немного времени, чтобы с этим смириться. Сил на споры нет ни у одного из них, и потому Чон просто ждёт, когда Джин сдастся. Обычно так это и работает: сказать что-то убедительное, а потом ждать, когда здравый смысл задавит собой неуёмный пыл упрямства. — Хорошо… Ты прав. Возьму отгул на пару дней, пока не приду в норму. Но мне нужно позвонить. Он берёт телефон – только его – и тогда Чонгук выпускает Джина из оккупации, позволяя ему уйти в другую комнату. Что ж, похоже, с душем придётся повременить. Чонгук моет руки, думая о том, что Сокджину нужно приготовить нормальный завтрак и отправить его отсыпаться, и завязывает волосы в хвост. А потом стоит ещё раз попробовать поискать подработку в Инчхоне. На прошлой неделе ему отказали семь раз – это какой-то рекорд. Складывалось ощущение, что ему совсем некуда податься. Чонгук столько раз готовил им завтрак по утрам, чаще всего либо что-то похожее, либо одно и то же, что руки уже действовали сами по себе, отдельные от тела или мозга. Два ловких помощника, на которых можно положиться. И пока они выбивают на сковороду четыре яйца, разбалтывая их вместе с молоком и сыром в омлет, глаза цепляются за магнитофон под телевизором. Так вот, как он выглядит. Это на него Чонгук нажал затылком, когда решил посидеть на полу и подумать? Это из-за него заиграла кассета. Выходит, она до сих пор внутри. Но откуда она там? Лишь сейчас он задумался, а как вообще кассета могла попасть туда. Последний раз, когда он видел её, был почти одиннадцать лет назад, она была спрятана там же, где и всё остальное. Никто не мог знать о тайнике. Даже сам Чонгук забывал о нём, бывало, на долгие месяцы. Наверное, давно следовало бы избавиться, но об этом позже. Как же ты тут оказалась? Чонгук отворачивается, но до конца приготовления всего завтрака он продолжает думать об этом. Когда Джин возвращается на кухню, его слегка морозит – он потряхивает плечами, обнимая их, и садится за стол всё в той же половине рабочего костюма. Разумеется, позвонил он первым делом Намджуну – и хорошо, пожалуй, иначе не смог бы лично отговорить его приезжать. Этот человек был порою невыносим, и от его внезапных проявлений заботы, как от пушечного ядра, было сложно куда-то деться. Не то чтобы это не было приятно, только временами заставало врасплох или, как сегодня, смущало. И не только это. Стоило Джину хоть где-то упомянуть Чонгука, как Ким Намджун ненавязчиво, и всё-так заметно менялся в настроении, демонстрируя странное недоверие. В том смысле, что откуда бы ему знать Чонгука? И на каких основаниях делать выводы? На памяти Джина, они не виделись ещё ни разу, и сам Намджун это подтвердил. — Тогда давай обойдёмся без твоих предрассудков. Ты совсем его не знаешь, поэтому прекрати. И Намджун, создавая впечатление человека непоколебимого, тем не менее, извинялся и замолкал. Может, у него просто такая натура – никому не верить? Чонгук стоит к нему спиной и, похоже, снова заткнул уши, поэтому Джин искренне считает, что его возвращение пока не заметили, но очень скоро понимает, что напряжение в комнате выросло. — Джин, – зовёт Чонгук прежде, чем до того успевает дойти мысль о напряжении, – у меня есть к тебе вопрос. — Весь во внимании, – не весь. Джин уже полусонный, хотя даже не поел, и он не чувствует подвоха. — Ты не находил обувную коробку со старыми вещами? Но он упрямо не может уловить, о чём речь, роняя голову на руки и переспрашивая. Пока перед ним на стол с грохотом не падает тарелка с омлетом. Чонгук начинает злиться, притом пугающе быстро. Джин просыпается моментально, и его сердце начинает бешено колотиться, стукаясь о рёбра. Обувная коробка со старыми вещами. — Да… Да, я находил. Я… О господи, да кто поверит в историю про вставшие часы и отлетевший гвоздик? Иногда правда кажется самым неправдоподобным явлением на свете. — Я просто решил протереть пыль. Наверху. — Ты? Протереть пыль? — Господи, хорошо! Хорошо! Не смотри на меня так! Я хотел поменять батарейку в часах, ну, в тот день, помнишь? Ты вернулся домой и сразу заметил. Так вот, когда я их снял, там был гвоздь! И он отлетел! А там была коробка! Я случайно нашёл её, клянусь, и я даже не знал, что в ней. Джин тараторил, перепугано опуская голову всё ниже, хотя Чонгук и не думал повышать на него голос. Да, он злился на него, но друг выглядел слишком растерянно и слишком виновато. — Я думал, это наши с папой вещи, заглянул… Потом любопытство не позволило остановиться. Но я ничего не смотрел! Обещаю! И не читал! – как же ему было стыдно перед Чонгуком. Но последняя фраза разозлила только больше – ведь Джин врал ему. У Чонгука лопается терпение, он идёт к магнитофону и без запинки включает телевизор, но на экран не смотрит. Кассета начинается сначала. Это Ким Тэхён. Сегодня двадцать четвёртое августа… О господи… — Я забыл вернуть её на место… — Ты не должен был смотреть это, Джин, – холодно и раздражённо одновременно. Чонгук ощетинивается моментально, почему-то готовый защищаться в любую секунду. Он чувствовал себя голым и выброшенным на публику, хотелось сжаться. Телевизор он выключил сразу. Ты не должен был смотреть. Даже трогать. К этому нельзя прикасаться. — Клянусь тебе, Чонгук! Клянусь, я её не смотрел! Выключил – сразу, как увидел Тэхёна. Я не смог смотреть. Я думал, что там будет наше детское баловство с камерой… Я бы никогда не стал смотреть… Прости меня, Чонгук. Он тараторил и тараторил, пытаясь вбить в Чонгука святую истину, пока тот дрожащими от злости и обиды глазами придавливал его к стулу. Однако, он верил Джину, поэтому эмоции медленно его отпускали. Если уж Чонгук и научился врать, то в случае Джина это было невозможно. — Я просто растерялся и забыл положить на место эту штуку. Я говорю правду. — Ладно, Джин. Сложно поверить, как они не включали телевизор с тех пор, но если подумать – Чонгук его вообще не смотрел, а Джин приезжал домой лишь изредка и на дорамы времени уже не оставалось. — Я знаю, что вы виделись с Тэхёном, – разрывает длительную тишину Чонгук, расплетая волосы и рассматривая резинку на открытой ладони. И сложно представить, что было бы, нажми на кнопку телевизора именно он. — Это хорошо, – тихо отвечает Джин, вяло ковыряя завтрак в тарелке, но голод всё-таки побеждает, и он приступает к еде. Подмышкой уже зажат градусник. — Почему? — Потому что это значит, что вы с ним виделись тоже. И он сам рассказал тебе всё. — Не всё, пожалуй, – хмуро мнёт плечами Чон. — С каких пор ты на его стороне? — Я не на его стороне. Но знаешь, люди, которым плевать, из кожи вон ради кого-то не лезут. И вам двоим… Не помешает разобраться в этом. Только друг с другом. Чонгук молчит, слушая собственное громкое дыхание. Он понимает. Всё это он понимает. Поэтому он должен просто ещё раз взглянуть на содержимое этой кассеты. Посмотреть от начала до конца, как и обещал, и всё окончательно взвесить. Окончательно. Хоть кто-то из них двоих должен сдерживать обещания… — Почти тридцать девять, – ошеломлённо шепчет Джин, глядя на градусник. И тогда взгляд Чонгука снова схватывает его в тиски. Под ним же он доедает всё до последней крошки, выпивает горячий чай – странно, что без мёда – и едва не обжигает язык. Сразу после этого его отправляют отсыпаться. С уходом Джина в комнату, весь дом снова затихает и существует умиротворённо, без суеты и спешки, понятно и размеренно. Чонгук не произносит ни слова вслух, принимает душ – в полной тишине, забывая про музыку, и стоит под водой так долго, как только может. Пока не задыхается от пара и почти до боли разогретой кожи. Ещё один ритуал перед новым днём. В зале перед кухней откровенно душно, и поэтому он во всю открывает окна и дверь на веранду. Впервые с конца осени. Это приятное чувство чего-то свежего, просторного, неопределённого и в то же время знакомого. Внутрь проникает лёгкая прохлада и сладко-солоноватый запах весны, щекочет голые щиколотки, пуская по телу мурашки, и волной накрывает лёгкие. Что-то из детства. Перед глазами расшатывается дежавю – всё-таки, запах это что-то неповторимое. И глазами не видел, и не трогал, и не слышал, а всё же знаком теснее всего прочего. Чонгук садится перед экраном телевизора – теперь лицом к лицу. Не включает пока, чего-то ждёт, но с каждой секундой тревога охватывает тело всё стремительнее, и он прекращает тянуть время. С волос ещё изредка капает вода, иногда скатывается каплями по шее на спину, и уже неясно, от чего поджимаются плечи – от этого или от тихого щелчка кнопки. Кассета начинается сначала. В третий раз: — Это Ким Тэхён. Сегодня двадцать четвёртое августа…кажется? Да. Это запись для тебя, Чонгук. Помните слова про запах? Забудьте. Голос Тэхёна – это то, что проникло в Чонгука куда глубже, и из этих же недр вытягивает наружу всё забытое. Те самые выцветшие фиолетовые волосы – убитые в ноль кудри, зато сколько было восторга – и чёрная растянутая футболка. Тэхён смущённо тянул её ворот. Чонгук хорошо помнит, как он умел смущаться – но в детстве они оба этого совсем не замечали. Так вот, как ты выглядишь. Впервые Чонгук за одиннадцать лет смотрит кассету, которая была предназначена на его пятнадцатый день рождения. Хоть и с опозданием. На протяжении всего содержимого Тэхён то накручивал прядь волос, оттягивая, пальцами, то кусал губы, то пытался поднять взгляд в камеру, и всё равно уводил его вниз. Странно, как будто бы Чонгук мог посмотреть на него в ответ. Даже сейчас, сквозь время. За его плечами просматривалась комната, его комната здесь, в Инчхоне, в доме его бабушки. Та самая комната, куда Чонгук сбегал, чтобы написать его портрет. Экран затухает на словах «Я люблю тебя, Чонгук. И с днём рождения». Почти сразу. И сказанное повисает в комнате оборванной ниткой, которую небрежно тревожит сквозняк. На самом деле нить была едина, уходила она глубоко в грудь Чонгука. Магнитофон тихо трещит. Чон возвращается в чувство только спустя несколько долгих минут задумчивости. Хорошо, всё это поздравление он уже слышал, здесь ничего нового. О чём тогда говорил Тэхён? Перевернуть, кажется? Бережно, будто изваяние из рисовой бумаги, он достает кассету наружу и переворачивает этикеткой «с днём рождения» вниз. Короткий выдох для подготовки. Что ж, она ждала столько лет… Чонгук вставляет кассету в пазы, и ту проглатывает проигрыватель. Несколько секунд промедления. Картинка на экране появляется пугающе резко, точно, как и начало нового сюжета. — Нет, Чонгук, прости, я не могу так. Он хмурится, начиная подозревать, что запись началась с середины, но нет. Просто Тэхён здесь был другим – взвинченный, торопливый, губы искусаны в кровь, волосы – светлый ворох с отросшими чёрными корнями. Не сложно догадаться, что разница между кадрами примерно в недели две, но Ким здесь кажется старше как минимум на год, его лицо немного осунулось, под глазами залегли совсем взрослые синяки. Он смотрит точно в камеру и сводит брови, пока пытается ровно поставить её на свой стол. Комната за его спиной теперь была совсем другая – незнакомая, тёплая, с открытой кирпичной стеной и проглядывающимся уголком винтажной двери. На ней висела его кожаная куртка. Его комната где-то в Италии? Похоже, заметив, что дверь открыта, Тэхён подскочил, сбрасывая куртку и закрывая её. А когда вернулся к камере, стал ещё ближе, и Чонгук невольно подался назад, как будто мог чувствовать на себе его дыхание. Горячее дыхание в дождливый день. Шестнадцатилетний Тэхён тоже старался собраться с мыслями, и несколько секунд сидел, уставившись в пол, подобрав к груди худые коленки, покусывая кожу на большом пальце руки. Чонгук мог отлично понять его. И тогда, и сейчас. — То есть… Я не знаю, когда вернусь в Южную Корею, Чонгук. Теперь всё будет сложнее… И не только из-за того, что ты не хочешь меня видеть. Не хочу давить на твою жалость, но ты должен знать. Ты ведь…мы с тобой… В общем, вчера умерла моя мама. Чонгук роняет судорожный выдох, который рвался из груди с самого начала, и рефлекторно жмёт на паузу. Всё это воспринимать становится настоящим испытанием. Он обещал себе, что больше никогда не вернётся туда, а сейчас не то, что возвращается, а вынужден прожить всё ещё раз. Только уже по-новому. Выворачивает себя наизнанку, вот, что происходит. На услышанном уже хочется остановиться, но он дал Тэхёну слово. — Похороны завтра. Все туда пойдут. А я не могу. Я даже в больницу не смог поехать. И мне не хочется плакать. Не понимаю, что со мной. Не могу поверить, что её нет. Когда папе позвонили из больницы, я даже тогда думал, что всё поправимо. Так вот, мне кажется, я и сейчас так думаю. Я всё ещё надеюсь, что она поправится. Прости. Прости меня, Чонгук, – только сейчас Тэхён начинает плакать. Он спрятал лицо в колени, но по его голосу это легко понять. — Мне больше некому рассказать это. Даже если ты никогда не взглянешь на содержимое этой кассеты, значит, я сам это заслужил. Но мне больше некому рассказать… Может, это даже к лучшему, если ты не посмотришь. В его голосе проскальзывает гневная нотка. Он вытирает слёзы, почти не трёт глаза, и наконец бессильно откидывается на спинку своего стула. По поджатым губам Чонгук понимает, что Тэхён действительно злится. И сейчас, в двадцать шесть, он всё ещё ощущает себя младше этого шестнадцатилетнего парня. — Знаешь, может, у тебя и есть право на меня злиться. Но и у меня на тебя – тоже. Потому что, ты мог бы сказать мне обо всём сам. Обо всём. Даже если бы это меня убило к чёртовой матери, – он хочет сорваться на крик, но сдерживает его в себе. — Не то, чтобы я верю Чимину. Но ты не ответил ни на один мой звонок. Боюсь, что и письма читать не станешь. Неужели всё должно закончиться вот так? Я не могу этого позволить. Я не могу… Но это не мне решать. Нам двоим, но точно не каждому по одиночке. Слышишь? И тут он берёт камеру в руки и приближает её к своему лицу. К своим глазам. И Чонгук смотрит, как умалишённый, сквозь этот чудовищный временной портал. — Я нарушил слово и не пришёл. Неважно, ждал ты меня или нет. Но знай, что я не этого хотел. Я бы всё отдал, только чтобы случилось по-другому. И чтобы я пришёл на пляж, а ты мне в лицо сказал всю правду, какой бы она ни была. Всё, что мне нужно от тебя сейчас – это весточка. Любая. Но если ты продолжишь молчать, я не знаю, что мне делать… И он обессилено опускает голову. Кадр подрагивает – Тэхён сжимает камеру в руках слишком сильно. — А если вдруг сложится так, что эти мои слова – моё прощание, то пусть будет так. Я не жалею о сказанном. Последний взгляд в камеру. И темнота. Всё. Кода. Пустой экран как минное поле, только взрывы давно отгрохотали, и ни одной мины не уцелело. По коже Чонгука пробегает лёгкий мороз, и он обнимает себя за плечи. Пока Тэхён был на экране, он не чувствовал себя настолько одиноко. Даже сейчас его слова всё ещё эхом проносились по подкорке рассудка. Тут уже не солжешь. Не подделаешь. Эта кассета – как кость, доказывающая, что динозавры были, даже если тебе всю жизнь втолковывали обратное. И хуже того, что… Хуже того только то, что втолковывал это ему Чимин. О господи, и даже не только ему. Да если бы Чонгук не был больным на голову, то спустя столько лет эта ложь бы даже не имела такого значения. Возможно, лишь внутри бы что-то коротко защемило, щёлкнуло, но отпустило бы. Но только не сейчас. Только не в его случае. Круг снова замкнулся. На самом деле, их новый цикл начался давно. Ровно в тот день, когда Чонгук встретил Юнги, ещё будучи официантом в небольшом ресторане в центре Инчхона. Круговорот событий в какой-то мере точно повторял прошлое, но Чонгук так старательно прятался от всего этого, что даже не заметил сразу. Убегая, он лишь неумолимо шёл навстречу неизбежному, пока линия не замкнулась. Всё замерло в том же моменте. В моменте обещания. К чему всё это? Тэхён говорил правду с самого начала. И тогда, одиннадцать лет назад, когда он отправлял ему эту кассету, он бы так хотел, чтобы это всё изменило. Но даже не подозревал – всё повторится настолько точно, что эта кассета окажется спасением и много лет спустя. Это кажется невозможным. Разве так бывает? Но назвать что-то невозможным, как правило, слишком мало, чтобы этого избежать. Чонгук крутит в руке маленькие стеклянные часы. Маленькая стекляшка, которую он никогда больше не снимал. Когда-то Тэхён подарил это ему… И, похоже, в тот момент время для них замерло. Соблазн вернуться назад, всё исправить, велик, но всё, что подвластно человеку, это помнить и двигаться вперёд. А Чонгук помнит всё. И именно поэтому сегодня он выбирает Тэхёна. Перехватив часики так, чтобы зажать их в кулак, Чонгук подносит его к губам и ещё раз обещает себе всё обдумать. Всё, от начала до конца, и больше никакой беготни. А сейчас стоило бы вернуть кассету на место. Но впервые он не чувствует страха перед старой обувной коробкой с воспоминаниями, а потому взбирается на стул и достаёт её со шкафа. Если сейчас на ней столько пыли, страшно представить, что было, когда её достал Джин. Открывает быстрее, чем успевает это понять. В ноздри бьёт запах старой бумаги, сладковатых сухих, едва ли не в пыль, цветов, и симбиоз запахов, которые образуются в течение времени. Это не напоминает ничего конкретного, лишь что-то, что когда-то тоже было. Чонгук бы назвал это отголоском. Он смотрит внутрь некоторое время, так и замерев с коробком на полу. Но какую-то тяжесть, вспышку, преодолеть так и не может, а потому кладёт кассету внутрь и накрывает всё картонной крышкой. На сегодня это всё, к чему он пока готов, и коробка отправляется назад в свой тайник. Хотя и прятать её уже не от кого. Стоило бы привести голову в порядок. Как угодно остудить пыл. Всё вспомнить. Чонгук протёр ладонями лицо, утопая в них, и щекой прижал холодное стёклышко песочных часов к ладони. С чего там, бишь, всё началось? Звонок в дверь пропел непривычно громко. Сколько времени прошло? Судя по тому, что у Чонгука ещё бушевал жар в груди – немного. Погода на улице испортилась – так бы он это назвал, – посмурнело, лениво стягивались облака, поднялся лёгкий ветер, высасывая занавески прямо через дверь на веранду. — Кто? – Чонгук никого не ждал. — Я к Сокджину. Чонгук настораживается, но открывает дверь. Сам чувствует, как негостеприимно выглядит, когда на пороге встречает взглядом смутно знакомого человека. Человека, который тоже резко негативно меняется в лице. И этот человек Чонгуку поначалу не нравится. — Чон Чонгук? — Вы не представились. — Ким Намджун. Ну конечно. Чонгук теперь вспоминает, и довольно отчётливо. Ещё бы, забудешь такое – кража на аукционе в красках мелькает в памяти, схожая больше с постановкой в театре, чем с реальным происшествием. Неужели, это действительно было? Оглядываясь в прошлое, он всё задавался вопросом, как ему удалось подобное пережить. Сейчас Чонгук бы осмелился на такое? И Ким Намджун, судя по его взгляду, тоже всё помнит отлично. Вот только нет никаких доказательств. От Чонгука была только внешность, да и та была никому не нужна в помине – Юнги устроил всё так, чтобы подумали на него. Этого, как оказалось, было вполне достаточно. Юнги обещал, что на Чонгука никто не выйдет, и он сдержал слово. — К чему ваш визит? Сокджин болеет и никуда не поедет, – Чонгук не смягчается и скалой стоит в дверях. Намджун вскидывает брови и наклоняет голову вбок, оценивая парня перед собой как сомнительный экспонат. Чон Чонгук, значит? Весьма агрессивно настроен для того, кто зовётся близким другом Джина. Впрочем, уж Намджун то знал о нём куда больше, и сейчас эти мысли лишь крепли. И что это? Синяки по всему телу? Парень как с побоища. — Он предупредил меня, – спокойно хмыкает. – Я привёз лекарства, и кое-что к чаю. Надолго не задержусь. Чонгук остаётся непреклонен и сканирует его взглядом с ног до головы. Даже Намджуну становится не слишком уютно, хотя секунду назад он чувствовал абсолютное превосходство. Взгляд не прервался, даже когда Чонгук сделал шаг в сторону, пропуская Намджуна внутрь, чего тот ожидал в последнюю очередь. — Проходите. Это только ради Джина. — Вижу, вы гостей не жалуете. — Вы не мой гость, – отдаёт Чонгук, но оставляет перед Намджуном пару домашних тапочек, а сам с пакетами уходит куда-то за поворот. Ничего не остаётся, кроме как последовать за ним. Благо, в этом доме Намджун уже бывал, иначе рассчитывать на этого Чон Чонгука не пришлось бы. Он ещё более мутный тип, чем когда-либо казался. — Джин спит? Он не будет против, что я зашёл? Намджун стоит в арке кухни, наблюдая, как хозяйничает Чонгук, разбирая пакеты. Когда видишь человека всего раз, в дорогом красном костюме, а потом питаешься скверными слухами о его знакомствах, становится сложно представить его таким. В домашних чёрных штанах и футболке, с отросшими волнистыми волосами, на скромной кухне, составляющего коробочки с таблетками в идеально ровную стопку. — Спит. И для Вас он Сокджин. Чонгук даже не смотрит в сторону кухни, спокойно перебирая привезённое, и отмечает, что этот человек общается с Джином явно много. Потому что попадает почти во всё, что тот любит – от мёда и молока до банки с мятой и ягодных кексов. Обязательно в яркой упаковке. Джин говорит, что именно так вкуснее. — Не слишком ли много недоверия? Чонгук замирает, задумывается. Он, вообще-то, не в той форме, чтобы встречать гостей. Да и не испытывает ровным счётом никакой неприязни к Намджуну, ведь тот, в конце концов, близкий друг Тэхёна. Но Чонгук всегда так ведёт себя с чужими людьми. Во время работы в ресторане ему было крайне сложно это поведение перебороть. На вопрос он не считает нужным отвечать. Вместо этого задаёт свой: — Извините за это. Чай или кофе? Намджун, оторопев, замирает примерно в полуприсяде над стулом, и смотрит на Чона. Ему не послышалось? Но Чонгук напряжённо и с расстановкой переспрашивает: — Вы пьёте чай или кофе? — Кофе, – ответив, Намджун сразу садится за стол. Весь процесс приготовления кофе происходит в молчании, но неуютно становится только Намджуну. А потом перед ним аккуратно ставят кофейную пару с безумно ароматным содержимым. — Я благодарен Вам за то, что вы помогаете Джину. И с работой в том числе. Прямолинейно и справедливо – рассуждает Ким мысленно, отпивая кофе нужной крепости и температуры. Чем дальше в лес, тем больше дров, или как там было? — Я почти ничего не сделал, – качает головой Намджун, а потом поднимает брови. Кофе на вкус ещё лучше, чем на запах. – Редко встретишь того, кто отдаётся работе так же усердно, как Сокджин. Думаю, если бы он изначально жил в городе побольше, успех бы не заставил себя ждать. Чонгуку эти слова резанули слух, но это осталось незамеченным. Он стоял спиной к столу и переставлял коробочки с лекарствами из стопки в стопку. Пусть Намджун и прав. Отчасти. Джина держит в Инчхоне не желание работать, а мастерская дяди Виен, которая, в силу времени, с колен уже не встанет. Сейчас сюда заходили только постоянные клиенты, еще друзья Виен, и тех осталось по пальцам пересчитать. Особенно за последние года два всё стало совсем туго. Но Джин не мог оставить всё это позади. А Чонгук, глубоко его понимая, не мог переубедить. Так и плавали они вдвоём на маленькой лодке под белым парусом, рассматривая стальные корабли-титаны на горизонте. Бросив косой взгляд в свой телефон, Чонгук замечает несколько сообщений от Чимина. Последнее из них короткое и твёрдое: «Я выезжаю». Куда? Сюда? Но то, что говорит Намджун дальше, ввергает Чонгука в ещё больший ступор, заставляя забыть о телефоне: — В районе Сондон есть небольшая мастерская, которая объединяет в себе несколько помещений. Одно из них вполне мог бы занять Джин, если бы перебрался в столицу насовсем. Мой знакомый готов брать с него аренду в пол цены, неплохое начало, правда? Я собирался озвучить это предложение сегодня, но болезнь так некстати. Вы, как близкий ему человек, как считаете, Джин может согласиться? Поначалу Чонгук не замечает, как к нему обращаются, и по мере растущего внутри неуютного напряжения несколько раз читает одну и ту же строчку на упаковке. Сироп от кашля. — Джину эта новость понравится, наверное, – делает усилие, проговаривая слова. А в голове всё вертится: он уедет? правда, уедет? он бы хотел этого? Но между тем, он начинает и чувствовать взгляд в свою спину – это Намджун неотрывно его изучает, выглядывая поверх кофейной чашки. Он не может распознать эмоцию Чонгука, нет, он вовсе перестаёт его понимать. Представления о нём ломаются с катастрофической скоростью. — Чонгук, у нас ещё остался мёд? Мне горло не даёт уснуть, – хриплый голос доносится до кухни раньше, чем его обладатель, ещё более помятый, чем был в полдень. Повисает тишина, но ненадолго. — Закончился. Но Ким Намджун привёз для тебя новый. Чонгук всё ещё стоит спиной к обоим, поэтому не видит, какими взглядами обмениваются Джин и Намджун. А потом поднимается крик – это Джин, переодетый в одну розовую полосатую пижаму, с тем же завязанным на макушке хохолком и красным, опухшим от болезни лицом, кричит на Намджуна. — Не смотри на меня! Что ты тут вообще забыл?! Намджун перепугано отворачивается, скорее рефлекторно, чем изъявляя желание, и Джин, пользуясь моментом, уносится прочь. Где-то вдалеке дома хлопает дверь его комнаты. Короткий балаган заканчивается так же быстро, как и вспыхивает. И Намджун хватает на себе смиряющий (ладно, может, даже злой) взгляд Чонгука. — Я ничего не сделал. — Вы обидели его? – сведя брови. Чонгук такой реакции у Джина никогда не видел. Он никогда себя не стеснялся. — Я не обижал его, – торопливо отвечает Намджун и выпрямляет спину, даже кофе переставая пить. Что ж, доверия в глазах Чонгука мало, и, бросив всё, он уходит, похоже, за Сокджином. И Намджун подрывается следом, но врезается в новый обезоруживающий взгляд, и садится на своё место. — Сидите здесь. И оставляет его одного. Сложно понять, от чего Ким теряется больше. Если характер Джина ему знаком, то Чонгук – это что-то неожиданное. Он был готов увидеть кого-то похожего на Пак Чимина, потому что вряд-ли с этой змеёй мог бы сблизиться кто-то иного характера. Чонгук мерещился обаятельным, не слишком искренним человеком с чрезмерной уверенностью в себе и скромным желанием заботиться о ком-то. По таким обычно и сохнут. Но он оказался полной противоположностью этой картинки. Не проходит и четверти часа, как они сидят за столом уже втроём. Единственное изменение в обстановке – это закрытая веранда и окна, покуда на кухне появляется заболевший. Джин пьёт молоко с мёдом и маслом из большой кружки, волосы он распустил, но остался в пижаме. — Я же говорил тебе не приезжать. — А я не говорил, что не приеду. Но я не собирался оставаться, Чонгук меня пригласил. Чонгук вскидывает бровь, замечая нотки ребячества у обоих. Ничего горячего пить не хотелось, поэтому он открыл банку содовой. Намджун решает не поднимать тему переезда сейчас, и за это Чон готов его даже поблагодарить, и их с Джином разговор уходит от его внимания. Намджуну повезло, что смущение Джина по итогу не было вызвано обидой, оскорблением или чем-то подобным – он просто чисто по-детски разнервничался. Тема как-то сводится к тому, что они упоминают имя Ли Бина и триптих, что он заказал для библиотеки. Намджун говорит осторожно, и Чонгук, не подав вида, что тоже слушает, решает сразу расставить все точки на и. — Я знаю, что Вы его подослали. Из-за Тэхёна. В чужих глазах растёт возмущённое непонимание. — Тэхён мне рассказал. — Зачем? То есть, вы виделись? Джин начинает внимать в оба уха, дожёвывая кекс, но в конце концов подрывается с места, обращая на себя больше внимания, чем должен бы был, и под непонятным предлогом ретируется из кухни, забрав с собой молоко. Хорошо, спасибо, Джин. — Вас это удивляет? — Несколько. Но я не знаю, могу ли обсуждать с тобой Тэхёна. Чонгук задумчиво тянет содержимое из банки и смотрит мимо материальных предметов. Он не может ответить на этот вопрос, но знает точно, что не хотел бы слушать о Тэхёне от Намджуна. Странное чувство, откуда оно взялось? — Неважно, – отвечает в конце концов. – Но мне нужно встретиться с ним снова. Как можно скорее. — Я обещал. Чонгук пришёл к этой мысли незадолго до того, как приехал Намджун, и эта мысль не ушла с тех пор, ненавязчиво оплетая каждый уголок сознания. Может, он не простил его до конца, может, мысли о нём всё ещё сковывают тело, но теперь гораздо хуже он чувствует себя, когда думает о Чимине. Он звонил столько раз, что страшно и сосчитать, но Чонгук не мог его пока что ни слышать, ни видеть тем более. И впервые за столько лет проснувшееся желание было одно, и оно сбивало с толку – он хотел увидеть Тэхёна. — Знаешь, Тэхён нечасто говорил о тебе, но его очевидная тяга порой пугала даже нас с Хосоком. С кем? Чонгук смотрит в сторону Намджуна. — Будем честны, это было странно наблюдать спустя столько лет вашей разлуки. Не удивляйся, что я знаю – это вышло случайно. К тому веду, что люди с течением времени меняются. Его привязанность не давала ему этого понять, и поначалу я думал, что это в любом случае не приведёт к плохому. Максимум – к разочарованию, после которого вскоре обычно становится легче. Поэтому я и решил вмешаться – думал, что если не сделаю этого, то ничего уже не сдвинется с мёртвой точки никогда. Но потом, когда я приехал сюда вместо Ли Бина – просто убедиться – я пожалел о своей затее. Хотя, это были смешанные эмоции, – Намджун потирает шею, подбирая слова. — О чём Вы? — Из-за твоей тесной связи с Чимином, как оказалось. Чонгук нахмурился и слишком громко поставил банку на стол. — При чём здесь Чимин? Прошла секунда, за которую Ким Намджун недоумённо замер, открывая было рот, и в этот же миг раздался настойчивый стук в дверь. Было в этом что-то неописуемо тревожное, потому что все, кто мог приехать, уже были дома. Тэхён? Исключено. И тем не менее, Чонгук ушёл к двери, обдумывая, что сказать, если это всё-таки окажется Ким. Но, взглянув в глазок, он почти ощутил, как на его голову падает потолок. И это дрянное, стягивающее мышцы чувство, что не открыть он не имеет права. Всё перевернулось пугающе резко. Он открыл, и в него упёрлись два тяжёлых янтарных глаза, которые больше не греют. — Чимин? Зачем ты здесь? Но он молчит. Его ботинки на небольшом каблуке, так что с Чоном они становятся почти одного роста. Тот же серый костюм, но небрежная падающая чёлка выдаёт в нём спешку и раздражённость. Его взгляд отрывается от Чонгука и бегает вокруг, находит ботинки Намджуна, замирает, потом стремится куда-то за спину, вглубь коридора, и снова больно бьёт по глазам. — Мы едем домой. Этот тон. Чонгука почти тошнит. Чимин не потерпит споров и пререканий, даже малейшего промедления. По последнее, чего хочется сейчас – это идти с ним. — Пожалуйста, прекрати это. Я и так… — Почему ты не брал трубку? В чём дело? — Прости, Чимин, послуш… — Садись в машину. Быстро. — Да что с тобой происходит? – непонимание более чем откровенное. У Чонгука бешено колотится сердце. И Чимин, не успевая ответить, смотрит ему за спину. Пробивается странное, почти смертоносное опасение, Чонгук будто и спиной, и грудью чувствует жар. — Только взгляните, кто снял маску святой добродетели, – голос над плечом. Это Намджун. И взгляд Чимина, дарованный ему, лучше даже не описывать. — Забыл с кем говоришь, Ким. — Что он делает здесь? – обращение уже к Чонгуку. — Что у вас происходит? А это уже никто иной, как Джин – выбрался из комнаты на голоса. Намджун обернулся к нему, открывая обзор на Чимина. — О мой бог! Чимин? Не могу поверить! – секунда, и Джин оказался рядом, прямо в дверях, заполняя пространство светом. Оторопели все. Кроме Чимина. Чимин, блять, поменялся на глазах. Его лучистые глаза, его мягкая снисходительная улыбка, опущенные плечи… Лицо обронило все острые черты до единой. Он превратился в абсолютно другого человека – человека, которого теперь Чонгук узнавал. Это невозможно. Такого просто не бывает. Что всё это значит? Чему верить? Как ты? Я думал, вечность придётся ждать, когда ты заглянешь! Ох, дел невпроворот, весной всегда так, тебе ли не знать. Ещё как! Но для старых друзей всегда найдётся время. Прости, я заболел, но, может, хочешь зайти? Я познакомлю тебя с Намджуном. Не иначе, сегодня день неожиданных встреч. Не стоит, мы знакомы. Да и я всего на минутку. Чонгук обещал мне помочь с одним делом, но, судя по всему, совсем об этом забыл. Чонгук не разбирал, о чём они говорят, почти не осознавал, как обнимаются, он был совсем не здесь. Не здесь, не сейчас. Перед глазами рассыпалась старая плёнка с воспоминаниями, и Чонгук пытался сопоставить, пытался вычленить все моменты, где Чимин вёл себя так двояко. И к своему ужасу он вспомнил куда больше, чем ожидал. — Гу, что за дела? Это Джин. И он трясёт его за плечо, когда не получает ответа. А Чонгук просто не может смотреть в сторону этих двуличных янтарных глаз. — Чимин… Но даже так он чувствует, как взгляд их заползает в слизистую, струится по венам, стягивает нервы, мышцы, заставляя дёрнуться. Он сделает хуже, если откажет Чимину сейчас. Наученный с детства, Чонгук знает, как играть по чужим правилам, чтобы при этом хотя бы частично остаться при своём. Но он уже не ребёнок. Ему просто нужно поговорить с Чимином наедине. — Хорошо, только мне нужно взять вещи и переодеться. Чимин не меняется во взгляде, напоминает застывшую восковую куклу, и нарушает образ лишь немного, когда кивает. Стоит сделать вывод, что держаться ему сейчас очень непросто. — Минуты хватит? Джин, не стоял бы ты на пороге, раз болеешь. Пойдём в дом. Но всего одну чашку чая. Джин, кажется, совершенно не замечая подвоха, утаскивает Чимина и Намджуна в дом, зацепившись за тот факт, что они знакомы. Чонгуку нужно ещё несколько секунд, чтобы отдышаться, чтобы унять дрожь в руках, чтобы пересилить, в конце концов, своё нежелание. Но с последним он справляется лучше всего. Уж чему-чему, а этому отец его научил. Через несколько минут, переодевшись, с одним незаменимым рюкзаком, который пустеет наполовину, он выходит в коридор. Письмо Тэхёна он оставляет дома – по понятным причинам, – но имеет слабость взять с собой альбом с набросками. Не помешает ещё раз его просмотреть наедине с собой, когда он будет возвращаться домой. Чимин его ждал. Похоже, он смотрел на дверь его комнаты каждую секунду, потому что первое, что Чонгук видит, это его глаза. — Уже уезжаете? – расстроенно тянет Джин. Чимин возвращает на стол нетронутую чашку с чаем. — Да, дела не ждут. Но мы видимся не в последний раз, Джинни. — Уж я тебе не прощу другого, так и знай. Они прощаются на пороге, Чимин стоит возле машины и ждёт, его костюм мягко струится от ветра. — Эй, что-то не в порядке, правда? У вас с Чимином, – Джин спрашивает это шёпотом, и в этот момент его понимающий взгляд – это соломинка для утопающего. И Чонгук смотрит в эти глаза, изо всех сил желая поделиться своими опасениями, но не может себе этого позволить. Он расскажет Джину всё после того, как вернётся. — Да. Но мы это исправим. Он улыбается Чонгуку, хлопая его по плечу. Намджун остаётся, стоит в тени коридора, перехватывая встревоженный взгляд Чонгука. Он не хотел бы оставлять Джина одного, потому что этот человек будет думать о своём здоровье ровно в последнюю очередь. Намджун понимает этот взгляд, поэтому только кивает. Конечно, он останется с Сокджином только в том случае, если тот не решит его прогнать к чёртовой матери. Всё это до одури странно, но Чонгук в самом деле чувствует, что едет прямиком на войну, и крепче сжимает в кулаке серебряную подвеску.

***

Который раз за день? Нет, который раз за час он проверяет телефон? Тэхён просто ждал сообщения от Чонгука, но спустя сутки стал походить на умалишённого, забыл о другом, даже о банальных физических потребностях вроде еды и сна. Кроме одной. Сможет ли он обойтись одним разом? В моменте это превратилось в томное блаженство, беспамятство, тепло, разлитое по органам, заполняющее до самой глотки, вытесняющее лёгкий стыд и сомнения. Кое-где по дому ещё держался запах Чонгука, а после душ был таким горячим, что тело под ним разомлело, расслабилось – вместе с бдительностью. И сопротивляться желанию, минутному – да что врать то, гораздо больше – порыву стало просто невыносимо, до боли в животе. Образ Чонгука стойко держался перед глазами от самого начала и до конца, и Тэхён не выдержал. Ладонь скользнула вниз, и тело дрогнуло, налившись тяжестью в паху почти до боли, тогда Тэхён сжал руку и закрыл глаза, чтобы милый сердцу образ не уходил. Гладил медленно, пока подсознательно не сорвался, начиная набирать темп, заполняя тело удовольствием, на несколько секунд, кажется, сходя с ума, потому что начал чувствовать на себе прикосновениях чужих горячих, мокрых рук. Это стало пиком. Он никогда особо не болел мастурбацией, особенно представляя кого-то в процессе рядом с собой. Но это был вопрос давно закрытый – Чонгук в его жизни единственное исключение. Главное только, чтобы он никогда и ни за что об этом не узнал. Но не успели волосы высохнуть, как нега сошла, лопатки снова были напряжённо сведены. На самом деле, они могут ведь и не увидеться больше. Сидя тут, на полу в большой библиотеке, он смотрел на туман, опустившийся на Сеул. Диван стоял спиной к окну, поэтому Тэхён и забыл, каков вид с этого ракурса. Окно в библиотеке было настолько просторным, что, казалось, погода может зайти внутрь. Если погода так часто совпадает с настроением, значит ли это, что ты живёшь по законам вселенной? Но отнюдь, пустоты в голове Тэхёна не было – каждый воображаемый свободный сантиметр занимал вопрос. Почему он почти не снимает наушники? Почему зависает на середине диалога? О чём он думает в этот момент? Почему смотрит в пол? Давно ли у него панические атаки? Почему он совсем не придал этому значения после? Ему действительно снилась картина с рыжим мальчиком? И как давно? И почему она? Тэхён вздрогнул – его ноги замёрзли, упираясь ступнями в холодный пол, но своего положения он не сменил. Самый главный вопрос был… Почему Чимин? Что ж, ладно, это довольно очевидно, но всё равно несправедливо скребёт внутри. Ещё один взгляд в телефон. Ничего. Если он будет столько думать, то сойдёт с ума, и его самозванный отпуск закончится в дурдоме. Поэтому он берёт в руки книгу, которую уже пытался прочитать до похода в душ. Странно, что он не может на ней сосредоточиться, потому что это книга – тоже своего рода исключение, как и Чонгук. Тэхён читал её уже раз семь или восемь. Впервые – в тюрьме. Что ж, конечно, его заключение нельзя назвать таким же, как у большинства преступников, для такого у него хватает денег и связей. Скорее, домашний арест, но в другом месте? И тем не менее, именно там Тэхён познакомился с холодом голых стен, кафельных полов; и с одиночеством. Почти всё, что он делал там, это ел, спал или занимался в спортзале, так что поднабрал в весе, но сейчас снова по обыкновению походил на журавля. Намджун и Хосок навещали его почти каждую неделю, но это почти не приносило толку. Справиться с предательством было сложно. Одно дело, когда ты знаешь, что не ладишь с человеком, и просто желаешь держаться от него подальше – этого вполне хватает. Теоретически, он может нанести вред. Но когда это происходит, на несколько долей времени ты перестаёшь верить в происходящее. Особенно, когда этот человек – Пак Чимин, знакомый ему с детства. Похоже, ошибка Тэхёна была в том, что он продолжал воспринимать его как ребёнка. Стоит отдать должное – обратное Чимин показал уверенно, без какого-либо затруднения. Воспоминания об этом больше не задевали – они были холодны, как бесплодные земли. Но эта история в мягкой обложке его согревала. Она напоминала ему о Чонгуке. Наверное, именно по этой незамысловатой причине он не мог сосредоточиться на ней сейчас, и поэтому же отложил книгу в сторону, подставляя маленького щегла на цепи, изображённого на обложке, свету напольной лампы. Когда в дверь позвонили, Тэхён чуть не убился, спеша открыть, но вопреки очевидным ожиданиям, пришёл Хосок. Это несколько обескуражило, и всё же, этого как будто и не хватало. Внезапные визиты были вполне в их стиле. В отношении друг друга. Их дружба, в отличие от плавности с Намджуном, протекала куда более неопределённо и неравномерно, и при этом вполне естественно. Хосок мог прийти без предупреждения ровно так же, как и Тэхён мог заехать за ним, без слов приглашая на вылазку. Они, в общем то, никогда особенно и не знакомились. Однажды Хосок похвалил его работы, и тогда Тэхён нелестно высказался о его словах. Они начали взбалмошно ругаться едва ли не в середине приёмной, но сошлись на том, что на самом деле идиоты то все остальные. Сегодня Чон был необычно задумчив, поэтому нельзя было не спросить, в чём дело. — Я просто привёз нам выпить. В этот раз кое-что новое. — Когда ты объясняешь причину своего визита, это значит, что что-то случилось. Тэхён знает его не первый год, так что нет смысла оправдываться. И потому Хосок отпускает протяжный выдох, подтверждая его слова. Он всё стоял на пороге его дома, а за спиной стелился густой туман, почти обнимая его опущенные плечи. Хосок казался ещё более худым, чем был обычно, без своего задорного, вечного подозревающего, ищущего лисьего прищура. Наверное, им обоим лучше просто напиться. Потому что они оба сегодня глубоко в себе, и оба не очень хотят говорить об этом. — Расскажешь? Но им придётся. Учитывая то, сколько они с Хосоком ссорятся, они могут перебрать все истины этого мира. — Я что, на приёме у психотерапевта? — Ну почему-то же ты решил прийти. Браво, Тэхён, снова в яблочко. Потому что, если вспомнить, они никогда не встречались просто так, чтобы помолчать, поесть или посмотреть телевизор. Это же и причина того, почему они могли не видеться очень по долгу. Хосок отодвигает его от прохода, явно недовольный, и пихает в его руки пакет с бутылками, а сам скрывается в зале гостиной. Тэхён подыскивает для него подходящее грубое слово, но из пакета торчит четыре горлышка бутылок с вином. Всё бы ничего, вино отличное, почти древнее, просто созданное для того, чтобы его неторопливо смаковали весь вечер, а потом ещё оставили для гостей. Обычно его не приносят по четыре бутылки за раз, как упаковку пива. Поэтому Тэхён сегодня просто не может не поддаться искушению своего настроения, открыть две бутылки разом и отнести их к Хосоку без единого бокала и закуски. Сегодня никакой роскоши. Сегодня они снова молоды. По крайней мере, так чувствовал себя Тэхён после встречи с Чонгуком. Шестнадцатилетним шнырём, который мастурбирует на друга в душе. Хосок, судя по всему, настроенный точно так же, берёт из чужих рук бутылку, ничего не спрашивая, и щедро отпивает прямо с горла. Сладость и крепость бьют по нёбу и ноздрям, но он выдерживает. Они садятся на полу, как скромный индейский клан. — Это касается твоего нового парня? — Говоришь так, будто я завожу кого-то каждую ёбаную неделю, – только Хосок умеет так закатывать глаза. — А разве нет? Чего грех таить. Но так было раньше. — Это Мин Юнги. Тэхён давится вином, выплёвывая его прямо себе в руку, но при этом его лицо выражает блаженное спокойствие. Мягко говоря, вот это сюрприз. Чон Хосок был рождён удивлять. — Я знаю, о чём ты думаешь, Тэ. И ты прав. — Отнюдь. Просто я ожидал услышать кого угодно, даже Намджуна. — Сплюнь три раза через левое плечо, прошу тебя. Не в этой вселенной. Единственная проблема всего в том, что Хосоку больше даже ничего не нужно объяснять. Юнги вполне способен разбивать сердца, мужские и женские, и, похоже, ничего с тех давних пор не изменилось. Нельзя поймать за хвост ветер. Но, всё же, Хосок тоже никогда не был человеком привязанностей. Это и странно. — Давно? — Некоторое время. Хосоку сложно сказать точно, потому что они с Юнги даже не были вместе в том самом смысле. У них вообще неравномерная связь. И здесь нет никакой влюблённости. Нет же? Впрочем, сейчас Хосока волнует не это. Да, в момент, когда Юнги сменил свою личину, начиная лить ядом из всех щелей, ему действительно удалось запудрить Чону мозги. И он почти готов был поверить его словам, готов был забыть об этом человеке навсегда. И всё-таки, что-то не так было. Наверное, это его глаза. Может, это ошибка, но начинает казаться, что Юнги высказал те слова нарочно. Он достаточно хитёр для того, чтобы не угрожать напрямую. В том смысле, что у него хватает врагов. Хотел бы он улизнуть от Хосока, поступил бы иначе. Но всё это были только догадки. Или просто наивное желание доверять. Это не всё. Было ещё кое-что, что выводило его из равновесия. Однако, Тэхёну об этом лучше пока не говорить. — Мне кажется, я спешу. С доверием. Тэхён задумывается и снова заглядывает в телефон – ноль уведомлений. Когда-то у него была окольная проблема. Боязнь поторопиться. И это привело к потерям. И не ясно, было бы иначе, если бы этого страха не было. Поэтому вывод довольно прост: — Здесь сложно найти золотую середину. — Если не можешь удержать центр, какую из сторон выбрать? — Обычно, когда перед нами встаёт выбор, мы уже заранее знаем, какой совершим. Просто иногда к осознанию нужен какой-то толчок. — Ожидание толчка? – вскидывает бровь Чон и скептически отхлёбывает из бутылки. А Тэхён, морщась, рассасывает вино на языке. — Нет. Иногда приходится действовать вслепую, чтобы понять. Хосок зависает на этих словах. Как их расценить? Как ещё одну ложку нового блюда, когда не можешь распробовать вкус? Выходит, им с Юнги нужна ещё одна встреча. Вообще-то, у него есть мысль. — Консерватория. Тэхён вопросительно мычит, уже почав половину бутылки, и лениво поглядывает на свой телефон. Он же оставил ему правильный номер? Не ошибся цифрой? — У нас была запланирована встреча в консерватории. — Юнги бы не согласился пойти туда, куда бы ему не понравилось. — И всё же, я не думаю, что он придёт. Это была спонтанная покупка билетов. После того дня, когда Хосок сыграл на фортепиано и узнал, что Юнги нравится музыка не меньше его самого. Поначалу это показалось по-детски глупо, опрометчиво, но Юнги просто согласился, не акцентируя на этом внимания. Может, он и вовсе уже забыл. — Будет лучше, если придёт он, но не ты? Чёрт возьми. Просто заткнись, Ким Тэхён. Хосок опрокинул в себя бутылку, медленно отпивая ещё вина. Алкоголь был мягким и лился по горлу как сок, но оставляя после себя горячительный след приятного жжения. После каждого глотка наступали секунды прозрения, но сразу за ними разум снова погрязал в блаженной топи полного безразличия. Реальность на грани сна. Из-за погоды вся комната тоже казалась нереальной – серо, тускло, предметы будто потеряли свои очертания, чёткий контур, не отбрасывали тень. Из открытого окна доносился гул проезжающих машин, таких невозможно далёких, что на какое-то мгновение показалось, что они там летают, как в каком-то городе будущего. Судя по пустому взгляду Тэхёна, сейчас он воспринимал мир точно так же. Но вдруг выдал: — Io son sí stanco sotto ‘l fascio antico, de le mie colpe et de l’usanza ria ch’i’ temo forte di mancar tra via, et di cader in man del mio nemico, – самый чистый итальянский, какой Хосок только слышал от него. Тэхён выпил ещё и снова открыл экран телефона. — Какого чёрта ты постоянно на телефоне? — Жду Чонгука, – Тэхён уже едва связывал слова друг с другом. Проблема была не в алкоголе – Хосок был вполне трезв. Просто Тэхён хотел напиться, и это желание сыграло с ним злую шутку. — Ждёшь? Чего? — Знака. Я обещал ждать. — Разве не ты говорил, что нужен толчок? — Ты просто не представляешь, amico, какой толчок я сделал недавно. Ну да, он похитил Чонгука, насильно привёз его к себе и заставил поговорить. Да, ему стыдно. Но уже не слишком сильно. Ему бы было гораздо более стыдно, если бы в итоге он не сделал этого. — А теперь что? — Ждать решения суда. Il giudizio di Dio. — Независимо от того, какое этот Чонгук примет решение, ты имеешь право знать его. Вот они, последствия выпитого. Хосок не пьянеет – он просто уходит в размышления. Тэхён, зависнувший сейчас от его слов, обычно делает то же самое, но сегодня ему, похоже, особенно не по себе. — Эй, а ты вообще видел, что сегодня писали в Донг-а Ильбо? Поэтому лучше просто его чем-нибудь отвлечь.

***

Хотя уже вечер, но из распахнутых окон вовсю несётся щебет птиц. Конечно, уже давно весна. Давным-давно. В этом году Чонгука настигла самая длинная весна, которая когда-либо случалась в его жизни. Если задуматься, столько всего произошло, за три месяца – целая новая жизнь. Он не помнит ни одной весны за эти одиннадцать лет, кроме этой. И Чонгук не был готов ни к чему из этого. Чимин что-то говорил, совсем рядом – на расстоянии вытянутой руки, но его голос едва удавалось разобрать за стоящим в голове звоном. Изящная фигура со светлыми волосами смазалась, переставая напоминать человека. Что бы он ни пытался сказать сейчас, Чонгук его не слышал. Потому что сегодня Чимин впервые его ударил. Из разбитого носа и треснутой губы струилась кровь, пачкая, в первую очередь, футболку, и кровавые влажные пятна неприятно липли к телу. Боли не было как таковой, лишь жжение, которому удавалось пробиться через шок. И звон. У Чимина тяжёлая рука. Под ногами почти беззвучно пел наушник, вылетевший во время удара – вспышка гнева была внезапной. Точнее, её как будто и не было. Потому что Чимин не кричал, не бросался обвинениями и оскорблениями. Он просто ударил его, вполне осознанно, и не один раз. Ударил так, будто это было единственно логичным, последовательным действием. Чонгук слышал своё частое, загнанное дыхание, глаза начали слезиться, потому что он не моргал. Совсем близко блеснул чужой голос: — Посмотри на меня. А потом горячий язык коснулся его губ поверх трещинки, собирая кровь, и тогда Чонгук очнулся, получше чем от нового удара. И отступил от Чимина, врезаясь спиной в стену. Как до этого всего дошло? Как? Чимин сразу понял, когда у Чонгука прояснился взгляд – он смотрел на него неотрывно, приближался медленно, примирительно раскрыв ладони, будто пытался поймать сбежавшего, до ужаса напуганного домашнего кролика. Чужие чёрные, как бусины, глаза, с влажными каплями бликов, были полны именно такого страха. Загнанного, лишённого доверия, почти невинного… Он действительно не понимает, что сделал? Чимин даже находит это милым, сексуальным, возможно, но лишь на какое-то мгновение. А потом его снова берёт холодная злость. — Чонгук… Чонгук, ты же понимаешь, что я сделал это не просто так? – он гладит его лицо, успокаивает. Ну же, не надо бояться. Худшее позади, а теперь иди ближе… Чонгук лихорадочно думал. Он представлял любое развитие событий – всегда. Чтобы знать, как защищаться. С отцом это всегда происходило по двум сценариям – он либо уходил, либо прогонял Чонгука, но так или иначе, всегда оставлял его одного. Подумать над своим поведением. Но Чимин действовал абсолютно непредсказуемо. — Ты сбежал от меня. Ты заставил меня волноваться. Не брал трубку. Не отвечал на сообщения. И в конце концов встретил меня на пороге так, будто я какой-то враг. Считаешь меня врагом, Чонгук? Никакого ответа. Чонгук не хочет говорить. Не при таких обстоятельствах. — Твоя новая компания меня совсем не устраивает. Что там делал Намджун? Почему ты снова так меня расстраиваешь? Почему ты думаешь, что я хочу этого всего? Он говорил и говорил. А ответом всё было молчание. Чонгук не узнавал Чимина с тех самых пор, как он накинулся на него тогда, в кабинете. Всё то, что было после, не хотелось даже вспоминать. Вот так, похоже, Чимин выходит из своего равновесия? Только что послужило катализатором? Этот бьющий искрами ледяной взгляд было невозможно расшифровать. Понятно одно – Чимин в ярости. — Отвечай, когда я задаю вопросы. — Что ты хочешь от меня услышать теперь? — Любишь ли ты меня? — Ты меня пугаешь, Чимин. Говорил Чонгук так тихо, что сам себя едва ли слышал. В любой момент теперь он был готов к новому удару. Или к побегу. Но Чимин схватил его очень крепко, впиваясь пальцами в щёки и скулы, и отступать было попросту некуда. — Прости меня, Чонгук. Всё должно было быть не так. Почему ты защищаешься от меня? Я – самый близкий тебе человек в этом ёбаном мире, Чонгук. — Может быть. Но это не значит, что я могу забыть о других людях. — Ты должен забыть только о Тэхёне, Чонгук, – секундный напор, Чон бьётся затылком о стену и перестаёт дышать. — Я всё знаю. И я знаю, что ты доверяешь ему, как последний глупый щенок. Милый, наивный Гу, да ты, похоже, просто не умеешь видеть в людях зло. Я помогу тебе разглядеть. Ты меня слышишь?! Чимин беснуется ещё больше, орёт, но не знает, что пробиться через стену, которую выставил Чонгук, уже невозможно. Защитный механизм пусть и слаб, но крепнет по мере того, как на него давят. — Прошлое останется в прошлом. — Не для меня, Чимин. Прости, – смирение со своими же словами. И этого, казалось бы, достаточно. Что ещё нужно? Сейчас Чимин должен сдаться, должен его отпустить. Так и происходит – его хватка слабнет. — Нет, Чонгук. Для всех. Так будет лучше для всех, – голос, противоречащий поведению, совсем блаженный. Чонгук не успевает понять, когда чувствует ещё один удар – сильнее предыдущих. На этот раз в голове плывёт окончательно, и он теряет равновесие, чувствует холодную стену спиной и то, как оседает вниз, как будто вместе с полом и потолком. Всё падает. За секунду до кромешной темноты он видит лишь остроносые туфли Чимина.

***

Случается так, что надежда умирает первой. Иногда даже едва зародившись. Когда Хосок шёл на представление в консерваторию, была мягкая уверенность на то, что к Юнги удастся подступиться. Если он придёт. Но если бы он просто не пришёл, это был бы неприятный, но самый очевидный исход событий. И этот никак не подорвало бы доверие ещё больше, чем оно уже было подорвано. Но то, что случилось в итоге, всё меняло. Классический концерт начался минута в минуту, но Хосок понял, что Юнги не придёт, когда прошло чуть больше четверти представления. Скрипка успокаивала душу, и несмотря на нервозное покалывание в пальцах, именно музыка заставляла сидеть тут до конца. На подсвеченную белым светом сцену открывался просторный вид с балкона. Места – почти под самый полоток, но тот был и того выше. Даже немного пугало. Хосок отвлёкся. Не сразу заметил, как по правую руку кто-то сел. Это место Юнги. Хосок рефлекторно выпрямился, но на кресле рядом с ним был абсолютно незнакомый человек. Просто ошибся? — Прошу прощение, но здесь занято. — Правда? Не похоже. Мужчина с тёмными, блестящими от воска волосами, в очках с прозрачной оправой, на вид приличном костюме – выглядел безобидно, но его тон Хосоку не понравился сразу. — Как вам? – мужчина, не отрывая ладонь от поручня, описал кончиком пальца круг, указывая на сцену. – Не судите меня строго, я впервые слышу Вивальди вживую. Он усмехнулся и принялся протирать свои очки. На нём не было никаких аксессуаров, кроме очков, даже запонок. Хосок наклонил голову набок, присмотрелся, но почти сразу увёл взгляд к скрипачу на сцене. Его музыка набирала обороты, заполняя зал новыми приливами встревоженной мелодии, подходящей к апогею. — Вы здесь не ради музыки, верно? — С чего вы взяли? – недоумение было искренним. — С того, что это концерт Корелли. — Ах, ну конечно. Щелчок. Хосок узнает этот звук из тысячи. Оружие, снятое с предохранителя, и именно его дуло, по всей видимости, сейчас упиралось ему под рёбра. Его бросило в холодный пот, но он не подал виду. Незнакомец держал пистолет незаметно и легко, не будоражась, не поддаваясь даже малейшему волнению. И говорил: — Кому сдалось это паршивое пиликанье? Догадка была одна – люди загадочной ласточки, чьё имя он ещё не выяснил. Он был почти уверен в своей правоте, но она была в дребезги раскрошена. — Ты решил, что дружба с Мин Юнги – это отличная идея, не так ли? Из-за этого ты оказался в такой неудобной ситуации, лейтенант, – незнакомец сочувствовал, покручивая дулом, заставляя Хосока сжиматься. Больше не из-за боли, а из-за попытки всё понять. «…если ты решишь встать клином в моей жизни, в моей работе, я свалю на твою голову не мало проблем.» — Сегодня я не буду тебя убивать. Но будь начеку, Чон Хосок, идёт? – Хосок не видел, но чувствовал чужую узкую улыбку. — Не суйся на рожон. Мы же не хотим устроить пиф-паф? А потом блондин сделал вид, что выстрелил, издавая губами тихий «бам». Тело дёрнулось, будто лишённое воли сопротивляться страху. Голова понимала, что никто не станет стрелять в таком людном месте. Но как же голова сейчас была далеко от его колотящегося сердца. «Я могу играть перед тобой дурачка сколько влезет, пока ты знаешь своё место.» Скрипка подорвалась к потолку. Кульминация. Всплеск. Буря, Водоворот, Центр, Пустота, Замирание. Зенит. — Будь хорошим мальчиком. А музыка – скука смертная. «А теперь, если угодно, спектакль окончен.»