Ancora

Иногда нет правильного решения, его не существует,

и остаётся принять хоть какое-то.

— Нет. Нет. Первое, что сказал Чонгук, даже не дослушав и, более того, не дав Чимину договорить. И первое, что сказал ему спустя несколько дней. Отказ дался с неосознанной лёгкостью, но и та пропала через несколько секунд. Чонгук недостаточно ассертивен, то есть, ему с трудом даются отказы без вреда для окружающих. Более того – он не склонен к риску конфликта. Поэтому дискомфорт бьёт ему под рёбра почти сразу, и он прикусывает язык. Снова страх. Тот старый, нехороший страх. Теперь такой отчётливый и понятный. Страх перед последствиями отказа, тревога о чужой реакции, чувство вины, фрустрация, бессилие перед отсутствием выбора. Ослепительный букет. Будучи ребёнком, подростком, Чонгук не смог бы не то, что описать, но и осознать происходящее, когда испытывал все те же чувства перед своим отцом. Сегодня он отказал подсознательно, не успев даже обдумать ответ, и это должно показаться большой ошибкой. Но как раз ошибку Чонгук и не видит. Странно это понимать, чувства смешанные. — Нет? Они смотрят в глаза друг другу совершенно по-разному. Стоит заметить, что Чонгук перед Чимином всё ещё закрыт на сто замков и открываться не планирует. Это даёт ему фору для мыслей. Потому что Пак сейчас как чёртова натянутая струна, готовая лопнуть в любую секунду. — Подумай, о чём ты меня просишь, Чимин. Пожалуйста. Пойти на преступление? Пойти на преступление. Они говорят это одновременно, и хуже то, что абсолютная, безапелляционная уверенность Чимина перекрывает всю возможную растерянность Чонгука и его попытку призвать к благоразумию. — Ведь именно это ты сделал для Юнги. Чонгук делает медленный выдох, следит за чужим взглядом, за чужой фигурой, от которой отделяет всего лишь стол, будто перед ним не человек, а дикое животное. — Сделал, – заминка, попытка успокоить дрожь в голосе. – И я бы мог сказать, что у меня не было выбора, но я солгу. Выбор был, и я сделал не самый верный. Именно поэтому, Чимин, я не хочу проходить через это снова. Это была правда. Да, скажете, такому мелкому вору, как Чонгук, нужно было гордиться рыбкой покрупнее, а не стыдиться блестящего исполнения. Но нет. Чонгук не раз думал о том, что лучше бы ничего не вышло. Что лучше бы всё оставалось на своих местах. Он не должен был в это вмешиваться, он не должен был распоряжаться чужим созданием. Мысли эти где-то наивные, детские, но Чонгук буквально чувствовал грязь на своих руках. Чувствовал вину. Всё думал и думал, выпытывал из себя ответ: неужели нельзя было поступить иначе? Неужели ты не мог? Это того стоило? И тогда он признался себе: да, стоило. И он готов совершить поступок и похуже, если на кону будет стоять то, что ему дорого. Бог его знает, хорошо это или плохо, но Чонгук не выберет мир во всём мире, если для этого нужно пожертвовать чем-то своим, равноценным. Любая грязь на руках покажется мелочью, пылью, если то, что ему дорого, продолжит жить. Но он не хочет делать этот выбор снова. Потому что здесь нет правильного решения, его не существует, и остаётся принять хоть какое-то. Но что в случае с Чимином? Он просит его снова нырнуть с головой в болото. В этот раз риски будут выше – они оба знают это. И будь Чон профессионалом своего дела, то смог бы понять логику – конечно, отличный, шустрый вор с большим опытом, обчистить музей не составит труда. Но он не был таковым – Чонгук вообще имел к этому лишь поверхностное отношение, Чимин не может так заблуждаться в нём. Ему просто не нужна его помощь. Не такому как Пак. В янтарных глаза тлеет злость, и Чонгуку кажется, что он, прежде чем вернуться домой, уже на ком-то её спустил. От осознания подступал к горлу ком, тошнота – точно та же, когда он впервые увидел кровь у отца и разбросанные по столу гильзы. Чонгук будто понимал всё заново, с самого начала. Отец убивал. И Чимин убивал. Но почему было так сложно в это поверить? — Ты не понимаешь, – говорит он с напускным спокойствием, которое сложно контролировать, и это слышно. – У тебя нет выбора. Это невероятно. За две фразы Чимин вынуждает разувериться в себе окончательно. — Похоже, с самого начала не было, ведь так? Поэтому я до сих пор нахожусь здесь. Пока ты не захочешь, чтобы я ушёл, или пока тебе не станет это нужно. Чимин, до сих пор хмуро рассматривающий пустой стакан из-под виски, задумчиво замирает, и взгляд возвращает уже недвусмысленный. Потому что Чонгук угадал. Он всё почти понимает, и поэтому только прикрывает глаза. — Для чего я тебе, Чимин? И ведь для чего-то нужен. Для чего-то, что, скорее всего, даже не связано с чувствами, а ведь Чимин почти заставил его поверить в то, что искренне переживает. Возможно, Тэхён действительно его волновал, но явно не первостепенно, лишь злил на задворках сознания, подогревая аппетит, азарт, желание продолжать. Чонгук был кем-то вроде катализатора. И, возможно, играл ещё какую-то неведомую ему роль во всём этом. Что тоже неустанно кое-что ему напоминало. — Я люблю тебя, Чонгук, – кивнул Пак головой неопределённо, и белые волосы упали на его лицо. – Поэтому не смогу тебе навредить, – он сделал жест ладонью, указывая на покойный пистолет между ними, в центре стола. – И не хочу, в общем то. Я бы предпочёл обойтись без лишней крови, и знаю, что ты будешь со мной согласен. Я не убийца, Чонгук. Это лишь часть моей работы. Если задуматься, как мало играет роли чужая человеческая жизнь для нас самих. Если это не жизнь близкого, конечно. Что насчёт всех остальных? Если кто-то умирает, сколько сочувствия ни проявляй, сколько ни сопереживай, а твоя жизнь, будем честны, вообще никак не изменит своего хода. Если бы Пак тратил часы, дни – время – на оплакивание смертей, на сомнения, правильно ли поступил, то он был бы далеко позади себя нынешнего. Но жизнь дана нам, чтобы неустанно двигаться вперёд. Не оборачиваясь. — Это лишь часть моей работы, – повторил он тише, словно дочитал молитву. А потом достал из кармана спортивных домашних штанов листок, двумя пальцами развернул, заглядывая внутрь, и бросил его на стол, лицом вверх. Рядом с оружием. — В Инчхоне было одно хорошее место, ты его не очень любил, а вот мы с отцом иногда туда заезжали. Выдавалось время. Небольшой тир на восточной стороне пляжа, там обычно хватало людей, уверен, ты помнишь, – Чимин самозабвенно улыбается, потому что вспоминает прошлое. Но мысли его остаются сумбурными, не имеют чёткой связи. — Все пробовали стрелять, кроме тебя, Чонгук. На несколько мгновений Чон перестаёт чувствовать воздух, не только в лёгких, но и вокруг себя, сжав челюсть до ноющей боли, и эта же боль обручем схватила голову, подтачивая затылок. Все отрицательные чувства, что были в нём минуту назад, приумножились и осели внизу живота, он не мог пошевелиться. — И он всегда мне проигрывал, – Пак постучал пальцем по листку на столе. На нём были адрес и номер телефона, которые уже больше недели назад Чонгуку дал Тэхён. Дуло пистолета смотрело точно на листок. Больше ничего Чимин не сказал. "Зачем я тебе, пап?" "Сядь в машину и закрой рот." Дверь захлопнулась. Дождь хлестал по крыше автомобиля, внутри всё пропиталось дымом сигарет, от отца несло спиртным, ему нельзя было за руль, но они уже тронулись. Он ничего не объяснял, а Чонгук не хотел больше спрашивать, в какой-то момент ему стало абсолютно всё равно, куда они поедут и что будет. Тогда его механизм замер, и он ещё не знал, на сколько лет это затянется в будущем, прежде чем стрелка часов начнёт новый круг.

***

Не всегда возможно представить, что близкий вам человек вдруг окажется совсем не тем, каким вы всегда его видели. Но если представить, доверие всё равно окажется сильнее – на то этот человек вам и близкий, вы готовы, в случае чего, доверить ему если не свою жизнь, то хотя бы своё здоровье. Это человек, рядом с которым вы чувствуете себя в безопасности. Безоговорочно. И когда предстоит разочароваться, это крепкое доверие уходит в последнюю очередь, ровно в тот момент, когда приходиться принять действительность. Джин никому из них не поверил. Ни единому слову. Юнги прекрасно его понимал – сейчас тёплый, уютный мирок, который Джин так ценил и который умещался в фоторамку на его полке, стремительно рассыпался. Весь и в один вечер. Всё это отвратительно. Мин сплёвывает в чашку, мучаясь от неприятного жжения на языке. Он оставил дом, оставил «Джексон», оставил Грачей, оставил так, будто его там никогда и не было, а это значит, что не насовсем. К слову о птицах – Юнги оставил Грачам нажитое, а сам смылся с обещанием, что они больше не увидят его, и на том они остались квиты. Возместил убытки как смог. Так Юнги уходил на дно – резко и внезапно, всё бросив, будто его сбила машина в какой-нибудь подворотне, а труп не опознали, потому что голову собаки погрызли. Ему всегда это чертовски тяжело давалось – быть никем. Без имени, без машины, без связи, пустым. Чистым. Юнги знал тех, кто, оказавшись, как он сейчас, ни с чем, с перекрытым кислородом и светом, назад уже не возвращались. По собственной инициативе. Потому что этот мнимый покой, безызвестность, безмятежность, пусть и вынужденная, здорово привлекали. Почему нет? Поскитаться годика два и можно тихим сапом махнуть куда-нибудь, где тебя и Бог искать будет – не найдёт. Начать всё сначала. Да, Мин Юнги так жить не умеет. Это похоже на пытку. — Босс? — Я слушаю, – бросил Юнги, самозабвенно рассматривая свой плевок на дне кофейной кружки. Это что, так и погадать можно. — Что я только что сказал? – Ёнсу щёлкал зажигалкой и смотрел испытующе. Вот же голова. — Ладно, я не слушал. Это было очевидно. Юнги просто нравилось терпение, которым обладал Хван Ёнсу, хотя завидовать тут явно было нечему. Правой руке можно было только посочувствовать. Сейчас его Босс не настроен ничего обсуждать, даже то, что касается неотъемлемой части его работы. Её нельзя бросать, даже если они потеряли Пака из виду, иначе вернётся Юнги к разбитому корыту. Он понимал это. И всё равно не мог. Впервые за свою грёбаную жизнь он не мог кисть держать в руках. Не считая того случая, когда ему отец обе руки сломал. И несмотря на то, что сегодня Юнги был вполне цел и невредим, снова чувствовал себя без рук. Чон Хосок и Чон Чонгук. Хотелось бы сказать «чёрт с ним, с первым, взрослый мужик, неужели сам не разберётся?». Этот взрослый мужик иногда вёл себя ещё хуже, чем Юнги. Поэтому за ним приходилось присматривать. Но к Чонгуку подступиться было невозможно. Чимин охранял его как ёбаный ястреб. Про то, что Чон сменил сторону, речи быть не могло. Исключено. Не всегда возможно представить, что близкий вам человек вдруг окажется совсем не тем, каким вы всегда его видели. Но если представить, доверие всё равно окажется сильнее. Да-да. — Слушай, дёрнем в Чашку? — К русскому? Шутите? Сейчас? – Ён не мог понять, где грань чужому безрассудству. — Ладно, не урчи. Рассвет через час? Никого там не будет, а мне надо просто нажраться. Ёнсу прекрасно всё понимал, но он не из тех, кто спасает других. Мин был плох, и это заметили все. Дело не в проблемах с головой – это ещё вынести можно, но его ломало физически: было больно, скованно, собственное тело будто казалось ему тесным и неподъёмным, он всё время сжимал челюсть, лязгал зубами и иногда не мог нормально говорить, царапал и растирал свою кожу на руках так, будто у него зудели кости. В его глаза было лучше не смотреть вовсе – искра превратилась в болезненный блеск, взгляд плавал и был всегда пьян. На лице – изнеможение. И его не перевоспитать. Потому что Мин Юнги не видит своих проблем, пока они не начнут затрагивать других. Стоит признать, это состояние действительно не распространялось ни на Ёнсу, ни на остальных, потому что не мешало работе, не мешало союзам и общению с клиентами, не мешало торговле и прочему. Именно поэтому Юнги нельзя было помочь – он варился в себе сам. Казино, название которого никто не знал, но все по привычке звали его «Чашка» или «Старинные часы» (с отсылкой на старое название), одно из тех немногих, которому удалось продержаться на плаву до сих пор. Наверное, потому что его держали русские. Юнги отказывался идти один, поэтому Ёнсу пришлось принять участие в нескольких ленивых партиях за карточным столом. Он больше предпочитал оценивать обстановку из углов – там, где не видно его, но хорошо видно всех остальных. Но, похоже, сегодня это не пригодилось. В казино было тихо, даже нудно – если не брать в расчёт пьяную троицу, которая орала что-то на русском в центре зала. Юнги был не настроен на шум и выбрал стол потише. Как и обещал, напился он довольно быстро, но его руки, с трудом удерживающие рюмку навесу, с потрясающей лёгкостью крутили карты. Талант не пропьёшь. Сейчас Мин похож на себя лишь движением рук – и больше ничем. Невычурная одежда, волосы перетянуты резинкой на затылке, пальцы чистые, голос не повышает, даже почти ни с кем не говорит. — Это кто? До Хвана не сразу доходит, что вопрос адресован ему, потому что Юнги не отвлекается ни от игры, ни от выпивки, а говорит тихо и неразборчиво. Он бросил всего один взгляд на пожилого человека в коричневом костюме, который сидел через два стола от них. — Я не знаю, – Ёнсу пожёвывает сигарету и пасует. — Да. А я знаю, – мямлит Юнги. Всё это было слишком давно – он помнит этого человека, пусть вспоминает и не сразу. Потому что люди Пак Чимина узнавались с трудом, если не были завёрнуты в чёрную полувоенную форму, ничем другим они не выделялись, но были буквально в каждом ёбаном углу. Иначе говоря, они бросались в глаза только тогда, когда это было нужно, либо когда ты наверняка знаешь, кто перед тобой. Например, как сейчас. Этот дед – простой торгаш, ничего выдающегося, посредник. Оружейник. То, что нужно. Юнги уже думал об этом несколько дней подряд, думал в одиночестве, думал долго, и пришёл к выводу, что дороги крышевать – затея уже сама по себе ведущая в пропасть. С этой стороны он больше подступиться не сможет. Был подход с другой стороны. Оружие. У Чимина один из самых крупных транзитных путей под полой, который активно используется и нигде, само собой, не афишируется. С тех пор, как Юнги на него работал, местоположения хранилищ и маршрутов поменяли уже раз пять, всё находилось в постоянном движении, так что информация нужна была свежая. Нет, он не сможет остановить Чимина. Конечно, нет. Никто не смог бы. Его просто нужно разозлить. И разозлить как можно быстрее, чтобы он пустил в ход свои козыри – человек под влиянием эмоций начинает ошибаться, а в случае Пака, эти ошибки пойдут на вес его головы. — Ты свободен. Сгоняй домой, начисти всех, чтобы порядочно себя вели, – шепнул Мин в сторону рюмки, обращаясь по-прежнему к Хвану, а под «домом» подразумевая «Джексон». — Вы многовато выпили, чтобы отдавать такие приказы. Ёнсу чуял как пёс все изменения в атмосфере. Мина сейчас лучше не оставлять одного. — А ты выпил слишком мало, чтобы меня ослушаться, – Юнги опускает пустую рюмку на стол слегка раздражённо и вскрывает карты, выбрасывая их вперёд. Хай-банк. Больше радости приносит не победа, а окончание игры. — Машину брось у западного выезда из подземной парковки, сам на такси езжай. Всё, пошёл. Ёнсу оставляет карты и фишки, выдыхая остатки дыма, и бросает на Юнги последний взгляд, прежде чем уйти. «Если натворите глупостей, вы помните мой номер». Юнги играет ещё пару партий, больше не пьёт, лишь для виду мусоля в руке стакан, и ждёт. Лишь когда проигрывается, впервые за вечер, встаёт и выходит из-за стола. Удача, мол, покинула. Идёт он сразу на улицу, развязывая тугой хвост, разбрасывает волосы, руки убирает в карманы брюк, снова ждёт. Терпение. Быть одному вдруг стало непривычно. Кто бы мог подумать? Стоит человеку обрести что-то хоть на несколько секунд, как жизнь До уже не кажется нормальной, уже жить хочется иначе. Гораздо проще существовать, ничего и никого не обретя, нежели потеряв. В обоих вариантах ты одинок, но в каждом одинок абсолютно по-разному. Юнги уже опоздал. Проходит около часа, в течение которого из казино всё выходят и выходят люди, и рассвет уже поднимается над крышами. На улице всё как-то слишком стыло для апреля. Наконец, появляется мужчина в коричневом костюме, повезло, выходит один, трезвый как стекло – отличительная черта, которую ценит Пак в сотрудничестве, и которую, сука, ненавидит Юнги. Как можно просидеть в казино до утра и не выпить ни грамма? Мужчина не задерживается, через руку перекинуто пальто, при себе никаких папок, значит, это была не деловая встреча, что тоже хорошо. Юнги сливается с серыми стенами, охота сбросить с себя пиджак, но того делать сейчас нельзя – наследит. Двигается параллельно с мужчиной через два здания, пока тот не добирается до своей припаркованной машины. — Я подсяду? У него было ровно две секунды, чтобы преодолеть несколько метров до машины, пока мужчина наклонился, чтобы сесть внутрь. Схватить за волосы на затылке и хорошо приложить лбом об крышу – человек вырубился моментально, после чего Юнги протолкнул его по салону, сажая на пассажирское кресло, а сам сел за руль и завёл авто – ключи очень кстати уже были в руках мужчины, возиться не пришлось. Конечно, уезжать на чужой машине было бы глупо, так что Юнги обогнул здание и поменял машины у безлюдного выезда, которым никто здесь не пользовался. Ёнсу выполнил его задание и пригнал авто ровно так, как нужно, но как же было неправильно видеть вместо зелёного Астон Мартина серую Тайоту, которую Юнги использовал теперь, дабы не светиться. Мужчина казался худым, почти тощим, но понадобилось время, чтобы переложить его бессознательное тело в Тайоту. А потом Юнги дал по газам. Не впервые он похищал человека подобным образом, хоть предпочитал в подобном не участвовать – приходилось. И это было не самое худшее – Мин прекрасно понимал, что ему предстояло сделать дальше.

***

— Я проткну тебе глаз. Угроза – далеко не самая страшная вещь, особенно для людей его профессии. Они заранее знают, на что идут и с чем могут при любой возможности столкнуться. Все они готовы жертвовать чем-то. Поэтому Юнги не угрожал – он обещал. И знал, что после этих слов для сомнений уже не может быть места. Он просто должен будет сделать то, о чём сказал. В его руке уже зажато длинное шило, которым прежде пришлось пробить мужчине кисть руки. Которую он, возможно, частично потеряет – слишком серьёзное, хитросплетённое место. Но необходимо было показать серьёзность намерений сразу, потому что Мин рассчитывает на чужое благоразумие. Он не хочет делать кого-то калекой, для него это – точно такая же пытка. Попробуйте осознанно покалечить человека, любого. Даже если он сделал вам ужасное зло, но вы не находитесь под влиянием эмоций, не пребываете в состоянии аффекта, нанести серьёзный, умышленный вред будет сложно. Скорее всего, вы не сможете. Покалечить живое существо, полностью осознавая ситуацию – это уже своего рода девиация. Чимину в этом деле не было равных. Юнги сидел перед мужчиной на корточках, не представляя, каким был собственный взгляд пустым в этот момент. И он же, кажется, пугал больше, чем окровавленное шило и дыра в кисти, потому что Мин до отказа накидался наркотиками, ожидать от него резонно было всего. Да, он продырявит мужику глаз, а потом и второй, и чёрт бы с ним – у него ведь был выбор. — Через пять секунд. — Катись в пекло, – в ответ, весьма красочное, по лицу мужчина уже был неплохо приложен, а Юнги даже не уловил, когда успел его ударить. Несколько раз. — Четыре. Да, ожидаемо, он меняется в лице, чего не скажешь про Юнги. Взглянуть на него со стороны, так он будто спал, сам себя не слышал. Этот дедуля… Как там его, бишь, звали? Тоже на душу не чист, явно понимает, к чему всё ведёт. — Три. Мин привёз человека, ни минуты не сомневаясь, в древнюю, покинутую пекарню, от которой осталось одно пыльное здание с забитыми окнами, да протухший аквариум у стены. И должен его разговорить, потому что другого выхода нет. Есть, может, но времени мало. Его всегда так мало. — Два. Крутанув шило в руке, резко, так, что чужое тело, привязанное к стулу, дёрнулось, Юнги поднял его выше, прицеливаясь, прямо в центр зрачка. А второй рукой схватил мужчину за челюсть, не контролируя силу. — Один. — Чунчон , – выплёвывает мужик на одном дыхании, еле ворочая языком, задыхаясь. Остриё большой иглы смотрит в глазное яблоко, готовое насадить его как кусочек масла. — Ближайший отсюда в Чунчон. — Говори. Юнги подбрасывает шило в руке, сжимая рукоятку обратным хватом, и вгоняет его обратно в чужую руку, не глядя, но, вероятно, не попадая по старой ране. Мужчина вопит, и под эти вопли Мин самозабвенно идёт к аквариуму, полному зелёной воды без малейшего намёка на жизнь, не считая плесени, и сыплет туда остатки рыбьего корма из банки поблизости. Хороший талант – воспринимать информацию даже в полубессознательном состоянии. Годы тренировок. После первой ломки Мин слышит, что происходит вокруг даже во сне. Так что наркотики не становятся преградой для слушания – мужчина рассказывает ему всё. Запинается, шипит, раскачиваясь на стуле, потому что ему всё ещё больно. Часто поставки? Два раза в месяц, крупными партиями, оборот почти не останавливается, но у Пака оседает только часть товара. Не только оружие. Не только? Не только огнестрельное. Мин хоть со стороны никак не меняется, но внутри замирает, стынет даже сквозь пелену. Взрывчатка. — В Чунчон в том числе? — Не говорят, – мужчина уже просто опускает голову, жмурясь без сил. – Молчат… как сраные окуни, только Пак всё курирует. Сам. Какая честь – проносится в голове Юнги и тут же меркнет. Чимин планирует что-то большое и разрушительное, и это будет прямо здесь, в Южной Корее. В Сеуле. — Ты отлично понимаешь, что теперь ждёт тебя? — Свалю в Канаду. К чёртовой матери. Оставаться в Корее – самоубийство. Самоубийство. Точно. Ведь не ясно, в какое чудовищное представление это выльется. Чимин может просто захотеть всех громко припугнуть? Куда уж больше. Нет, не в этот раз. То-то он так долго оседал в Азии, зрел, как ёбаная революция, чтобы в одночасье выстрелить, когда никто не ждёт. — Ты давно работаешь на Пака. Ответь себе, многим удавалось свалить от него? — Ни одному? – старик хрипло смеётся. Он отлично понимает, что уже мертвец. Но не остаётся в долгу: — То-то и ты здесь, Мин. Да. И Юнги здесь. Что бы это ни значило. Сейчас он думает лишь о том, что обязательно перепроверит информацию, это будет то, чем он займётся первым делом. Точнее, сразу после… Не давая себе времени для сомнений, рискуя осечься, пожалеть, одним движением достаёт из-под руки пистолет и, не целясь, делает два выстрела в сторону мужчины. Тот успевает осознать – это слышно, но звуки быстро исчезают, а Юнги так и не отворачивается от мутного пустого аквариума.

***

Когда Хосок возвращается домой, в Сеуле уже стоит чёрная, безлунная ночь. Последние несколько дней он приезжает уже затемно и, честно сказать, не просто устал, а заебался. Сейчас разгар весны, а весна – лучшее время, чтобы знакомить людей с искусством, так что работа кипит и нагрузка тройная. Мыслей много, и отдыха от них нет. Дом перестаёт быть пристанищем покоя и удовольствия, превращаясь в здание с набором стен и окон, потому что, в сущности, ничего не меняется, когда Хосок переступает порог. Впервые по нему так бьёт чувство одиночества. Да, он даже пытался напиться вместе с Квоном и ещё несколькими знакомыми из участка, но уже спустя час, если не сразу, Чона начало мутить и он вернулся домой, уехав самым первым, и просто увалился в беспробудный сон. Сама мысль о том, чтобы быть в беспамятстве, вызывала в нём тревогу с тех пор, как он вернулся из консерватории. И с тех пор, как их пути с Мином разошлись. Хосок никогда не страдал паранойей, но, кажется, пора начинать, потому что ему казалось, что за ним теперь следят. Со всех сторон. Либо Юнги вместе с Паком, либо каждый по отдельности – чёрт их знает, блять. Но это было невыносимо. И несмотря на это, никакой видимой реакции Хосок не застал, когда начал проворачивать нехитрые махинации с полотнами. Просто лично контролировал всё, на что хватало рук и глаз. Времени прошло мало, сложно было сказать, повлияло ли это на что-нибудь. И есть ли в этом вообще какой-то смысл. Энтузиазм медленно угасал, а усталость росла. Хосок швырнул ключи и наручные часы прямо на диван, и с удовольствием бы избавился от всей одежды, если бы это возможно было сделать за секунду. Но мысль о том, что придётся расстёгивать пуговицы на рубашке, вызывала в нём буквально изнеможение, так что Чон закатал рукава. А потом умылся прямо на кухне, не включая свет, и какое-то время массировал напряжённые мышцы челюсти. Понимание пришло в моменте. Он в доме не один. Это она, паранойя? Нет, чувства хоть и схожие, но разнятся в корне – это не тревога, это судорожно сжимающееся сердце и тянущая в затылке боль. Полное осознание чужого присутствия. Чон оборачивается и видит кромешный мрак, на ощупь двигаясь к входной арке, за секунду теряя ориентир, хотя до этого не глядя добрался до раковины. Свет на мгновение слепит, но Хосок быстро фокусирует взгляд и хмурится, замерев у выключателя. — Какого хуя, Мин? — Думал, вечность тебя придётся ждать. Этот ленивый, тихий, до мурашек, и хриплый голос, напоминающий, не много не мало, мурчание уличного кота. Уличного – потому что грубое. Юнги сидит за барной стойкой, которая делит кухню пополам, точнее, он за ней лежит, распластавшись верхней частью по столу, кончиками пальцев гладит ножку бокала, наполовину пустого уже. Квадратный бокал, тот самый, краденный. Или, лучше сказать, подаренный? — Ты пьян, – констатирует факт Хосок. Он не уверен, что Юнги знает, где находится. Он не видел его больше двух, а может, уже трёх недель, и поэтому чужое пребывание здесь, столь непринуждённое, кажется чужеродным. — Я в курсе. Боже, да он же еле волочет языком. Хочется спросить, как ему вообще удалось попасть в дом, но Чон вовремя вспоминает, с кем говорит. Мин смотрит перед собой, будто чужое присутствие его абсолютно не волнует. Появляется нехорошее ощущение, ведущее к разного рода подозрениям, потому что доверия по-прежнему нет. Ему и взяться бы было неоткуда. — Что ты здесь делаешь? — Жду тебя, сказал же. — Чтобы что? Но ответа не следует. Хосок не сразу, но понимает, что ему кажется странным – отсутствие шуток с чужой стороны. Даже самого безобидного сарказма, который, казалось, от этого человека был по гроб неотделим. Не только это – Юнги было узнать затруднительно, и не только внешне. Внешне – это скорее второстепенное для Хосока. — Avevi ragione, quello che temevi, si è avverato*, – слишком однотонно, чтобы сойти за напев, но Мин именно напевал. Это была песня, смутно знакомая Хосоку, но знакомая – он уже слышал её в «Джексоне». — Сыграешь? – а это было неожиданно. Юнги намекает на фортепиано. А Чон с тех пор, как играл для него в последний раз, больше инструмент не трогал. — Без нот? — Что угодно. Но, вместо исполнения чужой просьбы, Хосок медленно двигается по кухне, не нарушая её усталой тишины, и садится напротив его скучающего взгляда. Доверие, недоверие – к чёрту всё. Если бы хотел, Юнги бы уже давно что-то выкинул, но с ним что-то не так. Всерьёз не так. Он не реагирует ни на что вообще, и Чону в моменте хочется сунуть ему под нос нашатырь. — Ты пришёл сюда не за этим, – со всей аккуратностью, на которую способен, хотя этого и не требуется, Хосок берёт квадратный бокал за верхушку и отодвигает на другой край стола. И тогда чужой взгляд тоже никак не меняется. — Верно, я пришёл извиниться. Ого. Что? Мин умеет… как минимум удивлять. Хосок на это не ведётся, но даёт понять, что слушает. — Извиниться… За что-то там, – паршивое начало. – Всего и не переберёшь. Нет, знаешь, до того, как… У меня не было ни малейшей причины перед тобой извиняться за свои косяки. Но я явно где-то упустил момент, когда переступил точку невозврата. И вот я здесь. Что ж, хорошо. С Юнги сложно. Хосок пока не понимает ни единого слова, его перегруженная голова не до конца способна воспринимать происходящее, и всё же, нужно попытаться. — До того, как что? — До того, как мне стало не насрать, – Мин немного злится, но это нормально. Это даже хорошо. Он сгибает руку в локте, накрывая предплечьем свою голову, будто хочет спрятаться. — Я мразь, Чон, – он хотел сказать что-то ещё, но его мысли снова повернули в другую сторону. Полный хаос, который он старался стабилизировать. Он старался, чтобы его поняли. – Ошибок делаю много, а ответственности несу мало. Я послал тебя нахуй не потому, что я на стороне Пака. А потому что думал, что могу в одиночку. Что именно «могу» не уточняется. Может в целом. В одиночку. Не может. — Херня какая-то, – в конце концов заключает Юнги и снова повисает тишина, его плечи расслабляются. Да, херня какая-то. Хосок согласен абсолютно и полностью, но он понимает, что ему пытались донести. Юнги не может быть на стороне Чимина, потому что он на своей собственной стороне, так? Против всех и со всеми заодно. Потому что всегда один. Но в этот раз что-то изменилось – Мин больше не может быть один? И не хотел признаваться себе в этом до последнего. Что ж, пусть так. Хосок удержит это признание в голове, но сейчас хочет узнать другое, и поэтому спрашивает сразу в лоб: — Как ты причастен к аресту Тэхёна? — Целиком и полностью, – прямой ответ на прямой вопрос. – Это я его подставил. Не знал, что дело всё-таки дойдёт до суда – да, хуёвые оправдания, откровенно. «Не знал». Но я догадывался. Юнги роняет неопределённую усмешку и замолкает. Вспоминает что-то, а потом вторит тише: — Хотел бы я его за решётку бросить, взял бы больше. И ни одна живая душа не смогла бы его оправдать, даже ты, лейтенант. Вспомни, что было. Ким засветился в реестре краденной живописи. Сечёшь? — Продолжай, – нетерпеливо, потому что сейчас не тот момент, когда Хосок позволит ему отступить от темы. — Если бы у него при обыске обнаружили сомнительные договоры, указывающие на сотрудничество с сомнительными людьми, вроде меня, например, – делает отступление, будто гордится или наоборот, разочарован – голос остаётся бесцветным и ровным, поэтому сложно судить, – то Тэхён бы до сих пор был на нарах. Вы же были пьяные в стельку в тот вечер. Я мог оставить в его доме что угодно, но посчитал, что это будет лишним. И был прав. Сколько уже лет Юнги не вспоминал эту историю? В таких-то подробностях, ещё и рассказывая обо всём вслух. Оказалось, всё ещё хуже, чем он представлял, потому что чувство вины оставалось, но ни в нём, ни в каких-то извинениях уже не было никакого смысла. — Поэтому я свалил из страны к чёртовой матери, Чон. Не на один год. Мир большой, я затерялся, думал, Пак оторвёт мне голову, но нет – он успокоился. Стоило получить то, что он хотел, и он готов был простить мне эту «оплошность», – Юнги кривит губы, потому что вспоминает чужое выражение лица. Благая безмятежность. «Я прощаю тебя, Мин Юнги». Да чтоб ты горел в Аду. — Поверь, если я встречусь сегодня с Паком один на один, он мне продырявит череп и долго думать не будет, – говорил всё ещё тихо, будто сам с собой. – Он не сомневается в том, что делает, – Юнги прижимает ладонь к своему плечу, в которое схлопотал пулю, и пусть рана зажила, а боль где-то ещё осталась. – Поэтому и мне больше сомневаться нельзя. Либо я довожу всё до конца, либо я труп. И если бы дело было только во мне. Впервые за весь этот странный разговор Юнги поднимает свой чёрный взгляд и метит им прямо в Хосока, давая недвусмысленный намёк. Под угрозой все, кто играл в этом всём хотя бы роль серой мыши. Вот и сказочки конец. Всё по-прежнему осталось паршиво, но Юнги стало легче – он впервые рассказал кому-то. Впервые озвучил то, что произошло и происходит. Всё это давало какую-то необходимую ему опору, даже если Чон ему не поверит, не поймёт – а так оно, скорее всего, и будет. Юнги не склонен тешить себя разными надеждами, он знал, к кому шёл. Извинился, выдал правду, какая есть, остальное в руках Хосока. И он смотрел в ответ, ничуть не менее устало, но теперь во взгляде грелось и что-то злое, раздражённое, задумчивое и требовательное. Они требовали доказательств. Любых. Юнги это понимал, но у него не было ничего, гол как сокол, с одной лишь повинной. Сейчас Хосок беспрерывно переваривал услышанное, обдумывал, перед ним стоял выбор – верить или нет. В сущности, ситуация прошлых лет ничего не меняла в сегодняшнем дне, но многое меняла в понимании Мина Юнги как личности. Перед лицом конкретной цели и выгоды, способен ли был этот человек поддаться сантиментам и отступить? Если вспомнить, как он отказался от любого участия Чона в этом деле, то складывалось ощущение, что да. И это было страннее всего. Беспросветно, казалось, чёрный человек состоял из множества белых тонких полосок. Они были незаметны, как струны, не требовали к себе внимания, проглядывались лишь под определённым углом. Только для тех, кто хотел их увидеть. Ни один хороший поступок не сможет избавить человека от плохого, как и наоборот. Если ты совершил что-то ужасное, это остаётся ужасным, но не сможет отменить других поступков. Перекрыть – да, потопить в себе, но не избавиться бесследно. Мин Юнги состоял целиком из больших чёрных пятен и белых крошечных просветов между ними. — Значит, всё это время ты? – Хосок просто хочет собрать, наконец, в голове всё происходящее. Да, будь Юнги на стороне Чимина, не было бы никакого резона сейчас здесь сидеть. Насколько бы безрассудным и спонтанным не был этот человек, в его действиях присутствовала логика. И, по его же словам, если не на стороне Пака, то всеми силами против него. — Да. Я долбил Пака во все щели, этого оказалось недостаточно, я его только разозлил. И его нужно злить дальше. Я узнал кое-какие подробности. — Почему ты говоришь об этом мне? Мин завис, напрочь забывая всё, что хотел сказать. В сердце неприятно кольнуло, ожило и сразу подохло. Он прикрыл глаза, он понимал, что Чон, в общем то, прав, и принял эту пощёчину как должное. Он, блять, был абсолютно прав. Юнги пришёл извиниться, только и всего, но что-то уже увлёкся, поэтому пошевелился, тяжело спускаясь с барного стула, придерживаясь за край стола, чтобы пьяная голова привыкла к стоячему положению. — Доброй вам ночи, лейтенант. Включённый свет начинал давить на голову, но в темноте коридора оказалось и того хуже – охота была доползти до свежего воздуха и пробыть на улице до утра, пока она не заполнится людьми. Иллюзия обычной, человеческой жизни. Но Юнги не успевает дойти даже до входной двери, останавливается, когда слышит в спину чужой голос: — Мин Юнги, – совсем близко. – Я не прогонял тебя, а хотел услышать ответ. — Какой ещё в жопу ответ? – злится моментально, но почему-то останавливается, дальше не идёт, разворачивается. – Почему говорю тебе, блять? Да потому что мне больше… Близко. Хосок непозволительно близко, снова. Каждый раз, и каждый раз Юнги оказывается просто не готов к этому. Почему? — Успокойся, – ещё тише. Здесь они не видят друг друга, хотя их разделяет всего сантиметр, и Юнги приблизительно смотрит в шею Чона – он высокий. На его плечах сжаты чужие ладони, Хосок не обнимает, просто держит, будто спасая от падения. Да. Юнги пришёл к нему и всё рассказал, потому что ему больше не к кому пойти. Потому что, несмотря на всё, он хочет быть уверенным – здесь его станут слушать. В нём эта уверенность стала подсознательной, не в голове – где-то глубже. Хосок не берётся судить, просто в очередной раз пытается собрать Юнги в кучу. Возможно ли это вообще? Примерно, как пытаться поймать ветер в бутылку. Всё это сущий бред. У Чона не было никакого выбора. Никакого. Потому что он каждый раз выбирает ему верить, и верит, даже если убеждает себя в обратном. Всё это по-детски, не характерно, и Хосоку ещё предстоит всё это осмыслить, понять, к этому прийти – приходить к этим мыслям, ощущениям снова и снова, пока они не улягутся на его остроугольной душе. У Юнги всё точно так же. Человек, которому чувства душу выворачивают, колются, съедают, и поэтому он не нуждается в их осмыслении, ощущении, озвучке. Или не нуждался. Сложно понять. Но сейчас он стоит здесь, в глухой темноте, в тишине, и под ногами всё кажется, наконец, твёрдым, и ветер на мгновение стихает. Сантиметр между его телом и чужим хочется убрать, сточить до атома, нащупать лицом пульсирующую шею. — Ты сохранил мою шляпу, – тихо, с вымученной усмешкой. — Показалось, что она мне идёт больше. Мин дёргает головой вверх почти рефлекторно, на голос, как слепой котёнок, и носом изучает пространство между ними, чувствуя чужой силуэт напротив. — Тебе показалось, – выдыхает. Хочется сделать что-то ещё, но приходится остановить себя – и спасибо, что Хосок стоит на месте, как скала Парус, иначе бы гаечки и винтики Юнги повылетали к ебени матери. Потом. Всё потом. На один раз и так вышло слишком много. — Будет бум, – одними губами, но в тишине звучит оглушительно. В ответ требовательное молчание. И Юнги продолжает говорить, продолжает таким шепотом, будто перечисляет свои сексуальные фантазии: — Я видел своими глазами. Столько пороха – не одно здание взлетит на воздух. И это только один адресок. Мужчина, которого Мин положил и про которого больше не вспоминает, был прав. О, он был прав и даже больше. — Где – мне неизвестно. Цель не одна, но, вероятно, будет центр событий. Голос Хосока из темноты звучит неожиданно, задумчиво и торопливо: — Если у тебя догадок нет, то я могу рискнуть и выдвинуть предположения. Места кражи предметов искусства возросли за прошедшие пять лет, но остались довольно беспорядочны. Одно лишь место обходили стороной либо зачастую, либо вовсе. Это Художественный центр Гана. Что было, впрочем, не столь и удивительно, ведь этот центр самый большой по площади в стране. Следовательно, охраны там было хоть отбавляй. По причине того, что место славилось как надёжное, большинство небольших национальных галерей и музеев предпочли передать некоторые особо ценные экземпляры туда – и они не прогадали. Это действительно спасло ситуацию, если верить статистике. — Центр Гана. — Кто напел? Хосок замолкает, о чём-то думает, и Мин догадывается быстро. Это рождает в нём новый порыв, возмущение, пламя, которое Чон тушит на корню, опережая: — Ты поэтому не включал свет? Пак следит за мной? Молчание Юнги выразительнее и понятнее всякого ответа. Да, этого следовало ожидать. — Шаг влево, шаг вправо, Хосок, и тебя не спасёт даже господь бог. — О, ты не поверишь, но мне уже удалось станцевать целый вальс. Вот как. Интересно. Юнги спросит его об этом позже, а пока в его голове крепнет другая мысль – Пак Чимин начинает ошибаться в мелочах. Пока что в мелочах. И, думается, виной всему его главная слабость. Слабость по имени Чон Чонгук. — Мне нужно ехать. Ты простишь меня? – Юнги ускользает незаметно и тонет в темноте, но Чон всё равно следует за ним по залу, будто за Мином тянется осязаемый след. — Прощу. А ты меня можешь не прощать. Хосок открывает входную дверь, и внутрь пробивается холодный свет фонарного столба, освещая оба их лица, но о своём Юнги не думал – пьяно разглядывал чужое. Чон решил поехать с ним, и это не обсуждается. Почему? — Зачем тебе это? — Либо довести дело до конца, либо ты труп. И не только ты. Твои слова. Шах и мат. Теперь Юнги будет молчать до самого, блять, восхода солнца. Хорошо, он не хочет сопротивляться. Не сейчас. — Ты поведёшь. Он не один. — Куда мы едем? — К нашему общему другу. Нам говорит согласье струн в концерте, Что одинокий путь подобен смерти.

***

Тэхён так и не научился курить, так и не полюбил дождь, равно, как и азартные игры, а потому здесь, на крыльце клуба, чувствует себя, да и выглядит неуместно. Господи, честно признать, он чувствует себя так не только здесь. Везде. Везде, с тех пор как расстался с Джином и Юнги. Разговор был не из приятных, но была надежда, что правда их сплотит. Ведь так обычно происходит – даже если люди не близки, против единой проблемы становятся плечом к плечу, интуитивно, подсознательно. Потому что нужна поддержка, без неё никак. А в этот раз случай другой. Всё менял один злосчастный факт – Пак Чимин был другом. Тэхёну и Юнги признать обратное было тоже нелегко, но гораздо проще – их жизнь шла вперёд, где-то полным ходом, где-то тормозила, но шла и шла, и старые эмоции стирались, испарялись под давлением времени, действительность медленно затмила всё, что бережно хранилось. Сокджину повезло меньше. Человек, который живёт неизменной жизнью, живёт в окружении доброй памяти много лет, и вдруг на голову как наковальня обрушивается правда. И нельзя не поверить, хочется, а нельзя. Потому что правда. Потому что её сказали два других близких человека, да и в целом она на лицо. Этот разговор их только разобщил. Раскидал. Без ссоры, без упрёков, просто нужно было время. Ещё немного времени, терпения. Что они могли? Лишь ждать. Чего? Неизвестно. Тэхёну ожидание это, казалось бы, сопровождающее всю его жизнь, вдруг стало непривычно, недоступно, дико. Осточертело. Невыносимо. Единожды начав действовать, он больше не мог заставить себя сидеть на месте. Ведь наконец-то всё сдвинулось с мёртвой точки, сделало шаг – неважно, в какую сторону – и что-то зашевелилось, и ничего ещё не кончено. Но тут – снова красный свет. Красный свет. Тэхён смотрит на свою ладонь, ядерно-красную от спадающего сверху света вывески, под которой стоит. Впору бы ему снова начать курить. Он пытался на днях, но только больше разозлился от удушливого запаха. С трудом просидел несколько дней, чувствуя себя настолько бесполезным человеком. Попытка связаться с Юнги не увенчалась успехом, а больше некого было дёрнуть даже, спросить. Никто не был в курсе. Тэхён был один на один со своим ожиданием и локти себе грыз. Так же было, когда болела мама. Знать, что происходит что-то ужасное, но не иметь возможности что-то предпринять – убивает лучше любого оружия, точнее, медленнее, мучительнее. И настоящим удивлением, а вместе с тем, спасительной палкой стал вчерашний день, когда к нему приехал Юнги. Вместе с Хосоком. Странно? Да плевать, в целом. Киму было глубоко похуй, что ему предложат, он бы согласился на что угодно, лишь бы двинуться. Неважно, в какую сторону. И он согласился. И только сейчас, когда дверь клуба вдруг открылась, и с ним поравнялась чужая фигура, Тэхён понял, что подписал себе приговор, не иначе. Пак Чимин с иголочки, как обычно, странно довольный, хороший вечер? Но довольство это пошатывается, когда взглядом, медленным и изменившимся, он пронизывает Тэхёна от самой курчавой, намокшей головы до чёрных туфель. Ким почти всегда по каким-то причинам носил обувь на каблуке, так что в росте разница была у них ощутимая. И он знал, что Чимину на это насрать. Он даже не поднял головы, бросил любования и молча достал сигарету, всего одним лёгким движением вычеркнул из пачки и прикурил. Они стояли рядом, даже теснее, чем следовало бы, не обмолвились ни словом, ответного взгляда Чимин не получил, но никакой угрозы, никакого расстройства, злости или пассивной обиды от него не исходило. Просто – ничего. Но аура вокруг стала настолько тяжёлая и подавляющая, что Тэхён неосознанно скривил губы, чувствуя стук собственного сердца в собственной глотке. Это ёбаный абсурд, но Чимин по-прежнему каким-то невозможным образом внушал доверие. Нет, не так, скорее будет сказать – не внушал страха. Наоборот, это как раз тот человек, к которому ты подойдёшь за помощью, но быстро об этом пожалеешь. Быстрее, чем будешь к этому готов. Пак Чимин – небольшая спокойная фигурка, явно подвыпивший, с прохладной улыбкой на губах, лёгкой рукой, позой, закидывает за плечо свой пиджак. Рядом с ним ты забудешь о том, каким он ещё может быть, и это, блять, будет твоя главная ошибка. Всегда следует помнить. Помнить головой, потому что сердце будет располагать. Тэхён всё думал – а помнит ли об этом Чонгук? А видел ли? А разочаровался ли? Даже если ещё нет, Ким бы никогда не смог его в этом винить. Никогда не упрекнул бы его в его влюблённости. Потому что Чимин – это солнце. Солнце, ради которого Икар слепил себе крылья и бросился со скалы, выше, выше… Солнце, которое к ёбаной матери сожгло, пожрало эти крылья, оборвало человеческую жизнь и осталось столь же недосягаемым, желанным и беспощадным. — Тесей. Чимин роняет это, скучающе заполняя лёгкие никотином, и улыбка его становится шире, но остаётся всё такой же незримой, безобидной. Тэхён не понимает и искоса смотрит в его сторону, сразу же получая, как по сигналу, пояснение: — Одного и прямо в Лабиринт к Минотавру. Вот оно что. Поэтично. Тэхёна это, правда, вообще не трогает, он не из тех людей, кто умеет отвечать сарказмом на сарказм и обмениваться колкостями. Нет, он бьёт в лоб, и это его главное оружие. — Ждал меня? — Ждал, но не тебя. Твоё появление само по себе мало чего стоит, и всё-таки мне интересно. — Тебе придётся настроиться на мирный диалог, – Тэхён хмурится, уже отсюда чувствуя, как яд сочится у этого человека из всех щелей. – Потому что я пришёл сказать, что, кажется, понимаю тебя. Пак задерживает дым во рту, выдыхает не сразу, и это значит, что он сосредоточен на его словах. — В пятнадцать лет я бы не понял, если бы узнал, что ты сделал. Мы были детьми. Всё, до чего бы я додумался, это набить тебе морду, – Ким всё рассматривал красную ладонь, красные носки своих туфель, на которых уже отчётливо просматривались потёртости. – Но ты хорошо сыграл. У тебя получилось нас разлучить, хотя ты не мог знать наверняка, чем это обернётся, – голос слегка поник, до лёгкой хрипотцы. – Но и если бы знал, то поступил бы точно так же. Я прав? Ответом был лишь незаметный взгляд в сторону тёмных, красноватых от этого свечения глаз. Чимину к лицу красный. — Одиннадцать лет прошло. Почти. А ты снова не упускаешь возможностей, только на этот раз, полагаю, вполне осознанно, продуманно даже. Только причина у этого по-прежнему одна и та же, что и в твои пятнадцать – ты уверен, что если у человека будет выбор, то явно не в твою пользу. И поэтому лишаешь его возможности выбирать. Чимин поднимает голову и выдыхает, прикрывая глаза, потому что лёгкий влажный ветер возвращает дым, и тот очерчивает его лицо: дрогнувшие ресницы, нос, щеки и истерзанные губы с мелкими сухими трещинками. Он выглядит равнодушным, спокойным, будто настроен на поэзию. Это его старая привычка, железное правильно – заставь себя быть беспристрастным, ведь слаб тот, кто думает о своих слабостях. Тэхён попал в яблочко. Вот только что с того? — Сомнения – это признак высокого интеллекта. Так, кажется, говорил Рене Декарт. А вот ты в своей точке зрения уверен более чем полностью. Не хочешь пошевелить извилинами? – теперь Чимин смотрит на него. Смотрит на Тэхёна. В упор. Он поворачивается к нему и руку, свободную от сигареты, кладёт на поручень крыльца, преграждая любой путь отступления. В глазах вдруг скользнула игривость. — Ненависть ко мне, Тэхён, тебя сильно ограничивает в твоих догадках. Но Ким смотрит на него в ответ безжизненно, без капли интереса, спокойно настолько, будто не этот человек, прямо перед ним, может одним пальцем сломать ему жизнь. И это было не безрассудство, а простая усталость. Если Пак решит проявить угрозу открыто – Тэхён среагирует, и сердце его подпрыгнет, но сейчас в этом не было смысла. — Что ты несёшь, блять? – отрезает с лёгким пробегом раздражения. – Ищешь отмазки, пытаешься убедить меня в своей точке зрения, и всё только потому, что не в силах разуть глаза на действительность? Они должны поиграть. Так сказал ему Юнги. Поиграть, Тэхён. Чимин расшатан, но никто по нему этого не увидит, тебе придётся мне поверить на слово. У него достаточно причин, чтобы выйти из себя. И одна из этих причин – его вечная слабость. Чонгук. Только не зли его, постарайся не выглядеть слишком серьёзным, иначе он всадит тебе пулю в грудь. Лучше сыграй глупую самоуверенность, разозлись первым. Пак, теряя контроль, ухватится за любую возможность, чтобы снова его почувствовать. — Заткнись, Ким, – приказной тон, не лишённый ласки, Чимин прикуривает остатки и выдыхает горько-сладкий, жгучий дым в чужое лицо. – Не говори так уверенно о том, в чём на самом деле ты сомневаешься по ночам. Позволь ему собой манипулировать. Ты точно не справишься с этим лучше, чем он, так что даже не пытайся. Если повезёт – Чимин проговорится сам. Вот только Тэхён не уверен, что ему повезёт сегодня. Чужой взгляд был близко, неповторимый. И злость в груди росла уже настоящая. Потому что Пак знал, куда надавить. И, поймав всего одно слабое место в глазах Тэхёна, уцепился за него, улыбнулся и понимающе кивнул. — Какой кошмар. Я держу Чонгука взаперти. Зачем? Потому что могу. Потому что чем дольше, тем быстрее он выкинет тебя из головы, – тянет разочарованный выдох. – Об этом ты думаешь? Я что, по-твоему, идиот? — А ты, значит, не хочешь, чтобы он выкинул меня из головы? — Не хочу. Потому что тебя в его голове и нет. Тэхён знает, что Чимин лжёт, но всё равно, всё равно, всё равно эти слова бьют по открытой ране, заставляя поддаться: — Тогда пусть он скажет мне это сам. — Он скажет, – Пак не теряет уверенности. Что-то в его глазах играет. Такое по людям видно сразу – при карточной игре, во время спора, – как в глазах рождается система, новая мысль. — Всему своё время. А ты его… и так уже порядком потерял, не так ли? Потому и торопишься, – Чимин выпрямляется теперь, не даёт Тэхёну отвести от себя глаз, заботливо одёргивает лацкан его плаща. – Ты до сих пор ни с кем не разговаривал о том, какого тебе было за решёткой? Я так и думал, – жесты у Пака почти интимные, он не пытается держаться дальше, не испытывает отвращения, хотя голос выдаёт – голос им сочится, злость внутреннюю уже не в силах скрыть. – Мы, Тэхён, все люди, и все расплачиваемся за свои ошибки. Твоё наказание – время. И время идёт, а всё разочарование ещё впереди. Ким стоит, как вкопанный, позволяя светлой фигуре обволакивать себя со всех сторон, проникать в голову, путать мысли, возбуждать уже стихшую тревогу, и в рёбрах становилось всё чернее, тухло и вяло от яда. Чимин проделал в нём крупную червоточину, не приложив почти никаких усилий, и отстранился лишь тогда, когда убедился, что в Тэхёне что-то треснуло. Он не стал надевать пиджак, весь лоск с лица, всё очарование – смылось, докурил сигарету и выкинул под дождь, собирался, похоже, вернуться внутрь, но в спину получил тихий вопрос: — Какое разочарование? — Ты узнаешь, если посмотришь утренние новости. На этом всё. Дверь под красной вывеской захлопнулась. Ничего не объяснил. Сказал так много, и ничего одновременно. Или нет? Чимин не идиот, что верно, то верно. Но он, кажется, рассказал достаточно. Первое, что делает Тэхён, это звонит Юнги. В голове полный мрак, дождя он уже не замечает, а потому в машину садится полностью промокший и мгновенно давит по газам. — Что ещё он сказал? — Обошёлся без подробностей, – напряжённо выдавливает Тэхён, не упоминая слишком личных деталей. Он думает о них до сих пор, не разбирая дороги под этим ливнем, и пристёгивается наспех. — По тебе слышно, – бросает Мин весьма равнодушно. – Но ты не прав. Ты его невьебически разозлил своим появлением, так что Пак хватанул лишка. Проговорился, если на понятном. Сечёшь? — Где Чонгук? – всё, что волновало Тэхёна. Единственное. — Выясню. А ты бы баранку держал крепче. Юнги отключился, и Ким раздражённо швырнул кнопочный мобильник на заднее сиденье. «Игрушка без прослушки», которую ему преподнёс Мин. Следить бы за дорогой… Тэхён выдохнул, хлестанув об руль ладонью, и глянул в боковое стекло. Две белые машины по-прежнему виляли сзади. Они следовали за ним по пятам от самого клуба, где он распрощался с Паком, и не пропускали ни поворота уже как минут семь. Блять.

***

Во-первых, принять реальность. Бесполезно бороться с тем, чего ты не в силах изменить. Во-вторых, адаптироваться к условиям. Если со вторым Чонгук справлялся, или хотя бы делал вид, что справляется, когда смешивался с окружением, то с первым у него проблемы уже давно. Хуже того – неосознанные. Поэтому он так хреново помнит подробности собственной жизни, особенно те, которые приносят наибольший стресс. Стресс до потемнения перед глазами. А если разум не может переварить – он сминает происходящее в комок и закидывает в чёрный угол, туда, где глубже всего, о чём человеку в рутине и повседневности думать просто не свойственно. Примерно так Чон и жил до этих двадцати шести лет. Как в коробке. Зато адаптивный. Однако есть то, с чем он справляться умеет, когда выбора нет. Это третье: сосредоточиться на том, что ты можешь контролировать сейчас. Даже в самых сложных ситуациях есть вещи, на которые мы можем повлиять. Это всегда нужно помнить. Верите вы в свободу выбора, не верите, да будь вы законченным фаталистом, но даже в условиях жёстких ограничений мы можем выбирать, как реагировать на происходящее и какие действия предпринимать. Поэтому Чонгук не стал заходить в здание, не стал следовать тем инструкциям, которые ему поручили. Уйти он не мог, потому что угрозы Чимина были бы неочевидны только слабоумному. Не было пути назад, вперёд – тоже. Чон был одет как нужно – чёрные удобные карго, футболка, тонкие перчатки, плотно обхватывающие кисть, но не стесняющие движения пальцев. Лицо было закрыто тоже. И всё это по-прежнему не делало из него профессионала – Чимин это, конечно, знал. Догадался Чонгук обо всём ещё тогда, на тёмной кухне, когда Пак поставил его перед фактом. Ему не нужен был вор, не нужен был факт преступления, не нужен был профессионал. Нужна была приманка. И всего Чон не знал, так что о подробностях оставалось догадываться. Догадываться и ждать. Ждать. Четверть часа Чонгук стоял в тени высокого комплекса, затесавшегося между других зданий. Вокруг стояли столбы белого искусственного света, и Чон вспоминал, как боялся оказаться где-то между этих пятен от фонарей. Где-то, где темно. Сейчас приходилось адаптироваться. В моменты, когда нужно себя успокоить, мыслей больше, чем нужно, так, например, Чонгук задумался о том, насколько длительные и сложные схемы могут составлять всего одно ограбление. Когда он согласился на предложение Юнги, всё произошло так быстро. Это главный обман и главная иллюзия. Чем проще план кажется на первый взгляд, тем сложнее его распутать – остаётся только домысливать, как долго Мин в этом и как глубоко, если на его свершение непосредственно кражи требуется всего несколько, казалось, минут. Не стоит забывать и то, что преступная среда – это не просто кража, не просто ограбление. Это целая ёбаная сеть, не просто какой-то план, где от одного конца нити можно добраться до второго так же легко, как и обратно. Всё это – люди, обстоятельства, жертвы, деньги, договоры, случайности и закономерности. Мир с собственными правилами, со своими законами и ценами, мерками морали. Всё здесь – паутина, понятная лишь тем, кто пожертвовал спокойной жизнью. Чонгук частью этого быть не хочет, но негласную роль сыграл ещё в свои пятнадцать. Четверть часа. Чон слился со зданием, не глядя никуда конкретно – пялясь, скорее, мимо всего материального, не замечая дискомфорта в затёкших конечностях и отсутствия адекватного доступа к кислороду. Ждал. То, что он умел лучше всего – ждать, не зная чего. Улица была ему незнакома, но всё лучше, чем видеть одни и те же стены чужого дома. Большая лужа под светом рябила от ленивых и вибрирующих кругов капели. Четверть часа – очень долго, если нужно торопиться. Поэтому к концу пятнадцатой минуты тело сводит короткими судорогами, когда в переулке появляется человек. И Чонгук обхватывает его со спины, не думая, держит крепко, насколько хватает сил и сноровки, и действует он так смело лишь потому, что узнал. Но чужое прыткое тело извивается натуральной змеёй, которую в руках удержать почти невозможно, и потому Чон шипит, опасаясь, что ему сломают рёбра: — Успокойся. Тихо, сказал. Это я. Спустя четверть часа глухой тишины, Чонгук ловит у здания Юнги, и это заставляет его глубоко выдохнуть. Всё встало на свои места. — Чонгук, сукин ты сын, – Мин реагирует быстро, его голос выдаёт удивление и недоверие. – Какого хера ты… тут? — А ты? – тихо бросает. – Уходить нужно, быстро. Юнги пружинит на своих двух, его сложно узнать, удивляет, как Чонгук смог сделать это в темноте – никакой привычной броскости, силуэт обычный, даже слишком, от него не несёт пудрово-разъярённой сладостью, к которой невозможно привыкнуть. И всё же, это именно Мин, на свет не выходит, но глаза внимательные, выкалывают Чона по сантиметру, будто тот вовсе не был непричастен. Сложилась ощущение, что Юнги хочет ему крепко врезать. — Куда? – да, это было недоверие. Чонгук не успел растеряться, потому что за спиной, далеко отсюда, но быстро приближаясь, взъерошились сирены полицейских машин. Всё происходило очень быстро, он и Юнги метнулись сквозь фонарные просветы к противоположному зданию, без слов и переглядок договорившись оставить выяснения на потом. Но Чон всё не мог остановиться думать. Потому что то, что хотел его заставить сделать Чимин, десятикратно страшнее обычного преступления. Может, всего на секунду внутри что-то поколебалось, испугалось, взорвалось, но всё-таки быстро утихло. Ночь стояла кромешная, не то, что лиц – духу чужого было не разобрать. Когда луна пропадала с неба, всё смешивалось – люди и животные, здания, переулки превращались в лабиринты, а проходы – в тупики. Юнги ориентировался здесь прекрасно, как настоящее ночное животное, не ронял ни слова, шёл быстро и юрко, не оборачиваясь проверить, следует ли за ним Чонгук. И Чон не отставал, хотя по своему образу напоминал никак не зверя, а загнанную, низкопарящую птицу. Когда они были по ощущениям достаточно далеко, он снял с себя маску, и дышать стало немного легче. Юнги пугал его. Ничуть не больше, чем Пак, но было в этом страхе кое-что похожее – неузнаваемость. Мин всё молчал, оставался сосредоточен настолько, насколько не был никогда на памяти Чонгука. Они дошли до самого края тёмного коридора между жилыми домами, судя по всему, обойдя квартал полукругом, и сейчас могли наблюдать сильно издалека, как полиция оцепила здание, за которым они встретились несколько минут назад. — Не объяснишь? – наконец, этот пропитанный табаком голос. Юнги устало прибился спиной к серой стене и усталости своей больше ничем не выдавал. Закурил только. Они столько времени не виделись, но думать об этом сейчас было невозможно. Мин по-прежнему смотрел так, будто хотел ударить его, и чудовищных усилий требовалось, чтобы этого не сделать. В голове плавали воспоминания. Он нашёл Чонгука только благодаря Хосоку и его какой-никакой осведомлённости о происходящем в столичных центрах. И, клянётся каким-нибудь богом, но он не смог себя убедить в полной непричастности Чона, и только после его ответа сомнения стали отступать: — Я должен был отдать тебя им, – безрадостно шепчет Чон. Поднимает глаза от асфальта, ещё влажного от прошедшего ливня, и смотрит на красно-синий свет вдалеке. Пак Чимин всё-таки дал ему выбор, всего один, невозможный: Юнги или Тэхён. Он должен был сдать Мина прямо здесь. Подставить. Это было бы сделать очень просто, и Чон бы, вероятно, даже оказал услугу не только Чимину. — Или? – Юнги вскидывает брови, обходится без уточняющих вопросов, сразу ныряя в корень дела, взгляд его меняется неточными переливами. Или. У Чонгука сердце заходится бешеными, хлёсткими ударами, похоронным, блять, маршем. Или. Глаза не мгновение застилает влага, а голос на выдохе даёт трещину: — Или Тэхён… Мин схватывает на лету, мрачнеет, сразу достаёт мобильник, торопливо набирая какой-то номер. А у Чона сердце просто падает. Падать, кажется, уже некуда – оно смялось об пятки, но после короткого и тихого ругательства Юнги, оказывается, что предела ужасу просто нет: — Да возьми же ты трубку… В такую погоду аварии на дорогах случаются часто, особенно по ночам, так что удивляться не стоит. Как и скоплению людей, образовавшемуся на перекрёстке, где в основном было слышно перепуганных и участливых женщин. Небольшая толпа плотно окружила перевёрнутый гелентваген, как стая рыб, и перегородила остальную часть дороги. Уже орала сирена скорой помощи, перебивая людской гомон и разрывающийся от звонков треснутый телефон где-то под машиной.