Ancora

Всегда найдётся, что терять.

Запомните.

Нет никакого предела вашему падению.

— Остановись ты, господи, в конце концов! Юнги был невелик сам по себе, но сила в нём иногда просыпалась какая-то демоническая, идущая в разрез с его болезненным видом. С четверть часа Тэхён пытался его удержать, первые минуты из которых Мин орал на него как резаный и не давался в руки. Точнее, в руку. — Послушай, – сейчас, кажется, Юнги готов был его услышать, – ты даже не знаешь, где он. Поедешь – положат там же. — Отпусти меня, блять, отпусти меня! – последние слова он буквально выплюнул Тэхёну в лицо. Он не успокаивался. С тех пор как Хосок бросил трубку и выключил телефон. Нет, более того – с момента, как ему с предупреждением написал Чонгук. Нет, это была не простая бездейственная истерика, если бы Тэхён отпустил, Юнги бы уехал, и чёрт знает, на какие проблемы бы нарвался. Он не думает. В этом они с Тэхёном похожи. Однако, именно поэтому свою голову необходимо оставлять ясной. Что касается Мина… Ладно, была не была. Насилие – это не выход. Но Тэхён наотмашь бьёт Юнги по лицу, даже в своей раскрытой ладони чувствуя боль. У того голова, похоже, на секунду отлетает и медленно встаёт на место. Он перестаёт сопротивляться, потерянно замирает, но сосредотачивается не на боли – включился, значит. Пытается успокоиться. Ким солжёт, если скажет, что сам спокоен. Он готов сорваться, вот только понимает, что это ни к чему не приведёт. Пожалуй, у Чона больше шансов выбраться оттуда одному. Однако, это не повод бездействовать. Поэтому в следующую секунду он железно хватает Мина за плечо, чтобы его услышали. — Соображай, Юнги. Мы поедем туда прямо сейчас, машину вести будешь ты. В полымя не полезем, но будем держаться рядом, пока не станет понятно, как лучше поступить. Такой момент приходит всегда, насколько бы безысходной и отчаянной ситуация не выглядела. Всегда есть момент прозрения. Только бы набраться терпения. Тэхён хотел бы сказать, что отлично понимает Юнги, но нет – Хосоку угрожает действительная, осязаемая опасность. Чонгука же Чимин не тронет никогда. В это скорее хочется верить, чем верится, но всё так и есть. Неприятная, но необходимая правда. Юнги не произносит ни слова, но они выезжают, и он ведёт себя тихо. Это стоит ему огромных усилий. Дороги тише, чем обычно, но по небу сквозят звонкие ласточки, заливаясь щебетом. Тэхён к чёртовой матери снимает с руки лангетку и закидывает на заднее сидение. Руке непривычно, но боли нет. Жить будет. Правда, чтобы зачесать с лица волосы, он уже рефлекторно использует здоровую руку. — Нацепи обратно. — Смотри на дорогу. Что Тэхён терпеть не мог, так это заботу о себе. Юнги покорно замолчал. А потом завибрировал его телефон, и он сразу, не глядя, принял входящий. Обычно у таких телефонов громкая линия, но Тэхён в этот раз ничего не слышит, с ужасом замечает только, как чужие глаза округляются, превращаясь в два огромных напуганных каштана. Напуганных и тёмных от злости. А потом Мин резко выворачивает руль и направляет машину в другую часть города, разрезая все красные светофоры.

***

Над машиной вьётся небольшое скопление ворон. И сейчас, и когда больница остаётся позади. Этот эпизод хочется вырезать отсюда. Вот так живёшь ты, живешь, придерживаешься какого-то жизненного ритма, привыкаешь к нему, а потом всё переворачивается. Не просто с ног на голову – это бы ещё можно было снести. Но всё выворачивается наизнанку. Тебя выворачивает тоже. Ты ещё не знаешь, но уже чувствуешь – нужно приспособиться, но приспособленность эта будет до глубины души наиграна. Это не покой, но постоянное к нему стремление, неутомимое желание пережить и никогда не вспомнить о пережитом. Город кажется необычно тихим. Час назад, когда Хосок набрал Юнги и сказал адрес, Тэхён думал, что уже готов разорвать Чимина пополам. Всякое чувство самосохранения в нём иссохло. Но стоило ему увидеть два пулевых в теле Чона, а его самого – без малейшего намёка на сознание, Тэхён твёрдо понял, что разорвать Пака будет мало. А ещё отчего-то страшно было смотреть в сторону Мина. За всё время он не произнёс ни звука и будто покрылся коркой. Врачи сказали, что это кома. Никогда не ясно, на сколько затянется это состояние и выйдет ли из него человек в конце концов. Лучше или хуже это смерти? Не дают шанса смириться, но оставляют горькую на вкус надежду. Тэхён понятия не имеет, куда несёт машину Юнги – они давно выехали на трассу, кажется, уже за городом. Вероятно, у них вообще нет цели добраться куда-то. Тишина и длинная, длинная дорога, размашистый закат на всё облачное небо, никакого золота, солнце серое, охристое, прощальное. Здесь начинается пустошь, орут птицы, сухая трава не шевелится, ветра нет, и пыль взлетает выше, погружая дорогу в блеклый занавес. Казалось, и они здесь были одни, но мгновение, и Юнги за сантиметр не влетел во встречную машину – Тэхён увёл руль в сторону, и они боком съехали за обочину, рассекая невысокие кусты. Ким так и держал руль, а Юнги достал сигарету. — Дерьмо собачье! – вот оно, снова, его мнимое спокойствие сменяется воем. Одна сигарета выпадает из рук, он хватается за новую. Зрачки его широкие-широкие, как у ребёнка, полного запредельной радости. Тэхён вырывает сигарету из его руки, и тот звереет ещё больше, но злость его не направлена ни на что конкретное, и Ким это понимает. Бессилие. Ему очень жаль, но он не может допустить этого сейчас. — Возьми себя в руки. — Пошёл на хуй, грязный… Тогда Тэхён открывает дверь, обрывая чужие густые ругательства, и обходит машину. Он выволакивает Юнги наружу как щенка, прости господи, и ему действительно ужасно жаль. — Руки свои ёбаные убери от меня! Проваливай отсюда к херам собачьим! – нетрезвая волокита слов, на которые нельзя ответить ничем. – Я уёбываю отсюда. — Юнги, возьми себя в руки! – Тэхён орёт, вскидывая Мина за грудки, и тот скалится, ошарашен, но не поддаётся. Он не в себе. Это очень плохо. — Думаешь, я не вижу, что ты задумал? Рехнулся ты. Думаешь, больше нечего терять?! Всегда найдётся, что терять. Запомните. Нет никакого предела вашему падению. Юнги во всём этом беспросветном, как он выразился, дерьме – фигура ключевая. Тэхён беспомощен без него, и он это признаёт. Если Юнги опустит руки, если он решит просто сдаться и забыться, то всё покатится к чертям. Это тяжело и нечестно, это несправедливо, но именно ему нужно держаться на плаву. А Тэхёну нужно держаться, чтобы держать Мина. — Ты вынуждаешь меня оценивать риски, Тэ, – он выдыхает, выдыхает долго, пока лёгкие не пустеют, и снова молчит. Им друг друга не понять. Потому что Юнги больше не чувствует себя к чему-то привязанным. Потому что… Его привязанность, не успев толком окрепнуть, позвонила ему час назад. Сказал, что ранен, адрес, а остальное Мин и не помнит. Не помнит, как добрался до Чона, не помнит себя, когда увидел его, блять, в крови – и красный за секунду стал ненавидеть. В крови… Да когда его пугала кровь? Теперь пугает. Пугают раны. Потому что, оказалось, они бывают смертельны. Потому что, оказывается… Они же виделись буквально этим утром. День закончиться не успел, а Юнги стал одиноким сиротой, каким не был никогда, даже лишившись отца. Ему одному было заебись. Как выходит так, что неокрепшая привязанность сейчас выдрала из него всё, что могло ещё шевелиться? Чон Хосок в больнице. Он не мёртв. Это та самая бесполезная надежда, которая ограничивает путь к смирению. Да и без этого – впервые так тяжело смириться. Потому что ни его голоса, ни его лица, ни элементарно присутствия больше рядом нет. Резко. Всё оборвалось так резко. Его нет, и всё. Как Тэхён прожил подобным образом одиннадцать лет? — Я собираюсь пойти ва-банк. — Не в этот раз, Юнги. Ни про кого не забыл? Я должен вытащить Чонгука оттуда любым способом, иначе твои сраные планы загонят его на дно вместе с Паком. Мин успокоился. Хотя бы поверхностно. Слова Тэхёна заставляли его крутить шестерёнками, а любая нагрузка на мозг в таком состоянии даётся с адским трудом. — Хорошо. Блять, хорошо, ты прав. Ты прав, – и он держался за руки Тэхёна, будто если тот отпустит, он свалится в пропасть. — Но ты должен дать мне пару дней. Клянусь, всего пару дней. Я выбью подпорки из-под ног Чимина. Вот увидишь.

***

Два дня. Прошло два ёбаных дня. Двое суток. Чимин провёл всю ночь и встречал утро вне дома. И прямо сейчас, под визги ласточек, он раскачивался на стуле, сгребал документы и мял, мял их, потому что больше они были ему не нужны. Всё произошло слишком быстро. Пак нервно смеётся и так же судорожно прокручивает мысли в голове, заставляя все шестерёнки разом друг с другом взаимодействовать, стараясь тем самым унять свою… — Нет уж, увольте, – офицер даже не улыбнулся. Не взял денег и просто ушёл. Двое из полиции, их следовало ждать. Приехали без формы, как обычно, приехали сказать, что на сей раз расклад их не устраивает. Оружие транзитом – пожалуйста, но теракты в стране это, уж простите, совсем другой разговор. Чимин всё отлично понимает, отлично понимает. Отлично понимает. Но ярость не уходит. Где он был неосторожен? Где проебался? Почему какому-то, блять, конченому наркоше с одним хуем за спиной хватило двух дней, чтобы заставить взлететь на воздух полтора здания? Не просто здания. Это целенаправленное нападение на склады с оружием. Своеобразная месть за Чон Хосока? Как мило. Какая, сука, романтика. Поскольку были взорваны склады, гражданские не пострадали, смерти только со стороны Пака. Иначе проблем было бы гораздо больше, но Мин Юнги оказался ожидаемо миролюбив. Теперь за Чимином установлена пристальная слежка, легавые обозвали это «надсмотром». Его перемещение ограничено до выяснения всех обстоятельств. Взрывы попали в новости, но всё ещё можно списать на местную мафию. От гнева всё тело пронизывал зуд, вся злость была обращена на Юнги. Он, как маленькая вошь, поселился в голове Пака и не давал жизни. Сколько не ищи её, сколько не норови раздавить ногтем, а только больше волос с себя выдираешь. Ударив по крышке стола раз, Чимин не остановился. Он бил, бил, бил, создавая чудовищный грохот, пока кожа на его кисти не лопнула, и по запястью не начала струиться кровь. Это всё игра, понимаете? На кону всего лишь жизни. Цена не так высока, как кажется, плохо лишь то, что жизни исчерпаемы. У Юнги вообще остался хоть кто-нибудь? Скользкая мысль извернулась внутри, траванув рассудительность и сосредоточение. Чимин не мог так ошибиться. Не мог, понимаете? Произошла утечка информации. Его кто-то сдал. Яд в голове медленно распространялся, мысль чернела, вертелась змеиным клубком. Его кто-то сдал. Через час Пак уже припарковался к своему дому. Вылетел из машины, не потрудившись её закрыть, потому что всё плавал в чёрной отраве. Не мог вынырнуть, не мог вздохнуть. На пороге дома не задержался, прошёл внутрь, и очертания комнат показались искажёнными, чужими, слишком острыми, не было ни души. Лишь звук ножа доносился из кухни. Медленно, чувствуя, что может упасть, Чимин повернул туда и увидел спину Чонгука. Его кто-то сдал. С грохотом летит на пол сначала нож, следом – доска, полная нарезанных овощей. Чонгук перед ним, он едва успел повернуться лицом, ему нечем защищаться, он, как всегда, будто и не хочет, однако, в этот раз иначе. Чимина железно схватили за запястья, давно он не чувствовал физической боли. Боли сопротивления. — Это был ты? Чонгук просто привык. За эти считанные дни он привык к этим всплескам гнева. И не первый раз его удивляет то, что его сил не хватает против силы Пака. Секунда – и его руки свободны, ведь он не услышал ответа. Удар по лицу – не ново, стоит попытаться увернуться, и это злит его ещё больше. Чимин опрокидывает Чона на столешницу, ударяя спиной и затылком о её поверхность, и начинает душить. Пальцами вгрызается в шею, в кадык, душит всерьёз, своим стальным телом ограничивая сопротивление. — Это был ты. Ответь. Скажи мне, блять, правду! – он орёт в исказившееся от боли лицо под собой. – Скажи мне правду. Скажи мне правду. Скажи мне правду, Чонгук, – повторял без устали, и руки его то слабли, то хватали снова. Скажи. Скажи. Скажи. Скажи. Скажи. Казалось, сердце Чонгука сейчас разорвётся, лёгкие сгорят, шея треснет, а чужая злость, свалившаяся на него лавиной, избавится от останков. Скажи. Давай, скажи. Скажи ему всё. Чонгук одумывается, как под напряжением распахивает веки, встречаясь взглядом с чужими горячими, невидящими глазами. Он бьёт его. Бьёт Пака по лицу тыльной стороной ладони, вышибает из него и слова, и злобу, а из себя – последние силы. Хлёсткий удар отбился ото всех стен этого дома. Чимин выглядел как сбитый олень, по инерции вскочивший на ноги. Он отошёл по той же инерции на несколько метров, так и не осознав то, что произошло секунду назад. Чонгук смотрел на него, только на него, не издавал ни звука, хотя ему до ужаса хотелось упасть на пол и отдышаться. Накрыл рукой шею – она кипела. Так рано или поздно случается. Вот так – когда внутри перемыкает, дёргается, и ты понимаешь – с тебя хватит. Хватит. Больше нельзя. Если не сейчас – продолжишь топтаться. На месте, по кругу как бешеная собака, сотрёшь подошву, будешь стареть, а с места не сдвинешься. До этого момента можно долго зреть, но потом случается всё так быстро, что можно потеряться. Можно ещё года жить по рефлексам, изматывая себя, пока не осознаёшь, что тебе то уже, в самом деле, нужно иначе. Тебе в другую сторону. Чонгук долго зрел, а сейчас понимает сразу почти всё. Почти. Что-то ещё, всё-таки, ускользает от него, остаётся на уровне «инстинкта». Вероятно, нечто подобное заставило объявиться и Тэхёна. Человек – это часть жизни вокруг него. А жизнь всегда, неизменно движется вперёд, она меняется, никого не спрашивая, так она устроена, течёт в своей неизменной переменчивости. Так и нас, людей, тянет вслед. Не каждый этому поддаётся, да, разумеется, ведь все мы разные. Но все мы по-прежнему часть. — Что бы ты ни сказал, я не имею к этому отношения, – тихий и хриплый, зато ровный ответ. Пак держался за противоположный край стола, его лицо в месте удара от белого быстро набирало красноту. Вот только он лицо не тронул, как будто и не почувствовал. Здесь, кажется, Чонгука должно было ждать только одно – ёбаная смерть. Неважно, в какой форме, но это должно было вывести Чимина из себя окончательно, вот только… Он вскинул взгляд на Чона. А потом подошёл. Жалобно так подошёл, протянув руку, обвив дрогнувшее в напряжении тело и глазами – влажными? – в душу заползая, ища оправдания. Прося прощения. — Конечно. Прости меня, Чонгук, прости меня, слышишь? Я не хотел… не хотел. Этот лепет сродни безумству. Почему он льётся так искривлённо, так неестественно? Эти слова будто не на своём месте, невозможно понять, как воспринимать их правильно. Прости меня. Прости меня. Прости меня. А потом сто поцелуев ложатся на лицо, на шею, на плечи, в каком-то полном, кромешном забытьи. Нет, здесь чувствами и не пахнет. По крайней мере, ничего не чувствует Чонгук. Чимина бросает из одного бесконтрольного состояния в другое. Если бы он не переключился, то убил бы Чона, вот, в чём вся соль. Он убил бы его, сам не понимая, что делает. Люди, которые крепче всего держат себя в узде, в конце концов ярче прочих слетают с катушек. Потом Чимин говорил, торопливо неразборчиво, как колыбельную заученную пел о том, что Хосок мёртв. Что мёртв будет и Тэхён. А Юнги – следующий. Скоро никого не останется. Не стоило верить человеку, который понятия не имел, где находится и что говорит. Но у Чонгука сжималось сердце.

***

Время потекло слишком быстро, не успеваешь и опомниться. Юнги ломал пальцы у койки Чон Хосока и считал часы, сбиваясь через каждый один. Шёл уже третий день. Всего лишь день. Лицо Хосока бледное, едва ли не безжизненное, признаться честно, крови он потерял целое море. Черты заострились, упали, впервые Тэхён столкнулся с такой картиной, когда навещал в больнице маму в последний год её жизни. От этого смотреть на своего друга было ещё сложнее, но он заметил, что Мин то не смотрит на него вовсе. До странного тихо. — Почему ты позволяешь ему приближаться? Намджун был ожидаемо холоден, полон гнетущей, сдерживаемой злобы с отсутствием какой-либо надежды на прощение. Ещё раз, прямо – он Юнги ненавидел. Имел на то полное право. Они стояли с Тэхёном у торцевого окна в коридоре и снова больница напоминала о лете. Лето ведь вот-вот уже, скоро. Что тогда? — Пускай, – не хочет Тэхён ничего объяснять, спорить, доказывать. На лице Намджуна от такого ответа заиграли желваки, но продолжать он тему не стал. — Что теперь? — Спрашиваешь меня? Всё движется по какому-то адскому сценарию, не находишь? Глупый вопрос. Они оба понимают, что Намджуну нечего на это ответить, потому что по сценарию тут всё идёт только для Тэхёна. Скоро он всё исправит. Осталось немного. Однако, вместо молчания Намджун говорит ему то, что Тэхён будет невольно вспоминать ещё долгие годы вперёд. Он говорит это самозабвенно, не обращаясь ни к кому, не распространяясь. «Может, это шанс, чтобы сделать выводы?» — Я думал об этом. — Шанс, Тэхён. Но не последний. Ты будешь возвращаться каждый раз, пока не сделаешь выводы. Всё, что тебе нужно, это уговорить себя сделать ещё круг. Слова прочно застряли в голове, хотя у Тэхёна не выдалось и минуты, чтобы обдумать. — Джентльмены. Юнги по-прежнему выглядел не как Мин Юнги, оставаясь неформально другим человеком, хотя его с потрохами выдавала его пышная шевелюра Артемона. На Намджуна он не смотрел – тот был ему не интересен ровно так же, как и большинство людей в этом мире. Особенно в данный момент жизни. — Нужно смотаться кой куда. Мне и Тэхёну, – весьма выразительно, но не более, чем следующее. – Сторожевого пса можешь тут где пристегнуть. Он всласть любил отыгрываться на людях, особенно когда был не в себе, ну, характер. Вот только Ким Намджун реагировал на него абсолютно так же, высказывая свою злость только в его отсутствие. В профиль стоя к Мину, обратился к Тэхёну: — Позвони мне, если коротышка снова создаст проблем. Жаль, что нельзя было просто рассказать Намджуну обо всём, без утайки. Например, о том же, что следующие проблемы будет создавать уже сам Тэхён. Что ж, время не то. Ни слова о том, куда они едут. Дома у Юнги больше не было, пришлось его покинуть, пока на след не вышла полиция. Очевидно, его адрес давно сдали. Это он рассказал по дороге, но шибко расстроенным не выглядел, всё болтал и болтал на непонятном языке, упоминая какого-то дворецкого, которого он вовремя уволил, и прочее, прочее. В его монологе проскользнуло и то, что всегда было важно, но на почве происходящего отошло на второй план. Коллекция картин. Юнги сказал, что успел вывезти основную часть, он не мог их бросить. Бросил всё остальное, свои работы, свою одежду, вещи, подобранные со вкусом и трудом, мебель, оставил всё и сказал «горело бы оно синим пламенем». Но картины вывез, и душа его была спокойна. — Они в надёжном месте. И мы едем туда. Местом оказалась квартира. Хочешь спрятать лист – положи его в лесу. Обычная квартира посреди города, на манер той, в которой они останавливались. Теперь казалось, что у Мина их сотни по всему городу, и никогда не знаешь, в какой окажется спрятан его клад. Помещение под самой крышей, с наглухо закупоренным окном и голыми балками вместо потолка, зато здесь было очень сухо. Они стояли, как сиротки, совсем немного, несколько, вдоль стены, не припадая друг к другу, надёжно укутанные, но уже под слоем пыли. Ужасное зрелище. Тэхён, глядя на эти свёртки, побоялся бы и предположить, что внутри находятся бесценные полотна. — Это временно, – Юнги сказал это, потому что ему тоже было не по себе. Это пристанище не годилось для хранения таких сокровищ, и он чувствовал себя варваром, а Тэхён чувствовал это вместе с ним. — Они все здесь? – Тэхён говорил вполголоса и смотрел на Мина, фигура которого точно вписалась в тусклое пятно света, а вокруг струилась пыль. Юнги присел рядом с картинами и теперь был от них не отличим. — Не все. Это не все. Но мы приехали сюда за одной конкретной. За одной конкретной. Внутренности у Тэхёна дёрнулись, он всё чувствовал, клянётся, чувствовал в этот самый момент, хотя Юнги молчал. Даже не вообразить, сколько в этой безжизненной, тесной, одинокой, оставленной всем живым комнате хранилось света. Тэхён должен был заметить, ещё когда они поднимались сюда. Не спрашивайте, это не объяснить. Сейчас он видит. Маленькая, неброского размера дощечка, подтупившиеся углы, молчаливая тоска, а может, даже угроза, угроза от обиды, и только. Юнги бережно развернул ткань, которая её скрывала, несправедливо скрывала от мира, и комнату окинула ещё одна, третья пара глаз. Светлые, стеклянные от слёз, детские, смиренные и ненавидящие, они отражали в себе пламя. Настолько ярко это было, безукоризненно и всецело явно, что сомнений не было – комнату охватил огонь. Мстительный и пылкий. Но нет, к счастью, это лишь наваждение, и одного его хватало, чтобы на шаг отбросить Тэхёна назад, подальше от рыжих волос и детского лица. — Это не реплика, – безошибочно. Молчание Юнги лишь это подтверждало. Перед ними стоял «Плачущий мальчик», сгинувшее порождение Джованни Браголина. Его не нужно было представлять. Можно не стараться проникнуться копией, если никогда не видел оригинала. Такие картины существуют лишь в первозданном виде, в единственном экземпляре, такое невозможно повторить. Ни на треть, ни на долю. Только увидев настоящее искусство вживую, ты можешь с уверенностью говорить, что знаком с ним. Но в этот раз картина – не просто искусство. Она реальна, она больше не сон, не легенда, всё взаправду, как и страх не то, что её коснуться, но подойти. Это живое полотно было свидетелем того, что произошло с Чонгуком. Она была там. Настоящая. Она, словно ещё один потерпевший, всё то же самое пережила. — Как? Когда? – вопросы вылились сами, скатившись эхом на пол. Стоило ожидать, многое Юнги утаит. Однако, не выглядело, чтобы он подбирал правильные слова. — Случилось перехватить в Испании, когда она ходила по рукам. Может быть, год назад, может быть, меньше. Я хотел вернуть её тебе. Вернуть её владельцу. Наткнуться на эту картину вот так – ужасающая случайность. Юнги видел не раз, как происходило подобное, ему просто повезло. Ни он, ни Тэхён не верили в судьбу. Почему? Потому что случай гораздо сильнее предопределённости. Случаю подчиняется и жизнь. И выбор смерти – всегда случайность, никому не известно, куда укажет её перст, даже ей самой. Да, картина не принадлежит ему, и Мин на несколько шагов её покинул, позволяя Тэхёну подойти. Ким коснулся уголка дощечки, несмело очертил пальцами линию вниз, не смея тронуть место, где лежала вековая краска. Его жесты были преисполнены бережности почти материнской, заворожённой, весь он отдался под власть маленькой картины. Юнги будто всю жизнь ждал только этого одного момента – увидеть воссоединение. — Ты помнишь легенду, Юнги? – потому что Тэхён помнил её наизусть. От начала до конца. Историю о мальчике и его отце, которых, по одной из версий, погубило пламя. Историю о жестокости. Историю о… Тэхён ведь даже никогда не помышлял, что эта картина может быть связана с Чонгуком. Почему Чон запомнил именно её из всех тех, что были с ним в одном здании? Вероятно, он тоже помнил легенду. И, что бы там ни произошло, он прочно связался с этим полотном. Может, это просто детская травма, а может, что-то глубже. Во всяком случае, Тэхён больше не смог бы спокойно хранить у себя эту картину, теперь это стало неправильным. Из-за него она попала в плохие руки, из-за него ещё несколько лет скиталась по миру, потерявшая покой и, господи, он говорит о ней как о человеке, но иначе не может. — Она твоя. — Нет, Юнги, я верну её людям. — Что? Нет, обожди, – Юнги надеялся рассмотреть в глазах Тэхёна благоразумие и, к ужасу, оно там и было. А потом Тэхён его обнял. Неожиданно, столь же аккуратно, но в этом не было никакой неуверенности или неловкости. Он его благодарил. Юнги бы никогда не нашёл, что сказать на это, поэтому просто позволил и закрыл глаза. Пожалуй, теперь его вина в какой-то мере может считаться искупленной? — У меня есть документы. Ты можешь не стесняться, всё устрою так, что на тебя и не посмотрят. Не отдавай её, – с надеждой он встряхнул Кима за плечи. — Прости, Юнги. Я не разделяю твоих взглядов. Вся моя коллекция до сих пор остаётся открыта для людей, была всегда, и я не собираюсь этого менять. Я не посмею её прятать. — На неё вечность будут точить зуб, Тэ. — Ты прав. Поэтому я отдам её музею. Ты поможешь мне это сделать? Юнги не мог поверить своим ушам. Отказаться от обладания такого сокровища, да перед ним стоит безумец. Разве можно доверить людям то, чего они никогда в ней не смогут рассмотреть? — Многие чувствуют то же, что и мы с тобой. Поверь, таких людей много. Да он читает мысли. Юнги остаётся лишь смиренно закрыть глаза. Может, в чём-то Тэхён и прав, но они оба видели разные стороны одной и той же монеты. Тэхёна всегда окружали люди неравнодушные. — Как скажешь. Музей так музей. Но её быстро перехватит Италия, как своё национальное достояние. Пусть будет так. По взгляду Тэхёна всё ясно и без слов. Он хочет вернуть картину домой. — Что ты будешь делать с остальными полотнами? Однако, на сей раз Юнги промолчал. Убрал с лица волосы, окинул взглядом безликие ценности, и в его голове крик стоял такой, что становилось невыносимо. Кажется, он их слышал. — Их время ещё не пришло.

***

Когда счёт времени потерян, для тебя не имеет значения и то, насколько велик промежуток между «сейчас», «давно» и «недавно». Чонгук не сможет ответить точно, с каких пор ему стало мало обычных бумажных листов, и он начал исписывать, изрисовывать салфетки и газеты, края журналов, а иногда и журналы полностью, как умалишённый, зависимый или уже безнадёжный. Причину искать этому бесполезно, он и не заморачивался, ему просто необходимо было жить в чём-то, помимо как жить в себе. В этом доме он один. Никого, кроме запертых дверей и церберов за домом. Никого. Даже домработницы. Чонгук не помнит, когда в последний раз видел Чимина таким, каким его помнит. Теперь он не менял своего состояния, чувство опасности появлялось даже при приближении. Он возвращался, желая не иначе как удостовериться, что Чон на своём месте. Возможно, прошло пару дней, а может, и десяток, но плавать в этом болоте, в безвременье, становилось невыносимо. Телефон остался единственной вещью в распоряжении Чонгука, на нём ни даты, ни времени выставлено не было, но заряд пока держался. Надолго его не хватит. В журнале, рядом с рекламой газированных напитков, проявлялось лицо Тэхёна. Может, сотое или тысячное – с потрясающей лёгкостью и точностью руки выводили его черты даже в самых коротких зарисовках, состоящих из двух линий. Бояться уже нечего. Чонгук всю жизнь избегал этих встреч, больше всего в них нуждаясь. Новое сообщение. Только оно выдирает Чонгука на поверхность. «Когда ответишь на сообщение, я позвоню.» Всё бросив, он уходит в ванну и там, открыв воду в привычной параноидальной среде, даёт ответ и получает моментальный входящий вызов. — Чонгук? Этот голос. — Скажи что-нибудь. — Тэхён, – всё, на что его хватает, это с выдохом произнести имя. — Юнги хотел поговорить с тобой, но я забрал у него телефон. Прости, что так… — Ты в порядке? – Чонгук опирается о раковину и прижимается к телефону щекой, будто может стать ближе. — Я не в порядке, Чонгук, – читать как «не в порядке без тебя». – Но скоро всё закончится. Чонгуку не нравились эти слова. То же говорил и Чимин. И если так говорят все, значит, скоро действительно всё закончится, вот только, для кого? — Тэхён… Только не говори, что и ты ввязался в этот круговорот. — Поверь, от меня здесь пользы мало, – было слышно его улыбку, но совсем не весёлую. – Поэтому мне ничего не угрожает. Не беспокойся за меня, хорошо? — Я знаю, что произошло недавно, Тэхён, – Чонгук повысил тон, вбивая в Кима гвозди, и тот на несколько секунд замолчал. Потому что, если он пострадает снова и уже необратимо, к кому Чонгуку возвращаться? Останется ли в возвращении какой-то смысл? — Я впервые слышу тебя таким злым. — Я думал тогда, что ты мёртв. И это, блять, правда. До самого момента, пока Юнги не написал о том, что «всё в порядке», Чонгук был готов волосы на себе рвать. А всё это пришлось проглотить, пока перед ним был Чимин, и вот, страх снова лез наружу. — Чонгук, я больше тебя не оставлю, – сказал Ким гораздо тише, но в этом шёпоте было гораздо больше уверенности, чем когда-либо. – Знаю, что поводов верить мне у тебя мало, но… — Я верю тебе. Вот так, без оговорок и нюансов, уточнений и исключений. Чонгук себе крупно напиздит, если скажет обратное. — Простите, ненаглядные, но у нас нет времени, – это трубку перехватил Юнги. Тэхён ведь услышал последние слова Чонгука? — Чонгук, у меня последняя к тебе просьба. — Юнги, тихо. Чонгук приглушил кран и прислушался. К воротам подъезжала машина Чимина. У них было пару минут. — Говори быстро, он вернулся домой. — Слушай внимательно. Слушать внимательно и стараться не вникать в то, что ты делаешь, Чонгук. Включишь голову – пропал. Он успевает уйти в гостиную прежде, чем туда чеканит Пак. Он снова был изрядно пьян, но держал осанку, лишь волосы на его лбу лежали небрежно. — Иди сюда. Что ты здесь делаешь? — Что ты хочешь от меня услышать? – вопрос Чимина не менялся изо дня в день. «Что ты делаешь?». Будто ожидал услышать отчёт за прошедший день. — Что ты скучал по мне? – раздражённый возглас. Пак даже дверь не закрыл, будто чуял, что надо спешить. И сейчас в странном смятении смотрел на Чона, подозревая его в каждом вдохе. – Неважно. Мы уезжаем. — Чимин, постой. Мне нужно сказать тебе кое-что. Чонгук стоял перед ним с телефоном в руках, на экране которого высвечивалось сообщение. От Юнги. Взгляд Пака темнеет. На мгновение кажется, что в этот момент слетают его последние тормоза, но телефон он из рук Чона не выхватывает, а берёт медленно, как заевшую гранату без чеки. Вчитывается. Сегодня я приеду за тобой. Жди ровно после полудня. И адрес. Адрес того же места, куда хотел увести Чонгука Чимин – один из складов в центре Сеула.