Ancora

На кухне свет,

за окнами темно. Ночь черной бабочкой

на свет летит сгорая, А если вдруг

не выдержит стекло Задушит мрак меня,

все заполняя.

— Если ты причинишь Тэхёну вред, потеряешь меня навсегда. Пак хотел ответить, и он уже расплылся в мягкой, уступчивой улыбке, чтобы одним словом эту твёрдость пресечь, но Чонгук просто не дал ему этого сделать: — Давай обойдёмся без красивых слов, идёт? Я прекрасно тебя понял и сделаю то, о чём ты попросишь. Но хочу, чтобы и ты меня понял, Чимин. Согласия в тот вечер не прозвучало, но улыбка чужая исчезла и больше не появлялась. И даже если бы Чимин сказал ему «да, как скажешь», то у Чона бы не нашлось и крупицы доверия. Разве сможет он когда-нибудь поверить ему снова? Нет. Но Пак его любит. Своей любовью, конечно, и всё же, это оставляло какую-то надежду избежать окончательного разочарования. Когда Чонгук увидел Юнги в этом переулке, он поступил не думая. Наверное, будь у него больше времени осознать, в чём именно состоит его выбор, он бы дал осечку. Юнги или Тэхён? Тэхён. И, возможно, в те несколько секунд, пока Мин в собственных руках брыкался, в голове был устойчивый ответ: Тэхён. Тэхён. Разве может быть иначе? Тэхён – звучало вплоть до появления полицейских сирен. А на самом деле понимаете, в чём соль? Не было правильного выбора. Его не было. Потому что сколько бы раз Чонгук не выбирал Тэхёна – тот не будет в безопасности, пока есть Пак Чимин. Звучит как грёбаное сумасшествие, но это реальность, которую имеем. Сейчас, когда понимание не пересилило страх, но хотя бы пришло, открывалась простая истина: Юнги был прав, когда просил опасаться. И он оставался единственным, кого Чимин теперь хочет убрать настолько же сильно, как и Тэхёна. Вот только, в отличие от Кима, Юнги кое-что мог противопоставить. Хотелось бы верить, что мог. — Что бы ни произошло, это не твоя вина, – первое, что сказал Мин спустя минуты их гробового молчания в том переулке. Он не дозвонился до Тэхёна, и насколько бы не хотелось избежать тревожных мыслей, перекрыть их и замаскировать под обычным стечением обстоятельств, но действительность была слишком явная и отрезвляющая. Настолько же явная, как и ощущение собственной вины для Чонгука. Это что, выходит, вернул должок спустя одиннадцать лет или как? Он чувствует собственную кривую улыбку. Блять, это всё отвратительно. Просто отвратительно. Все обстоятельства смешались. — Это я ему сказал ехать к Чимину, – вполголоса говорил Юнги, пока они двигались назад, пришлось перемахивать через металлическую ограду, и Мин спустил руку вниз, чтобы помочь забраться. — Мы хотели спутать ему карты, но, смотри-ка, перестарались. Чонгук схватился за протянутую руку и быстро оказался на другой стороне улицы. Вокруг было уже отнюдь не так тихо и безопасно, местами встречались люди, но, благо, пока никого агрессивного. Ещё через несколько минут они уже подошли к незнакомой машине, припёртой ровно к стене, и Юнги достал ключи. Он думал о своём, но всё равно заметил слишком длительное молчание Чонгука. С самого начала показалось, что с ним что-то не то, а теперь этого невозможно было не заметить. — Ты поедешь со мной. — Не могу, – Чонгук заправил маску, которую до сих пор сжимал в кулаке, за пояс, начал снимать тугие перчатки. Он ждал, что Юнги предложит его забрать, и знал, что откажет ему. — Расскажи мне, что происходит, а я должен вернуться. Если вернусь – он будет мне доверять. Примерный обман уже складывался в голове, думать нужно было шустрее и возвращаться, пока не хватились. Полиция приехала быстро, Мина, скорее всего, никто заметить не успел бы, особенно таким, поэтому лучше будет, если Чимин действительно подумает, что его планы смешались, и в итоге Чонгук с Юнги просто не пересеклись. Значит, Чон должен сделать вид, что не знает про Тэхёна. Он действительно ещё не знает, но, опять же, не стоит теплиться надеждами. — Хочешь помочь? – Юнги бы хотел разозлиться, он уже сжал кулак, взвесив его, но всё же расправил ладонь и окинул узкую улицу. – Уверен? — А ты думаешь, если уеду с тобой, что-то изменится? — У нас не хватит сил помешать происходящему хоть немного, пойми ты, – говорил Юнги на удивление спокойно, а Чонгук на то же удивление спокойно его слушал. — Но… Если всё, что ты сказал о нём, это правда, то Пак уже начал сдавать позиции. Такие люди, как он, сами себя топят, если хорошенько расшатать. Но этого мало, – он говорил всё тише, грохнувшись на землю, спиной к чёрной машине, и в чём-то сомневался. – Идея у меня есть. Чонгук боялся услышать то, что он скажет дальше, и всё же не стал перебивать, терпеливо и молча ожидая ответа и рассматривая чужой силуэт сквозь собственные, падающие на лицо, пряди. — Но ответь себе, ты готов предать Чимина? Готов ли предать Чимина? Эта мысль пульсировала в его голове до сих пор, а с Юнги они разминулись уже как несколько минут. Предать – отвернуться, слово, простое по форме, но невыносимое по сути. Почему так, казалось бы? Ведь доверие рухнуло без грохота уже давно, задолго до этого вопроса. Однако, доверие хоть и весомая часть, но далеко не основная в отношениях между людьми. Чонгук привязан к Чимину и отрицать это глупо, эмоциональная связь штука прочная, она не исчезнет мгновенно, даже если её рвать – мы держимся за людей, которые нам дороги, и для этого не обязательно им верить. Мы держимся… За призрак того, что было до нашего разочарования, призрак человека, который ещё не нарушил доверия. Парадоксально, но чувство вины стоит рядом с привязанностью. Вместо того, чтобы отвернуться от Чимина, Чонгук бы хотел ему помочь, даже понимая, что не имеет на это никакой моральной возможности. Поможет ему – плохо будет остальным, и Чону в том числе. Мотивы Пака на редкость эгоистичны. Возможно, Чимина тоже нужно спасать от него самого. Чонгук сжимает челюсть и чувствует ноющую боль в голове. Юнги он чёткого согласия не дал, однако, принял помощь в виде мобильного телефона. Доисторическая, пошарпанная модель, изъятая не иначе как из ядра Земли, но всё ещё отличный источник связи. «Спрячь эту штуку, я напишу тебе завтра днём, и ты дашь мне окончательный ответ, идёт?». Чонгук согласился подумать, хотя уже знал свой ответ. Юнги же отчалил с места встречи моментально. Он пообещал, что с Тэхёном всё будет хорошо, и пообещал не впустую, ведь что бы ни случилось, за Мином давно должок. Он Тэхёна, блять, из пекла будет тащить, если придётся. И, стоило проехать по восточной дороге и наткнуться на огороженный перекрёсток и вставшее движение, как до него дошло, что реально придётся – не из пекла, так из могилы. Его машину по каким-то причинам невозможно было не узнать, хоть это и был обычный чёрный мерседес. Юнги остановился на небольшом расстоянии, но, понаблюдав и убедившись, что полиции и прочих органов уже нет, всё-таки подобрался ближе, как жук подполз по освещённой дороге и снова замер. Ещё не все разъехались, дорога была огорожена до тех пор, пока не уберут машину. Чтобы перевернуть такую махину хотя бы набок, это какой должен быть толчок? — Не знаете, что произошло? – опустил стекло и решил попытать удачу с курящим мужиком из соседней машины. Тот не особо охотно, но ответил, сделав затяжку: — Хрен его знает, такой ливень прошёл, бедняга поди в поворот не вписался, его уже увезли. Увезли? — В морг? — Да не, не думаю, скорее всего, в центральную больницу, она отсюда ближе всего. А там как повезёт. Юнги задерживаться не стал, поблагодарил и наспех сдал назад, туда, откуда приехал, чтобы сразу же вывернуть в сторону больницы. Блять, если Ким сдох, Юнги ляжет рядом с ним в один ебучий гроб, просто потому что сам себя удушит. Когда, в какой момент вся его жизнь переметнулась от «будь что будет» до «этого не может быть»? Настало время, когда он не мог позволить себе вариативность, шаги приходилось продумывать наперёд, приходилось спешить, приходилось думать, приходилось перестать бояться. В больницу он поехал сразу же, не превышая скорости, чтобы не бросаться в глаза. Центральная. Народу много. Недолго думая, Юнги заскочил в аптеку при больнице и натянул на себя медицинскую маску, начиная ещё больше напоминать подростка из неблагополучной семьи. Девушка-администратор отнеслась к нему поначалу с некоторым монотонным подозрением, но её настроение быстро переменили деньги – Мин выбирал самое изнурённое работой лицо, играя на чувствах и выигрывая. Он Киму не родственник, документов у него нет, в глаза лезть нельзя, а внутрь попасть нужно. Мин ещё никогда не чувствовал себя ужасно, когда решал проблемы деньгами. — Он плох? – но девушка промолчала. Палата 109. Юнги натягивал белый халат на ходу, понимая, что если он просто увидит Тэхёна – в любом состоянии – этого хватит. Это будет более чем достаточно, чтобы его мысли вырвались из тупика. Однако, он поторопился, потому что увидеть Кима не успел, а вот услышать – вполне. Дверь в 109-ую была закрыта, но Юнги услышал, даже не дойдя до неё. — Извините, у меня нет времени! – злой. Но живой. Живее всех живых. Он рычал что-то о том, чтобы от него убрали руки, что он в состоянии двигаться сам, что ему нужно уезжать, но всё это так грело Юнги душу – вам и не представить. — Будете дёргаться и выдерните капельницу, тогда придётся задержаться ещё, – спокойно, тем не менее, парировал с ним врач. Он, похоже, привык к буйным пациентам, и в момент этой мысли Юнги понял, почему. И сразу вошёл в палату. Доктор Кан Чанук или, как называл его Мин: — Командор. Он и забыл, что тот работает в Центральной. Кан Чанук был из тех должностных лиц, которые работали на два фронта – днём в больнице, а ночью латают пулевое какому-нибудь Большому Боссу, в стылом подвале офисного центра. Такие дела. Никогда не знаешь, кто перед тобой. — Джексон, – спокойно отреагировал Командор, подарив всего один короткий взгляд поверх своей маски. Несмотря на почтенный возраст и полностью седые волосы, у этого мужчины было идеальное зрение и стальные нервы, Юнги не помнил, чтобы он когда-то выходил на конфликт. Воспользовавшись замешательством Тэхёна, доктор надавил ему на грудь, и тот безропотно лёг обратно на койку, даже позволил поправить капельницу в здоровой руке – на предплечье второй была наложена лёгкая шина. Юнги, наконец, мог его видеть – здоровый взгляд, но лицо, особенно левая часть, исцарапана осколками, сильнее всего рассечена была бровь, все остальные повреждения на теле – мелочи. Родился, что говорят, у Христа за пазухой. — Твой, что ли? — Не в этот раз, – Мин смотрит на Тэхёна так долго и пристально, что глаза начинают слезиться, а тот смотрит на него в ответ, не понимая, что тут происходит и почему Юнги, блять, знаком с его врачом. Честное слово, он сейчас напоминал ребёнка, несмотря на габариты своей фигуры. — Жить будет? — Трещина в руке, не в шее, так что до утра протянет, – с этими словами Кан Чанук выходит из палаты, одёргивая маску от лица, и этот жест Юнги хорошо знал – мужчина страшно хочет курить, а дымил он как паровоз. — Ты тут не задерживайся. — Сам знаю, спасибо, командор, – да, Юнги не дурак, его маскировка не будет вечная, сюда может войти кто угодно. На самом деле, встретить тут именно Кана ему очень повезло. Дверь в палату закрылась, а никто больше так и не обмолвился ни словом. Тэхён в привычной себе манере рассматривал Юнги, пока последний сел на пол у его постели и принялся сверлить стену перед собой. Если честно, он всё ещё был слегка пьян, но при этом настроение его перевернулось почти на 180 градусов. Тэхён заметил это ещё раньше, когда Мин приехал к нему вместе с Хосоком, это был вовсе не тот же самый человек, с которым они расстались после визита к Джину в Инчхоне. Он всё молчал, выглядел собранным и спокойным, но если присмотреться, всё его тело, от рук до головы, неустанно дрожало, судорожно сокращаясь, как от мелких ударов тока, и если до этого было сложно сказать, куда завернётся его мысль и что он выкинет, то сейчас угадать было бы просто невозможно. Поверьте, лучше книга будет на мёртвом языке, но хотя бы открыта, чем схлопнется, а на обложке – ни названия, ни автора. — Юнги, – попытался позвать, без цели сказать что-то конкретное, и в ответ получил резкое: — Что, блять? Ладно, хорошо, вероятно, лучше его не трогать. Но Тэхён не знает, как вести себя с ним, не знает, зачем тот пришёл и как спросить, чтобы получить нужный ответ. А интересовало его многое: Юнги уехал за Чонгуком, а вернулся без него. Однако, выпытывать казалось худшим из вариантов – Юнги не спокоен, а разговоры по душам не для него, так что требовать этого было бы нецелесообразно и эгоистично. Терпение. Просто немного терпения, Тэхён. Адреналин после аварии в нём уже поутих, не обошлось без воздействия лекарств, и всё же, он не мог расслабиться и не смог бы. — Это Пак, да? – Мин подал голос, не ожидая ответа, спрашивая, скорее, самые очевидные вещи. А потом тихое: — Прости, – в изгиб локтя. Тэхён надеялся, что ему это показалось, нет, не извинения, не это. Он прислушался, в палате было очень тихо, а потому отчётливо слышно, как Юнги… плачет? Плачет как человек, который плакать не умел никогда – в себя, сдавленно, незаметно, задыхаясь от нарастающего всплеска эмоций, но усиливалась лишь дрожь от напряжения во всём теле. Сказать, что у Кима был шок и тихий ужас, это сказать святую истину. Когда такие люди, как Юнги, плачут, скрыть это для них главный приоритет. И если указать им на эти слёзы, это будет фатальная ошибка. Оказалось, извинения были только началом, и от того, что Юнги говорил и говорил дальше, у Тэхёна замёрзло всё тело к чертям собачьим. Он говорил «снова», он говорил «прости», он говорил «угадай по чьей вине тебя упекли?», он говорил «правильно, из-за меня», говорил «прости», «я должен был всё исправить», «я сбежал», говорил «прости», «снова подставил», «не нужно было ввязывать», «всегда всё валилось из рук», «не уберёг», «что, если…», «я должен», «прости», «всё мог бы исправить», «я думал, что потерял», «это не закончится». Невозможно было зацепиться за какое-то слово отдельно от остальных, потому что всё это было своего рода… Исповедью. Мин не осознавал, что говорит, но он не мог остановиться, обессилел, иссяк. Оставалось лишь гадать, сколько его давило это чувство – чувство, которое Тэхён хорошо понимал – собственной никчёмности. Неспособности спасти. Когда ты – это к херам сломанный компас, обречённый блуждать в первую очередь себя, и от этого – остальных. Это крест несостоявшегося спасителя. И эту вину не искупить, ведь время вспять не обратишь. Время будет идти вперёд и учить смирению, а смирение – это значит привыкнуть. Всё, что ты просрал – ты просрал. С концами. Так что… — Забудь, – выдавил из себя Тэхён, и в палате снова стало тихо. Он знает, что должен разозлиться – злость к Юнги в нём не утихала до сих пор, а сейчас в раз испарилась. Почему? — Кто не ошибался? Ошибок, может, и жопой ешь, только если винить себя всю жизнь – лучше не станет. Можно винить. А можно извлечь урок, – Ким смотрел на белый больничный потолок, гладкий и чистый, какой не бывает ни одна человеческая жизнь. Злость ушла – вот почему. Потому что Юнги не сбежал. Иногда не нужно ничего пытаться исправить или сделать лучше, нет. Иногда достаточно просто остаться рядом, в одной яме с дерьмом. А дальше уже совместными усилиями. Тэхёну ещё никто не было так поебать на то, что было в прошлом, как сейчас. Наверное, это и есть первый шажок. Он скосил взгляд на завиток волос Юнги – тот затих, и чёрт знает, что это значит, но Ким не удержался и поддел пальцем чужую кудрявую прядь. Он ещё плакал, только теперь бесшумно, и его больше не трясло. — Ты поможешь мне уехать из больницы? Странно, но здесь Тэхён чувствовал себя ещё под большим прицелом. Наверное, тот факт, что Мин знает местного врача и обращается к нему по прозвищу, означает, что не только он умеет внедряться в сеть государственных предприятий. Молчание длилось несколько долгих минут, но Юнги, кажется, никуда не спешил. Возможно, в его голове наконец-то что-то встало на место, и он наслаждался этим коротким покоем. В жизни человека, который потерял право на твёрдую почву, даже клочок её, поверьте, это настоящее сокровище. — Идти можешь? – ответил, наконец. — А ты хочешь меня понести? — Сплю и вижу. Юнги аккуратно, насколько умел обращаться с иглами – а опыт бывал, чего душой кривить – вынул капельницу из Тэхёна и дождался, пока тот переоденется. Хорошо, если Кан Чанук догадается их исчезновение прикрыть, но всё-таки Юнги заставил Кима оставить расписку о том, что покинуть больницу это его инициатива, и оставить подпись. Во избежание проблем. — Откуда ты знаешь врача? – всё-таки не удержался от вопроса. Юнги впервые за их встречу позволил себе усмешку и открыл окно – палата на первом этаже, Госпожа Фортуна сегодня расщедрилась. — Знал бы ты, как мне прилетало, удивился бы, что я стою сейчас перед тобой относительно невредимый. Всё забрал? Мы уходим.

***

11 лет назад

— Припизднутый. Нахера в нос было бить? – Юнги даже не пытался подобрать кровь, которая ручьём текла из его ноздри и брызгала на песок тяжёлыми каплями. Чонгук ему отвечать не собирался, он вообще никогда не ввязывался в серьезные драки, в отличие от сегодняшнего соперника в виде Мина, так что и досталось ему в два раза больше. Бой был не равный. — Завались, – хором, Чонгук – тише, Тэхён – весьма увесисто. Ким нашел этих двоих в самый разгар драки и крика, на окраине пляжа. Там же под сухим и обшарпанным стволом стоял трухлявый диван, прям в песке, и рядом был накинут какой-то блатной ковёр. Никто не знал, кто обосновал тут это лежбище, но он было, и около него случилась перепалка. Что здесь забыл Тэхён? Приехал, вообще-то, к закату, чтобы отснять море, и переливы до сих пор были золотыми в ленивых волнах, небо рыжело, облака отражали последнее на сегодня солнце, светились, но запечатлеть это так и не вышло. Разнять Чонгука и Юнги было приоритетом – потому что они бы не остановились сами. Проверено. Разговаривать эти двое не умели никогда. Как итог: у Чона в мясо разбиты губа и бровь, содраны руки, а на левой ладони, блять, следы от зубов Юнги. И всего один разбитый нос помимо того, что у Мина уже было до этой драки – казалось, костяшки у него не затягивались. — Гёте говорил, из двух, кто ссорится, виноват больше тот, кто умнее, – Тэхён, с железным ковшиком чистой воды и тряпкой, промакивал Чонгуку губы. Тот не обращал на это почти никакого внимания, он всё ещё был на взводе, но если включится в происходящее и сфокусирует, наконец, взгляд, то от такой близости просто сойдёт с ума. Пускай лучше будет пока отключен от реальности. — И чё? Он сдох. — И то, что ты, блять, старше, Юнги, – Тэхён перекинул чупа-чупс за другую щёку. – И держи голову прямо, – чтобы кровь остановить. Что между этими двумя случилось, оставалось загадкой. Ни один из них не признавался. Им бы в партизаны. Тэхён вздохнул, прекращая попытки прояснить ситуацию почти сразу, а сейчас перестал дышать совсем. Чонгук смотрел прямо на него и молчал. Два больших чёрных глаза и так близко. Это была смерть в самом чистом её виде. — С чем? — Что? Его глаза оторвались от тэхёновых, указывая на леденец. Леденец? — Не знаю, что-то такое, – тихо и неопределённо, секунду распробовав поточнее, – тропическое. Хочешь? Что, блять? — Давай. Нет, подождите. Хотя, хуй с ним. Тэхён тянет за палочку круглую конфету, собирая с неё губами всю накопившуюся слюну, а Чонгук через секунду забирает её и зажимает своими разбитыми губами, пробует и не меняется в лице. Если до этого была смерть, то это можно было назвать персональным воскрешением Ким Тэхёна. Ноздри Чона всё ещё раздувались от тихой злости, значит, он до сих пор не был спокоен. Поэтому творил такие странные вещи? Или таким он был всегда, когда прекращал думать? Или… прекращал бояться? Тэхёну нравилось это. Настолько, что он забыл про Юнги. — Фу, блять, – он моментально напомнил о себе и встал с песка. – Я пошёл окунусь, а вы лобзайтесь. — Ноздри будет щипать. Вода солёная, – оповестил его, как ни странно, Чонгук, и в глаза Тэхёна он смотреть не переставал. Юнги ему не ответил, и чёрт с ним. Чёрт со всей этой непонятной ссорой и непонятным вечером. Тэхён так и не сфотографировал волшебный закат, но до сих пор он его помнил, помнил то море, помнил глаза Чонгука и вкус этого несчастного леденца, он помнил всё, в таких же деталях мог и воспроизвести в памяти даже спустя одиннадцать лет. И он был готов выбросить фотоаппарат в воду, чтобы не тратить больше время на прицел и кнопку затвора. Спустя одиннадцать лет и даже больше он так и не узнал, из-за чего случилась эта ссора, и пусть лучше будет так. Не всё на свете требует обсуждения, может, иногда подраться это единственный вариант всё решить? Странно, наверное, но это не значит, что не эффективно в исключительных случаях. Потому что кто-то отлично понимает друг друга и без слов, и без извинений. Говорят, что сложно научиться разговаривать, и может быть это так, но гораздо сложнее понимать молчание. — Ничего не скажешь? — Не скажу, – ответил Чонгук. Они сидели друг перед другом, Чонгук – подобрав колени к груди, и Тэхён перед ним, точно так же. Как две странные статуи, которые сдвинули вместе, они медленно погружались в сгустившиеся сумерки, но в волосах Чонгука ещё блестело солнце, у Тэхёна же над головой был целый ореол. — А ты? — Я не знаю, о чём. — Тогда не говори. Потому что так было тоже хорошо.

***

наше время

— Полиция, Чимин? Чонгук стоял на пороге, только-только закрыв за собой входную дверь, и бросил всё то, что было при нём, на стол. Говорить приходилось спокойно, выдержанно, бесстрастно, если не хочешь, чтобы твои эмоции использовали против тебя, лучше про них забыть. — Думаешь, моих рук дело? – раздражён и не прикрывается. – Что там было? — Ничего, – вот и весь ответ. Чонгук смотрел на себя в горизонтальное зеркало прихожей и почти не узнавал, дело было не в усталости и напряжении, а, скорее, в их отсутствии. – Я не успел, пришлось уйти, – разглядывал свои тёмные, сосредоточенные глаза. — И ты был один? — Кто-то ещё входил в твой план? Вопросы на этом закончились, и это значило, что Чимин, вероятно, поменялся в настроении. Подтверждая догадки, он обогнул Чонгука со спины, прячась за ним от своего отражения, видны были лишь руки, ладонями которых он впечатался в комод под зеркалом, перегородив пути. Пак нежно шевельнул головой, носом зарывшись в чужие волосы на затылке, раскидывая их, и когда освободил себе путь, осторожно прижался губами к задней стороне его шеи. Жест интимный и хищный. — Это пустяки, – дыхание было раскалённым, не почувствовать его было невозможно, и Чонгуку на секунду показалось, что его позвонки вывернулись наизнанку. – У тебя получится. В следующий раз. В следующий раз? Отступать не намерен. Чон усмехнулся, это вышло немного искусственно. Он, кажется, понял, откуда этот жар в чужом поведении, в дыхании. — Ты пьян? – он проворно обернулся и вжался поясницей в тумбу, чтобы взглянуть Паку в глаза, в два янтарных хмельных отблеска, которые замерли, канули, теряясь, но, возможно, и нет. По нему не скажешь наверняка, Чимин стоял вполне твёрдо, но отвечал с задержкой. А когда не отвечал, как сейчас, то выглядел непорочно. Это удивляло, но больше не сбивало с толку. Потому что впервые сбит был сам Чимин. Чон не видел в себе ни страсти, ни страха, когда поднял руку, чтобы заботливо убрать прилипший волос к чужим губам, блестящим от бальзама, красным от вина. Короткое движение – и всё. Перед ним снова стоял Чимин, которому пятнадцать, всё в его глазах было тем же. Потому что таковы правила жизни. Как бы человек не стремился вперёд, не стремился, возможно, сбежать как можно дальше, без оглядки, без сожалений, но от себя не убежишь. Банальная правда, что обиднее всего. От себя не убежишь. Иногда, чтобы что-то изменить, нужно идти не вперёд, а обернуться назад, хотя бы раз, вот только Пак назад не смотрит. Возможно, именно он изменился меньше, чем все они здесь. Застрял. Чонгук чувствует вкус его губ, когда тот приближается в поцелуе, это было горьковато и вязко, больше, чем желанно – жадно и томительно. Чимин целовал его сам, инициативы хватало на двоих, он будто знал, что ему не ответят. Но и знал, что не оттолкнут. Потому что у Чонгука не было выбора, правда? И не только его. Не было мыслей, поэтому не было страха. Страх – чувство само по себе сильное, сильнее любви, сильнее всего, когда ничем не прикрыто, и только страх – клетка для человека нерушимая. Однако, случается так, что бояться больше нечего. Когда всё страшное уже случилось, всё, чего ты боялся, и в этот момент нет страха, потому остаётся только действовать. — Не хочешь прилечь? – Чон говорил, а на губах всё ещё чувствовал вкус вина, вкус поцелуя, и ему хотелось умыться. — Хочу, – это значило «ты идёшь со мной». И Чонгук действительно идёт. Спальня оставалась тёмной, и такой до сих пор её видеть было непривычно. Окно нараспашку, и длинная штора от ветра была раскидана по полу как тонкая белая паутина. Если бы дело пошло к сексу, Чонгук был бы готов поцеловать Чимина ещё раз, лишь бы этого избежать, но тот, на удивление, просто лёг. Не стал даже раздеваться, сел на край постели и откинулся назад. — Я приму душ и приду к тебе, – предупредил о своих действиях намеренно. В ванной комнате он заперся, разделся, открыл воду, а после достал из внутреннего кармана штанов кнопочный телефон. Юнги говорил, что напишет днём, однако, во входящих на экране уже было одно сообщение, и пришло оно только что. Номер незнакомый, но писать сюда больше некому, кроме Мина. «Всё в порядке» Никаких пояснений, но с души слетел огромный булыжник ещё до того, как голова поняла смысл написанного. Всё в порядке. Тэхён в порядке.

***

Не квартира, а дрянь. Лучший вариант из возможных. Неприметный квартирный дом, втиснутый между дешёвой пекарней и второй такой же сколько-то-этажкой, с серыми стенами и пошарпанными пожарными лестницами. Самые обычные здания, всё не так уж и страшно. Возможно, где-то в глубине души Тэхён имел странную радость сменить обстановку. Окно здесь не закрывалось, не было занавесок, всё выглядело лысовато, но не раздражало глаз – стены, пол, потолок, какой-то диван, телевизор на полу у стены и длинный синий ковёр, об который спотыкалась дверь в ванную. Её здесь тоже закрывать было не принято. Мин Юнги весь всегда нараспашку. Он снял эту квартиру пару месяцев назад, но до сих пор появлялся в ней едва ли дважды, так что слои пыли и отсутствие электричества, воды и других удобств было оправдано. Хотя Тэхён это взялся исправить сразу, ведь, если задуматься, неизвестно, как надолго… Никому из них сейчас лучше домой не возвращаться. Тэхён и Юнги провели в двухкомнатном помещении почти два дня, что не оказалось невыносимым. Время кануло скорее даже незаметно, ни у одного из них не было ни сил, ни желания проявлять свои обычные привычки в быту, так что фундамента для стычек просто не оказалось. Два человека в одной квартире, но каждый, на самом деле – где-то за её пределами. Они не жили здесь, а просто были бок о бок, и всё лучше, чем так быть по одиночке. В то утро, которое наступило после «побега из больницы», Юнги на автомате включил ранние новости. Сон не шёл, оно и неудивительно. — Юнги, в чём твоя проблема? — В том, что я хочу жрать. Никто бы не поверил Тэхёну на слово, скажи тот, что Мин прямо сейчас перед ним стоял у плиты. Он жарил… подождите, хлеб? Что за чудо молекулярной кухни на столетней сковороде? — Интересный выбор, – Ким откинул голову назад, скептически наблюдая за чернеющими уголками «тостов». – Ты только не пугайся, но люди давно изобрели доставку еды. — Мне привезут тосты? – нет, блять, это был даже не сарказм. Юнги в самом деле удивился и прозрел одновременно, вырубая плиту и отхлёбывая очень чёрный и очень сладкий кофе из пластикового стакана. — Как ты дожил до своих лет? — Жил с удовольствием, – он оставил свои попытки в сковороде и даже пробовать на зуб не рискнул. Тэхёну в такие моменты хотелось больше всего только одного – чтобы рядом был Чонгук. Это банально настолько, что даже не романтично, но Тэхён хотел этого каждой клеткой своего тела, хотел как нечто очевидное, безусловное и необходимое, как люди хотят выпить воды утром. Желание на уровне рефлексов. И, казалось, скоро оно доведёт его до галлюцинаций. — Чимин говорил мне об этом, – сосредоточившись на экране телевизора, где ещё крутили происшествия ночи, среди них было и случившееся в комплексе. Юнги рассказал Тэхёну всё – или почти всё – по дороге сюда. Ловушка, которая пошла не по плану или как-то так. — Говорил, что я всё пойму, когда посмотрю утренние новости. Мин пропустил усмешку, он уже сидел на полу под плитой, без верха, но замерзающим не выглядел. А в квартире было довольно стыло. — То-то был бы сюрприз. Сюрприз? Гаже и не скажешь. Ким не мог себе представить Чонгука, который добровольно сдаёт Юнги на благо обществу. Наверное, даже его, Тэхёна, сдать было бы куда логичнее хотя бы с моральной точки зрения. Несмотря на всю эту крепкую, немыслимо прочную даже, привязанность между ним и Чоном, они всё-таки не были близки сейчас. Да, больно, но и справедливо. — Выходит, кокнуть тебя у Пака в планах не было. Он рассчитывал, что ты глянешь новости, а? Да, нападение было не спланировано, что само по себе на Чимина уже очень непохоже. Значит, время пришло? — Как он выглядел? Юнги вынырнул из размышлений и посмотрел перед собой. Тэхён был всё там же, на полу у дивана, и разделял их только межкомнатный пролёт. — Чонгук. Как он выглядел? Мин помнит только одно – как Чон был напуган. Напуган за Тэхёна. Но сейчас он не уверен, что стоит это озвучивать. Потому что сразу после этого страха в его глазах застыла какая-то странная непоколебимость, и Юнги не мог до конца понять, что она означает и насколько всё хреново. Чонгук человек закрытый, это стало бросаться в глаза ровно в тот день, когда уехал Тэхён, одиннадцать лет назад, но, вероятно, эта закрытость была и раньше, только никто из них её в упор рассмотреть не мог. Кроме Тэхёна. К чему это Юнги клонит? К тому, что этой весной в крышку гроба Чонгука был забит десяток новых гвоздей минимум, и просто так это не пройдёт. Это не закончится. Ничего просто так не закончится для Чонгука, оно в нём застрянет и будет травить. Вы знаете, что такое страх? Не стоит его недооценивать, это худший из ядов, сильнейшая из отрав, действует медленно, сносит на поражение. Если со стороны он кажется собранным, поверьте, внутри он рассыпается на куски. Когда-нибудь он не выдержит, и это наконец-то станет заметно. Единственный, кто увидел перемены, когда даже сам Чонгук этого не замечал, это Тэхён. Потому что они похожи больше, чем кто-либо на этой планете. Вместе или порознь, всегда идут по тёмной стороне. Именно поэтому сегодня лучше промолчать. — Он скучает. По нему это видно. Юнги не хочет даже пытаться разбираться в их происходящем – он человек другого склада ума, у него своя жизнь, жизнь, которая в жизнях других не задерживается. Но он знает, что у этих двоих ещё будет время со всем разобраться. И для этого им никто не нужен. Тэхён сейчас чувствует свою бесполезность. Да, это Мин тоже успел заметить. Он сейчас не в своей тарелке, он рыба на песчаной суше, как и Чонгук. Они жертвы обстоятельств. Прозвучит трогательно, но Юнги всё-таки старше, поэтому он обязан всё уладить. Обязан всё уладить. Потому что с него всё это началось, да, блять, он помнит. — Док не сказал, надолго у тебя эта херовина? – он так назвал лангетку на руке Тэхёна. — Понятия не имею, сниму, когда надоест. Ближе к вечеру в их дверь постучали, но это, вопреки ожиданиям, оказался не Хосок. Чон, к слову, в этой квартирке пока не появлялся, это было обусловлено его работой. Тэхён не был уверен, знает ли тот про аварию. На пороге стоял Джин. Мрачный, но озабоченный, и понятно, чем – рука Кима и его покарябанное осколками лицо. Сам Джин узнать про это место не мог, значит, это Юнги ему напел. С какой целью? После того разговора отношения у них троих казались несколько натянутыми, но Джин всё-таки приехал… — Джин, – на выдохе, почти облегчённом. — Что случилось? – резонно. — Додрочился, – крикнул Мин из кухни. — Он прав, – героически поддержал Тэхён и расслабился, потому что на лице Джина проступила усмешка. Да, эту старую компанию всегда тянуло в один угол земного шара. Стоило пройти в квартиру и окинуть взглядом её серую скромность, Джин сразу спросил, чем воняет. — Не воняет! – начал протестовать Юнги, спустившись с подоконника, на котором прикуривал. И засунул любопытную морду в пакеты, которые привёз с собой Джин. — Он хлеб сжёг утром. — Утром? — На кухне нет окна, – пожал плечами Тэхён, не понимая, как можно было учуять запах горелого хлеба, хотя в квартире в основном пахло табаком. Немногим позже Джин спросил то, от чего у Тэхёна снова всплыла тяжесть в груди и повисла там, оттягивая сердце к полу: — А где Чонгук? И вся лёгкость, которая обычно царила, если они, пусть и не все, собиралась, ушла. А ведь на этот вопрос даже не было определённого ответа. Где Чонгук? Не здесь. Но эта тема больше не поднималась. Есть такая настырная херня, как мыслительный клубок. Чем больше думаешь – тем больше он спутывается, сколько ни стремись к обратному. Так же сейчас и у Тэхёна. Он заставлял себя не думать, но единственное, что его сейчас волновало, это Чон. И контролировать это как минимум сложно, поверьте. Когда можно отключить голову и отвлечься на действия – это выход, но Тэхён не знал, что ему делать. Снова ждёт. Снова теряет время. Однако, в этих мыслительных процессах он набрёл на то, что его крепко интересовало уже какое-то время. Он не знал, стоит ли этим делиться, но вспомнил, что и Джин, и Юнги по всем фактам знакомы с Чонгуком дольше. — Вы много знаете о картине «Плачущий мальчик»? На фоне играло старое радио, захлёбываясь помехами, Юнги по обычаю не слезал с подоконника и рассматривал мир с высоты пятого этажа, в его теле как будто вообще не было сил, но он всё время проверял телефон. Джин и Тэхён сидели на полу у дивана, смирившись с тем, что ковёр может быть с клопами, и доедали остатки ужина. В квартире давно темно, горели лишь свет в ванной, освещая половину зала через открытую дверь, и красная точка у молчащего телевизора. — Бруно? – донеслось от Джина. Бруно Амадио, писавший под псевдонимом Джованни. — Только несколько легенд. Что-то про отца и сына. Юнги не ответил, поэтому Тэхён продолжил диалог с Джином: — А что о ней знает Чонгук? Лицо Джина изменилось, стало задумчивым и растерянным одновременно. Он прожевал несколько слов на языке. — Я не уверен, что он вообще её знает. То есть… Не узнаёт её. Сложно объяснить, но… — Не узнаёт? — Я уверен, что он её знает. Обратное было бы невозможно. Но каждый раз, когда он смотрит на неё, это может длиться долгими минутами. Не знаю, могу ли я говорить это, – Джин, в конце концов, заткнул себя ложкой жареного риса. — Я видел, как он зависает, – вдруг сказал Тэхён, хотя не планировал этого говорить вообще. — Тогда ты понимаешь, о чём я говорю. Дома, то есть, больше в мастерской висела реплика, Чонгук натыкался на неё раз двадцать, но, знаешь, выглядело это каждый раз странно… — Странно? – Тэхён сосредоточил взгляд, стараясь вспомнить ту встречу, последнюю их встречу с Чонгуком. — Спрашивал «она давно здесь висит?» или вроде того… Каждый раз… Постой, ты сказал, что видел? Да, определённо. Тэхён не приходит ни к какому выводу, пока обдумывает слова Джина, так что решает сказать, как есть: — В моей мастерской тоже висит реплика. Она древняя, ещё моей матери, так что дома у меня провисела с момента его покупки. Суть не в этом. Чонгук сильно удивился, когда понял, что я тоже вижу картину, – если вспомнить, это было не просто удивление, а скорее шок. – Он сказал, что эта картина «из снов». Будто не был уверен в факте её существования. Диалог прервался. Они мысленно пытались найти предположения происходящему, поскольку теперь, когда каждый подтвердил догадки другого, всё оказалось и вправду странным. И оказалось ещё страннее, став озвученным. Да, тема Шрёдингера. До этого момента никто из не был уверен в том, что видел. — Тэхён, у тебя ведь есть оригинал этой картины? – вопрос Юнги звучит неожиданно, пронизывая тишину. — Был. Но часть того, что мне принадлежало, изъяли после ареста, и её, в том числе. — А теперь она снова числится пропавшей, – неопределённо протянул Мин, подолгу выпуская дым в ночь. – Когда ты её купил? Прошло, казалось бы, так много лет с тех пор, когда он купил эту невозможную картину, но помнит он всё гораздо лучше, чем то, что случилось хотя бы вчера. Такое не забывают. Поэтому отвечает Тэхён сразу, задумавшись лишь над целью вопроса Юнги: — Спустя четыре года после того, как на весь мир объявили, что «призрачный» оригинал Джованни был найден. А сейчас у Тэхёна осталась лишь реплика, которой он очень дорожил. Реплика без живого оригинала стоит того. Любая живая реплика. Где же он это слышал? Неважно, впрочем, но если вернуться к мысли, то… Тэхён искренне считал, что в копиях картин есть своя необъяснимая сила. Взять Джованни? В середине 80-х, в Англии прокатилась череда необъяснимых пожаров, связанная с различными обстоятельствами, сопровождающимися жертвами. Как выяснилось позже, все трагические события объединяло одно – во всех случаях в помещениях присутствовала репродукция одной из картин Браголина, которая оставалась нетронутая огнем. Это не просто легенды – это задокументированные события, и всё же, они не объяснимы. — А объявили это? – Мин прикидывал, но Джин опередил его. — В конце лета одиннадцать лет назад. Замерло всё, замер и ветер, и гул за окном. Всё оказалось вот так. Очевидно или нет. Летом одиннадцать лет назад произошло очень много. Долго его не было. Я позвонил Юнги, а тот – Чимину. Дождя, наверное, уже не было, и мы, отчего-то взволнованные, поехали Чонгука искать… Поздно уже было, почти полночь, когда мимо нас пронеслась линейка машин – полиция, скорая помощь, и все в одну сторону. Мы, уж конечно, за ними. И прямо к фабрике… Оцепили всё, полностью, будто какая-то кровавая резня прошла. Я только и помню, как сирена била по ушам. Сначала мы издалека смотрели, и видно было, как из той фабрики выносят тела… Там накрыли подпольный бизнес… И чем они промышляли, как думаешь? Столько краденных картин в одном месте, Тэхён… И «Плачущий мальчик» был среди них. Все молчали. Ещё одна небольшая тайна открылась, не принесла ровным счётом почти ничего, но Тэхён уцепился за неё как утопающий за соломинку. Потому что это было то, что приблизило его к Чонгуку на ещё один шаг. К утру все они проснулись на одном диване, который даже не потрудились разложить, спали бок о бок, как нечто само собой разумеющееся. В какой-то момент Юнги беспокойно шелохнулся, оглушая Тэхёна локтем в грудь, а Джина – ногой в колено, поскольку спал, как всегда, поперёк. Тогда же в дверь постучали, и Джин, неохотно ворочаясь, спихнул на пол ноги Мина, отсылая его на разведку. Юнги, который за все последние несколько дней впервые смог крепко и беспробудно проспать несколько часов, проснулся сразу, вполне бодро, но отнюдь не потому, что выспался. Просто расслабиться он до сих пор не смог бы. В коридоре было темнее, чем в остальном помещении, но дверь он нашёл быстро, глазок – тоже, годами отточенные навыки, что тут сказать. Он бесшумно прилип к двери, но стоило увидеть, кто за ней, и от сердца резко отлегло, на секунду мешая выдоху и вдоху. Он быстро открыл дверь. — Хосок, сукин ты сын. Чон перед ним стоял без пиджака, в красной блузе, которая была очень-очень ему к лицу, прибавляла краски и остроты. Мин не успел уловить момент, когда стал так обожать эти вытянутые, лисьи, блядские, скажем прямо, черты его внешности. — Понимать как «я соскучился»? – он выгнул бровь. Да. Да. Ответить Юнги не успел, на автомате выудив из кармана свой телефон. Глаза уцепились за входящее сообщение примерно десяти минутами ранее. От Чонгука.

***

Человек привыкает ко всему. Должен. Но с кошмарами, которые настойчиво возвращаются каждую ночь, Чонгук так свыкнуться и не смог – если не считать привычкой то, что он заставляет себя не двигаться при резком пробуждении. Как и в этот раз. Перед глазами секунд тридцать стояла кромешная тьма, хотя по их истечении уже читалось предвестие рассвета. Открылся серый потолок, но видимо-невидимо ещё мерцали остатки сна. И эта картина. Картина Джованни… Как его, бишь? — Почему ты не переоделся? Чонгук вздрогнул от резкого вопроса, даже не пытаясь найти взглядом его обладателя. Чимин стоял спиной к зеркалу, застёгивал рубашку и, становится ясно, наблюдал. И Чон действительно лежал в кровати в том же, в чём был вчера, на боку, как побитая собака. Ему сложно сказать даже о том, спал ли он вообще. — Ты уезжаешь? – сон исчез, и Чонгук принял положение сидя. Чимин на него больше не глянул, затягивая на воротнике бежевый галстук, в цвет брюк. Этот жест оставался несколько нервным. — Да. — Я могу поехать с тобой? Ответь себе, ты готов предать Чимина? Чонгук мог бы лгать себе сколько угодно, но сам же себе не поверит. Потому что он больше не может находиться в одном помещении с Паком. Не может. Понимаете? Предательство это или нет, но он хочет всё происходящее просто остановить. Пока ещё не поздно. Пак не церемонится. — Нельзя. Тогда Чонгук просто замолкает, не сопротивляясь и не настаивая, иначе вызовет подозрения. Внутри – лёгкий укол вины за то, что он сейчас делает. Он играет на чувствах Чимина. Ведь тот… — Откуда это желание? – Пак беспокойно оборачивается. …слаб перед ним. Но, в конце концов, разве не то же самое делал Чимин всё это время? — Я не хочу оставаться один, – ложь искренняя. Но необходимая настолько же, насколько и неизбежна. — Кошмары? Снова? – Чимин переживает, поэтому додумывает сам. Чонгуку остаётся лишь слегка кивнуть, и Пак замирает, глядя на него едва ли не голодно и зло одновременно – невозможно расшифровать. Это не сочувствие, не жалость, но необъяснимая жажда. — У тебя десять минут, я буду ждать в машине. Пиджак он буквально сорвал с вешалки и вышел из спальни, и температура в комнате сразу упала, будто резко распахнули окна. Чонгук потратил минуту на то, чтобы прислушаться к движениям за пределами комнаты, и лишь после этого украдкой достал телефон. Выйдет ли что-то из этого? «Я уезжаю вместе с Чимином. Это может быть полезно?» В машине они молчат, добираясь до места назначения минут за двадцать. Чимин настоял на том, чтобы Чон сел сзади, за водительским местом, и тот послушался. А затем и немного задремал. И иногда непроизвольно наблюдал через зеркало заднего вида, как на чужом лице то появляется, то пропадает лёгкая улыбка, становится шире, уже, открывает белые зубы. Чимин репетировал. Офис не отличался чем-то необычным – высокое здание с множеством стеклянных окон-стен, в Сеуле только такие и строили. Всяко лучше, чем те склады, подумалось Чону, когда они вошли в лифт. Но на самом деле это здание напоминало лабиринт – было наполовину пустым, например. Чон видел несколько людей лишь на первых этажах, когда лифт открывался и кто-то входил. Между 11 и 14 этажом они поднимались по лестнице, и входы на другие этажи были перекрыты тяжёлыми железными дверьми. Какое-то звериное логово в человеческой обёртке. — Зачем ты всё это начал? – тихий невольный вопрос, Чонгук даже не ждал ответа. — Начал что? — Этот, – язык на секунду окоченел, пытаясь подобрать название всему происходящему, – бизнес. — Всегда есть кто-то, кто стоит выше остальных, неважно, в какой из сфер, – он начал объяснять, не задумываясь. – И такие люди, как правило, не могут жить иначе – они созданы для того, чтобы быть наверху, чтобы управлять. Иными словами, я нахожусь там, в чём я хорош. Не правда ли? Это моя работа. Чонгук не знает, как реагировать на сказанное, роняет лишь: — Работа может быть и законной. — Законная работа дело неблагодарное. Не будь ребёнком, Чонгук, если беззаконие творится даже в зале суда, то что говорить о нас с тобой? – Чон не видел его лица, но слышал фирменную улыбку в голосе. – Среди людей много трусов. Этим нужно пользоваться, чтобы урвать местечко под солнышком. Каждая возможность – это твой шанс. Всё, что ты можешь взять, нужно брать. Чимин останавливается на этих словах, и звучат они как забитый в бетон гвоздь, уверенно, неоспоримо, словно догма. Кажется, Пак впервые говорит это вслух, и ему, несомненно, нравится это звучание. — Если взять всё, что тогда останется? — Что останется – уже не будет меня волновать, – Чимин продолжает неторопливо подниматься по лестнице. – Возвести до «бесценного» вполне продажные вещи – чем дольше этим заниматься, тем меньше и остаётся. — Почему? – искренний вопрос, непонимание. — Потому что цену имеет лишь то, что приносит пользу. Пока ты полезен, ты ценен, – если до этого был гвоздь, то теперь – топором по шее. По шее Чонгука. Минуя длинный коридор, где на стене перед лестницей висела одинокая табличка с цифрой 14, они прошли в конец, к двум дверям, одна из них была на вид выходом ко второй лестнице. Тут же, в конце коридора, было и окно. Взглянув туда, Чон вспомнил, что снаружи есть жизнь. — Ты подождёшь здесь, пока я не закончу. За дверью, которую открыл Чимин и толкнул рукой, не заходя внутрь, находилось подобие комнаты ожиданий – два синих дивана, низкий стол, несколько удобств, например, аппарат с водой, кофеварка, журналы и кондиционер. Окна литые, а за ними затянутое небо, и лампа горела довольно тускло, так что комната казалась серой и выцветшей. Чонгука пропустили вперёд, шёл он медленно, а Пак неотрывно следил и за этим. Он вообще, блять, не спускал с него глаз. Это место действительно настолько важно или он настолько сильно не доверяет Чону? Либо одно из двух, либо, что логичнее, всё вместе. Над входом висела камера наблюдения – Чонгук заметил её боковым зрением, когда обернулся, чтобы встретиться взглядом с благоверной, заново отрепетированной чужой улыбкой. Камера – это хреново. — Здесь есть туалет? Пальцы на дверной ручке сжались, но Чимин не менялся в лице. Он явно спешил. — Да, – и он кивнул в сторону двери в противоположной стене. Там, мол. — Хорошо. Не сказав больше ничего, Чимин шагнул назад в коридор и плотно захлопнул комнату, раздались уже знакомые, вызубренные его шаги, всё дальше и дальше по неизвестным коридорам, однако, кажется, он свернул обратно к лестнице? Лишь когда шаги стихли совсем, Чонгук заметил кое-что… Сука. Изнутри на двери отсутствовала ручка. То есть, совсем. Выходит, отсюда открыть не выйдет – только снаружи. Чонгука просто заперли здесь. Просто, блять, заперли. Снова. Внутри сердце коротко ёкнуло и забилось о рёбра, потому что нужно было что-то предпринять. Чонгук первым делом ушёл в туалет, нужно было собраться, это первостепенно, а после – ответить Юнги. На маленьком экране висело сообщение от него, присланное почти моментально. Ему нужны были документы, любые документы, где есть имя Чимина. Всё настолько серьёзно? Иногда в происходящее почти не верилось, настолько Чон был от этого всего далёк, и в то же время, как бы грустно это ни прозвучало, а детская привычка к подобным вещам у него осталась. Поэтому он не удивлялся. Документы так документы. Будут. Понять бы, как… Чонгук наткнулся на дверь, выкрашенную в цвет стены – не та, что вела обратно в комнату, другая, возможно, ведущая в соседний кабинет. На пробу дёрнув ручку, стало понятно, что она ожидаемо заперта. Заперта… Чон хмыкнул, мрачно улыбнулся, начиная покусывать губу и припоминать. Когда-то отмычки были его третьей рукой, а сейчас у него ничего нет. Такое, впрочем, и в детстве случалось, так что выход был один – найти что-то, чем отпереть, а потом вернуть это на место. Вариантов негусто – уборная хоть и просторная, но ровным счётом ничего мелкого здесь не было. Стакан с зубочистками, но они слишком хлипкие, крючок под полотенце – широковат. Что ещё? Думай. Чонгук опустился на колени и отодвинул дверцу под раковиной, куда спускались трубы. И, о чудо, две тонкие трубки были скреплены по центру проволокой, подтекали, значит, неисправны, и их попытались держать в выгодном положении. Пришлось осторожно размотать тугую железку, она была в самый раз. Во всяком случае, нужно было попробовать. Скрутив проволоку, как отлично научился делать в пятнадцать, Чонгук попробовал пошурудить ею в замочной скважине. Сосредоточиться выходило с трудом, ведь в крови заиграл адреналин. Он старался прислушиваться к каждому шороху и стуку, замирая во всякий раз, когда звук казался подозрительным. Чонгук в этот момент откидывался на тысячелетия назад, возвращаясь к животным инстинктам. Вдох-выдох, ещё раз. Наконец, долгожданный щелчок. Аккуратно сдвинув ручку, Чонгук понял, что дверь открывается, и выпустил из лёгких все остатки кислорода. По ту сторону в самом деле оказался кабинет, совершенно пустой, с голыми стенами, будто оставался на ремонте. По этой же причине здесь не было камер. И ещё Чонгук знал, что в коридоре их нет тоже, иначе бы сразу заметил наличие хоть одной. Дверь, ведущая прочь из кабинета, оказывается открыта, а проволоку Чонгук на всякий случай убирает в задний карман джинсов. Итак, перед ним коридор. Отлично, нечего сказать. Но куда идти дальше то? И нет, это не самое важное, важно, в сущности, только то, что Чонгук был в этом ёбаном коридоре как на ладошке у Господа. Если из какого-нибудь поворота выйдет Чимин или кто-то чужой, то бежать будет просто некуда. Поэтому шёл Чон на пружинистых ногах, тихо, как церковная мышь, и слушал. Это было главное. У него нет других преимуществ – только слух, а он был острым. Судя по всему, свернул Чимин на лестницу. Встречаться с ним не хотелось, но, с другой стороны, он мог быть как раз в том месте, которое и нужно было найти. Выбор таков – вверх или вниз? Вряд-ли вниз. Почему-то создалось ощущение, что Пак любит высокие этажи, так что Чонгук решил просто попытать удачу и подняться на этаж выше. Такой же коридор, вообще никаких отличий. Однако, выглянув всего на секунду, чтобы разведать обстановку, Чонгук увидел как минимум две фигуры в чёрном. Кто – не понятно, а второй раз выглядывать нельзя. Несколько секунд – и что-то хлопнуло, скрипнуло, заговорили люди. Невнятно. А потом началось движение в сторону лестницы – благо, восточной, повезло, что спуск был с обеих сторон. Количество шагов никак не дало понять, сколько людей ушло, а сколько осталось в коридоре, поэтому Чон снова аккуратно вынырнул. Никого. Всё ещё небезопасно, однако, Чонгук вышел из своего укрытия, понимая, что на этаже есть как минимум одна открытая дверь. Да, блять, он действовал по ситуации, и это гораздо сложнее, чем идти по плану. «По ситуации» – это не просто отсутствие плана, это бесконечное множество планов, понимаете? А ведь Юнги, научивший его наитию, живёт по нему всю свою жизнь. Чонгук аккуратно нажал на две первые дверные ручки, но те были заперты, и он последовал дальше, даже не осознавая, что в этот момент вовсе не дышит. Тело расслабленно. Ни звука не издаст. Стоит сделать ещё несколько шагов, как слышится грохот, и через две секунды ровно перед носом Чона открывается дверь. Открывается так, что полностью закрывает его и обзор для него же. Ещё сантиметр, и она бы коснулась его лица. Сердце падает в пятки, потому что он слышит шаги Чимина – его характерный широкий шаг на каблуках. Он выходит быстро, даже не останавливается, оставляет дверь нараспашку и, кажется, даже если бы Чонгук его окликнул, то он бы и внимания не обратил. Господи. Если Пак сейчас направляется в ту комнату, где запер его, то дело плохо. Что ж, на крайний случай можно будет сказать, что та дверь в туалете была открыта и Чонгук просто… решил пройтись? Дебильная отмазка, но времени думать нет. Есть всего одна попытка. Поэтому Чон просто отключает голову и врубает «инстинкты», они ему сейчас очень нужны. Он огибает дверь и попадает внутрь, в кабинет. Да, это именно кабинет, с большим рабочим столом у окна, достаточно длинным, чтобы можно было бегать по кругу. Шкафов почти нет, не считая одного, высокого со стеклянными дверьми, и одна узкая картотека. Это всё. По столу разбросаны бумаги, стул опрокинут, похоже, Чимина что-то разозлило и по-крупному. На удивление, камеры нет и здесь. Возможно, та была лишь в комнате ожидания? Иными словами, Чимин вряд ли хочет, чтобы его собственные передвижения были задокументированы. Что Чонгук должен найти здесь? Крупицу сена в омуте из иголок. Ничего конкретного Юнги не просил, значит, важно было найти хоть что-то. Остаётся надеяться, что Чимин решил хранить это именно здесь. То, что лежало на столе, для Чонгука не несло почти никакой информации – это были адреса, несколько из них по Инчхону, остальные – Сеул, Чунчон, Сувон, Кваджу… И это только округ. Чёрт знает, получится ли наткнуться на что-то ещё, так что Чонгук фотографирует то, что есть. Адреса чёрт знает чего, несколько извещений и докладных. Остальное было разобрать сложно, а соваться в шкафы и папки не стоило – любое вмешательство Пак заметит наверняка. Что-то подсказывает Чонгуку, что пора убираться отсюда. Слишком долго нет Чимина, его кабинет открыт, значит, он планирует вернуться. С этими мыслями Чон покидает комнату, не тронув, что называется, ни пылинки, и тенью скрывается на той же лестнице, с которой пришёл сюда. Он почти не двигался, не бегал, ничего подобного, но его сердце заходилось бешеными, чугунными ударами, норовя раскрошить рёбра. 20 секунд уходит на то, чтобы успокоиться. Двигаться с такими сердечными перепадами опасно, в глазах может потемнеть, и тогда Чонгук просто упадёт здесь, хорошо, если не вниз по лестнице. Но он не успевает сделать и шага, как снова слышит. Чимин возвращается по коридору, вплоть до своего кабинета, говорит что-то, с кем-то. Говорит громко. «Ты должен был прикончить его сразу. Я даю тебе четыре часа, спустя которые Чон Хосок уже должен остывать в яме.» Чон?.. Стоп. Постойте. Имя кажется Чонгуку и знакомым, и нет. То есть, он не уверен, что речь именно про того Чон Хосока. Нужно просто написать Юнги обо всём, это всё, что можно предпринять. Поэтому Чонгук возвращается в свою комнату торопливо, на несколько секунд забыв про осторожность, но не встречает на пути никаких препятствий. На то, чтобы обратно запереть дверь, которую он же и вскрыл, требуется времени чуть больше, но всё-таки выходит. Проволоку тоже нужно вернуть на исходное место. Всё должно быть так, будто Чонгук всё это время находился в туалете. Хорошо. Теперь… Щелчок открывающегося замка. Чонгук теряется в неожиданности, потому что стоит с телефоном в руках. Чимин вернулся и, увидев комнату пустой, преодолел её буквально в три быстрых шага, распахивая дверь уборной. — Что ты здесь делаешь? — Что я могу делать в туалете, Чимин? – Чон держит руки под открытым краном. Маленький телефон был наспех сунут в карман, но ещё бы секунда… — Дашь мне закончить? Без слов, без улыбки Пак захлопывает дверь, и как только Чонгук остаётся один, прячет телефон в более надежное место. Сейчас связываться с Юнги опасно, он сделает это дома. Но ему лучше поторопиться. Я даю тебе четыре часа, спустя которые Чон Хосок уже должен остывать в яме. — Мы едем домой? – вопрос, стоило переступить порог из уборной. Чимин не отвечает, он расположился на диване, выглядит вальяжным и задумчивым, но его накалённое настроение чувствуется и с расстояния нескольких шагов. — Спешишь куда-то? У меня остались дела. Да, вопрос был слишком подозрительный. Но Чонгук должен придумать что угодно, чтобы за максимально короткий промежуток времени попасть домой. Что ж, на Пака по-прежнему можно было надавить лишь одним. Сложно представить момент, когда Чонгук заставлял себя сделать что-то сильнее, чем сейчас. Он наклоняется к Чимину, упираясь ладонью в спинку дивана поверх чужого плеча. Всё это неправильно. — Я хочу тебя, – выдаёт прямо. Пак не отвечает ничего, но понятно и без этого – сработало. Потому что глаза его моментально загораются.

***

«Завязывай с этим» – сказал ему Юнги, когда тем же днём Хосок уезжал из «новой квартирки». Завязать с этим означало оставить Пака в покое, ради своего же блага. Хосок ничего на эту просьбу обещать не мог, ему показалось, что Мин не был до конца серьёзен. То есть, нет, не так – он был чересчур серьёзен, потому что его била тревога. Из-за Тэхёна. Что ж, в ситуации Юнги тревога это не просто что-то нормальное, а, скорее, неизбежное, вросшееся с корнями. Удивительно только, что проявлялась она нечасто. Самому Хосоку, стоило увидеть, в каком состоянии Тэхён, тоже впору было бы сорваться, ощутив всю реальность угрозы. Вот только Чон не мог. Любой своей негативной реакцией он бы Мина просто убил – раздавил бы как маленького жука. Это сделать гораздо проще, чем кажется со стороны, вот только последствия будут куда значительнее, чем смерть жука. Здесь бы вообще ничего не говорить. Чон и не говорил, лишь увёл Юнги в спальню и, не поверите, просто обнимал. Как ребёнка, молча, долго, позволив ему врезаться лбом в плечо – и ведь он сопротивлялся, зараза, но успокоился быстро. Хосок мог бы потратить это время на сон, на еду, на что угодно, но, честно сказать, в тот момент он даже не думал об этом. Впервые, кажется, они повели себя друг с другом так, как не положено вести себя людям в таких взаимоотношениях. Слишком бережно. Через несколько часов он снова был в офисе, неустанно изучал реестр, изредка прощупывая напряжённые глаза. Завязывай. Что тебе это даст? Капля в море, Хосок. Не стоит это того, чтобы голову свою подставлять. Да, не стоит. Может быть. Однако, кажется, Чону и без всего этого вполне могут снести голову к чёртовой матери. Им не составило труда поймать его в консерватории, а он на тот момент даже ни черта не сделал. Почти. Только его взяла усмешка, как затрещал телефон. Сегодня он был в офисе один, ни души, не считая менеджера. На экране высвечивается номер Юнги, и минутное умиротворение меркнет, он берёт трубку. — Хосок, ты слышишь меня? Уходи из офиса к чёртовой матери. Быстро. Мин тараторит, орёт в трубку, требуется секунд пять, чтобы просто разобрать услышанное. В этот же момент раздаются и другие звуки – привычные в остальные дни, но сейчас подозрительные. Торопливый шаг как минимум двух мужчин по коридору. — Хосок? Его зовут на том конце телефона, но он вынужден вырубить его, ещё секунда – и Чон бросает своё рабочее место, выдернув компьютер из розетки. К его кабинету примыкает дверь кладовой, там, среди багетов и деревяшек чёрт ногу сломит, слона можно спрятать, не то что прогонистого Чон Хосока. И он успевает скрыться там, до конца не осознавая, что делает, но через секунду в его кабинет врываются. Именно врываются. Бесцеремонно и безбоязненно. Юнги хотел его предупредить. Кажется, прямо сейчас Чон в дерьме. У Пака лопнуло терпение. Довольно быстро. Хосок забыл, какого это, быть в метре от опасности, вероятнее всего, смертельной. Во рту зашевелился страх, дыхание замерло, норовя вырваться нервным смехом наружу. Похоже, увидев, что кабинет пуст, чужаки приняли правила игры и стали двигаться очень тихо. Но они всё ещё были здесь – обходили столы, открывали шкафы, одёргивали шторы. А потом увидели дверь в кладовую и вошли. Между деревянными рейками и объёмными багетами, завёрнутыми в плёнку, в темноте человека было увидеть не так уж и просто. Поэтому они замерли, как замирают волки, чтобы слышать. В такой тишине даже лёгкая тревога в воздухе станет громче. Как назло, вокруг Хосока была шелестящая упаковка, ему пришлось по меньшей мере обратиться в камень. Тело немедленно свела лёгкая судорога. Но его пронесло. Похоже, боясь упустить, чужаки, даже теней которых Чон не увидел, вышли. Казалось, его преследуют призраки. Они покинули кабинет, но оставили дверь открытой. Ещё несколько минут Хосок провёл в кладовой, без мыслей и права на полноценный вдох. Хорошо, время на передышку не повредит. Что это сейчас, блять, было? Почему эти люди так легко вошли в офис? Ладно, придётся признать, что Юнги был прав с самого начала. Безопасного места просто не существует. Когда тишина затянулась, Чон решился бесшумно толкнуть дверь. Никого. Теперь надо было действовать быстрее. Окно было открыто, и Хосок перемахнул наружу, зацепившись за наружный подоконник, дотянулся до выступа пожарной лестницы. Седьмой этаж. Хорошо, что он не страдал боязнью высоты, меньше минуты потребовалось, чтобы скатиться вниз. Страха высоты действительно не было, но коснуться ногами земли было приятно. Нужно свалить отсюда. Где его машина? Свист. Короткое время на прицел. Первый выстрел. Хосок пригнулся к земле, не понимая, откуда, не понимая, как, и времени соображать просто не было. Через секунду огонь был открыт уже на поражение.