Об этом
23 сентября 2024 г., 21:21
Юджи хороший, весёлый, добрый парень. Он похож на щенка, что в стыде прижал бы уши к голове, лаял громко-громко и вилял бы хвостом быстро-быстро при виде людей, которые его восхищают.
И хоть они знакомы недолго, его большая улыбка и наивность, которая, вероятно, не имеется даже у десятилетних детей — заставляет Мегуми надеется на то, что сделал правильный выбор, попросив одолжение впервую очередь у Сатору — во вторую Годжо-сэнсэй услышал просьбу и подмигнув, пообещав выполнить.
Шанс один на миллион.
Это огромные цифры которые не должны были отобразится опасениями старейшин на Юджи, но, размышляя в первую ночь их знакомства о правильности желания защищать его — Мегуми надеется на то, что его желание спасти кого-то не приведет к ужасной катастрофе в виде трупов и рек крови, с сидящим Сукуной на пьедестале, первым номером из сильнейших занимая место под солнцем; вот он, победитель мира сего. С надменным взглядом и с черепом в его руках одного из смелого идиота — пойти против Сукуны — смерть. С хитрым прищуром и с оскалом на губах — смерть. С реками крови, что пропитало его кимоно — смерть. Смерть — и ничего более.
Во снах Мегуми ощущает за спиной как он с хищной улыбкой облизывает свои губы, заставляя Мегуми сжиматься внутри, а с наружи — только сильнее напрягать плечи и сжимать губы в тонкую полоску. Встать в храбрую стойку выставляя кулаки в перед и только надеяться на чудо, ведь с Сукуной ничего не выживает без удачи.
— Сукуна, — и не смотря на то, что он не знает, кто там стоит за спиной с азартом в глазах, с запахом крови на теле, с когтями на руках Мегуми знает — это он. Без вариантов которых можно перечислять бесконечно.
Паутину плетет паук, а паук этот хищный; скалится, смеётся, вертит шеей в попытке размяться, хрустит пальцами, восседает на троне. Одна неудачная попытка — и его разрубит по полам; его голова будет служить ему шарам для боулинга, а то находится постоянно в одном и том же месте слишком скучно — так и с ума сойти можно. Возможно, уже, ведь Сукуна только встаёт со своего трона и ничего не делает; молчит, даже не пытаясь завести разговор, да и смотрит только — каким-то другим взглядом. Грубо говоря, там есть все в общем-то что и до; насмешка, пренебрежение, превосходство, но — но! — Мегуми не покидает чувство чего-то темного, совсем выходящего за рамки любых отношениях.
— Сегодня не умрёшь, — наконец подаёт признаки жизни Сукуна, раскатывая последнее слово на языке, будто конфету. Тягуче, медленно, бархатно, — если, конечно, сам не посдтавишься под нож.
Мегуми встаёт с колен, ощущая, как они же и дрожат. Сомкнуть губы, сжать кулаки — он повторяет про себя это как мантру, пока все ещё дышит. Не показать бы страх, ибо Сукуна как собака — его чует.
Сукуна эгоистичен, заносчивый, самовлюблённый — и всё, что положено прилагаться к антагонистам в сказках, где всех обязательно ждёт счастливый финал; только вот Мегуми не может представить себя в виде главного героя который победил бы зло в конце, гордо и твердо протыкая мечом сердце злодея под аплодисменты жалкого народа, который радовался бы свержению покровителя-тирана. Черные полоски на хорошо сложенном теле — пугают, надменная улыбка и прищуренные глаза в виде острого лезвия ножа — заставляет кровь кипеть, а страх скапливаться в районе солнечного сплетения, не давая вздохнуть и выдохнуть.
— Я король проклятий, — хохочет он, всматриваясь своими внимательными глазами в душу Мегуми, цепляясь своими длинными когтями в сознание Мегуми, врезаясь своими точными ударами в память Мегуми.
Но это сон. Неправда, нереальность, а просто больная фантазия больного мозга.
Мегуми открывает глаза слишком широко и чуть пытается отдышаться, потому что колени все ещё дрожат, потому что ладони все ещё потеют, потому что больная фантазия больного мозга была слишком реальна и он правда подумал в тот момент, когда жалко стоял перед богом — что умрет, как и положено всем шаманам; в одиночестве.
А после переворачивается на бок и хмурится, когда в мыслях появляется эхо. Хмурится до ложбинки между бровей когда тишину разрезает звук вибрации телефона и потянувшись за ним, переворачивая все на тумбочке, что попадается под руку, он, наконец, включает экран и жмурится сразу от яркости.
— "Спокойной ночи" — и смайлик сердечка рядом. У Сатору его смешная фотка на аватарке, и Мегуми откидывает телефон снова на тумбочку, отворачиваясь.
А в голове снова: " Я Король проклятьев".
Фраза, сказанная с лёгкостью бок о бок трётся с такой же надменной, напыщенной, но давно уже знакомой для Мегуми:
— Я сильнейший, — хихикает он, всматриваясь своими красивыми глазами в душу Мегуми, цепляясь своими длинными пальцами в сознание Мегуми, врезаясь своими точными словами в память Мегуми.
Это не сон, но и не реальность; всего лишь прошлое, что он прожил на яву.
Он не может заснуть, переворачиваясь с бок на бок; а перед глазами Сукуна.
Проблема в том, что Сатору такой же как и злодеи в рассказах, только выступая на противоположной стороне одной монеты; грубо говоря, противостояние всего себя из-за воспитания с самого детства и своих убеждений в прошлом — работает лучше, чем можно было подумать.
Когда умирает на его глазах Юджи — он плачег; не воет волком, не захлёбывается слезами, шмыгая носом и не заикается, когда что-то пытается говорить. Просто плачет, ощущая, как в глазах начинает все расплываться, а по щеке, контрастируя с прохладными каплями дождя, скатывается теплая, и соленая влага. Хоть и эту минутную слабость смывает дождь, но ощущение собственной никчёмности начинает его душить сильнее при виде Нобары, что срывается на жалкие писки перед ним. Кугисаки поджимает губы, молчит долго и не смотрит в глаза. Она раздавлена морально и побита физически и просьба уйти, что была произнесена тихим-тихим выдохом, заставляет его вернутся в реальность, где есть он — и нет никаких героев с железным мечом.
Он уходит, не сказав больше ни слова. Только последний раз бросает на нее взгляд перед тем как закрыть дверь, и думает: его беспокоит больше то, что Итадори умер, или то, что он оказался слишком слаб, что б того спасти.
Той же ночью, лежа на кровати и вспоминая черные, острые линии, присущие только «Королю проклятий», в ужасе осознает:
Что было бы, если бы «Я сильнейший» был бы злодеем?
В книгах обычно рассказывают о том, как добрый и жизнерадостный человек постепенно из-за внешних факторов превращался в жёсткую убийцу, незнающего слово "нет". На оправдание их поступков можно поставить все трудные ситуации в их жизни; ужасное детство и многое-многое другое, и если бы Сатору, ещё тогда, когда ему было пять — сломался бы в детстве и вырастал бы с мыслями о мести по отношению к своему отцу — стал бы убивать всех на своем пути? А если бы Сатору, ещё тогда, когда ему было семнадцать — пошел бы в след за своим лучшим другом оставив позади все надежды общества шаманов, что были наложены на его плечи — разнёс бы к чертям человечество?
Он, вообще, способен на это?
За сколько бы смог взорвать Японию? А материк? Планету?
«Какая пустая трата таланта»
И снова в кошмаре эти уродливые, черные полосы по телу Юджи, что улыбается перед смертью так же, как и при жизни.
Сёко просит не говорить Сатору о том, откуда узнал Мегуми о своем отце и правду о том уродливом, единственном шраме на бледной-бледной коже. Его почти невозможно рассмотреть мельком или в плохом освещение, но у него было достаточно моментов любоваться полуголым Годжо и думать о своем.
Он старается как можно быстрее уйти с кухни в их квартире, что принадлежала Мегуми и Цумики, их счастливые деньки в далёком прошлом, и теперь, заходя в холодную, пыльную квартиру — он старается скрыться от назойливой Нобары с Маки на пару. И, если быть честным и от кого-то по имени «Сатору» которого он избегал сильнее чем двоих девушек. Это не так-то легко, когда этот «Сатору» является и твоим опекуном и учителем заодно.
Поэтому по приходу в холодное, одинокое место он видит на диване его.
— Все ещё винишь себя? — спрашивает Годжо, после того как не смог выбить из Мегуми и слово, — по секрету скажу, Нобара хочет что б ты знал — вины твоей тут нет.
Мегуми знает, что с приходом большой силы — приходит большая ответственность.
Годжо, хоть и строит из себя дурочка с профессией клоуна — не из тех, кто силу на ветер кидает мои попросту тратит. За его вечными улыбками скрывается нечто большее, чем просто приятные эмоции при виде своих учеников, свежих моти во рту или разглядывая старые, совместные фотки из его студенчества.
Есть у Мегуми принцип: не спрашивать, когда знает — не ответят. Потому что Сатору никогда не отвечает, лишь показывает большой палец вверх и переводит тему — чаще всего на самого Фушигуро.
— Тебя там не было, — рявкает Фушигуро сбрасывая с плеча наглую руку, — а если бы был бы, тоже винил бы себя.
Мегуми знает, что Сатору олицетворение фраз: «Был бы я там — не допустил бы такого» или: «Был бы я там — вас не было бы на этой миссии ».
Вот, что значит — «Я сильнейший», которое граничило с бывшим «Я Король проклятьев».
Ему все ещё снится в кошмарах чёрные, острые линии.
— Не винил, — Сатору притягивает юношу к себе обратно за запястье, прижимается всем телом к нему. Отключение бесконечности, тонкие, серые спортивные штаны и облегающая футболка даёт почувствовать тепло ладоней на своей талии и живое дыхание в его спину, твердые мышцы груди и запах приятного одеколона. Его макушка падает на плечо Мегуми в беспомощном жесте, — я был в похожей ситуации. Тогда я себя не винил.
— Это во второй раз, — Фушигуро пинает его локтем в бок, но, конечно, как горохом об стену. Знал же, черт возьми, что сразу должен был уйти только увидя Сатору. Они в последнее время совсем не говорят , — когда он ушел впервые, ты задыхался от своей беспомощности.
Сёко это даже не рассказывала, она хороший друг для того — что б унести все рассказанные ей секреты с собой в могилу, но плохой, что б вмешиваться в неизбежное.
Но это очевидно. Слишком легко что б это понять.
Годжо вжимается сильнее в тело Мегуми, и целуя открытые ключицы — шепчет:
— Задыхался, — признается, — но не винил себя.
— А кого? — шумный вдох, —моего отца?
Сухие поцелуи прекращаются и виснет больная тишина.
Только стук чужого сердца ощущаемое спиной — заставляет Мегуми хоть дать шанс остаться, но он такой же, как и один на миллион.
Он дёргается сильнее чем в прошлые разы и сбрасывает руки со своей талии, которые и не сопротивлялись — убегает.
Сатору похож на расстроенного и провинившегося щенка.
— Не думай, что я — он.
— Надо же, ха-ха, — Годжо брезгливо морщится, разводя руки в стороны. Красиво его пушистые, белые ресницы подчеркивают ясные глаза, — планировал, рассказать про это перед смертью. Ну, там знаешь, записку оставить, все дела...
И он продолжает говорить, даже когда Мегуми разворачивается снова и уходит. Даже когда запирается в комнате и снимает с себя толстовку. Наверное, продолжает говорить даже когда Фушигуро забирается под одеяло и сворачивается калачиком.
Проскакивает мысль, что он не должен стаскивать свое сердце в попытке успокоится. И про то, что шум в ушах — ненормально, и про то, что он слишком жалкий; про то, что слишком слабый, про то, что чувственный и про Юджи. Мысль про него — болью отдаётся в груди, не такой, как все до — а резкой, будто ножом долго-долго ковыряя сердце.
А потом вздыхает сильнее и успокаивается. И ещё — вдох-выдох, вдох-выдох.
Меланхолия и философия Мегуми не нужна, он не оптимист и не пессимист; встречаясь с жёсткой реальностью в виде бедной-бледной Цумики, красными знаками на ее лбу и сухую-холодную кожу, он, невольно спрашивает себя:
«Что было бы?»
И это странно, ведь изменить ничего нельзя, а вот думать — размышлять часами во время его отдыха от миссий, отдаляясь от Нобары и других — можно.
Однако он просыпается рано утром и понимает — ему не снится те уродливые черные полосы на чужом теле. Что он может заставить себя улыбнуться Нобаре и даже не дёргаться на попытки Сатору поговорить с ним.
И думает, когда чистит зубы перед зеркалом, что зацикливаться на смерти Итадори — дело пагубное в первую очередь для себя, ведь долг шамана и жизнь первокурсника продолжается и тратить время на сопли, жалкое и ужасное ощущение — не в его характере.
Годжо в холодных разговорах все время опрокидывал фразы: "Ты скоро об этом забудешь", "Боль пройдёт, утихнет". Мегуми согласен. Он согласился только перед собой и перед зеркалом, и самим собой, что в зеркале, то есть, если сформировать по нормальному его чувства и ощущения, если мысль даст себе поймать и обдумать, а не убежит, сменяясь на другую, совершенно спонтанную, если выставить на пьедестал все его эмоции — Мегуми, наконец, — скажет, что он забывает. Боль утихает, приходит сон, кроваво-красный заменяется голубым-ясным.
Правда, на следующий день — когда Кугисаки сказала, что он снова отлично выглядит, подмигнув с озорной улыбкой, от чего Мегуми пробрало в дрожь — появляется Юджи.
Его, совсем немного, начинает подтошнивать.
С Нобарой на пару они не показывают облегчение в глазах. С быстрым стуком сердца — которое, как казалось, не могли услышать только глухие, они кривится и победно закатывают глаза. Ну, это Кугисаки, а Мегуми впивается в Сатору глазами, который улыбается так же слащаво, как и всегда.
Юджи, снова тот мальчик, что и месяц назад. Такой же искренний и доверчивый и объясняя правила обмена между школами — Мегуми украдкой все время поглядывает на него.
— Так что с тобой было? Ты хоть знал, как мы с Мегуми тут тебя уже похоронили! Эй, ты отдуваться за мои сопли и слезы будешь?! — шипела Нобара тряся Итадори за плечи. Его голова ходуном болталась из стороны в сторону, но, похоже, его все устраивает. Даже и пальца не шевелит, что б остановить эту тираду и насильство над собственной персоной. А Набора, раскрасневшаяся от злости только сильнее вбивается пальцами плечи; Мегуми замечает, что костяшки у нее побелели, — и молчишь как партизан! Что, людей обманывать нравится?!
Она, наконец, его отпускает и даёт подзатыльник. Не сильный, ради профилактики, но тем не менее, губы у нее подрагивают.
— Ай! Больно вообще-то... — отвечает Юджи, потирая место удара, — да я сам не знаю, честно! Просто проснулся в морге весь голый, а там мне потом сказали, что у меня сердце вообще-то было вырвано. А потом Годжо-сэнсэй меня запер и сказал ждать. Ну я и ждал, Господи! Это было так скучно!... Хотя меня потом учитель под бок и мы сражались против проклятье, прикол! Там ещё он такой: " Подходи, не бойся" — а у него же барьер и то проклятье офигело! Видели бы его лицо! Ай, та за что!...
— За всё хорошее, — бурчит Нобара, вручая могильную рамку в руки, не понятно откуда ее достав, — на, — и отмахивается, поправляя волосы. Ее глаза блестят.
— Я рад, что ты жив, Юджи, — подаёт голос Мегуми и в ответ ему кивают с лучезарной улыбок.
Итадори показывает палец вверх и у Фушигуро тепло разливается по груди в ненормальной реакции своей.
— Ну что, за дело? — переспрашивает Юджи, — покажем им!
Показывают ему. Бесчисленные синяки, раны, царапины на молочной коже и боль в мышцах. Показывают ему и Мегуми в приступе чего-то страшного, что тревогой заслоняет сердце и шумом в ушах — сжимает простынь ладонями до хруста костяшек и пальцы ног плотно упираются в пол. Показывают ему и бьётся одна настойчивая мысль в голове — он слишком слабый.
— Вы мне соврали, Годжо-сэнсэй, — говорит он, когда Сатору заходит проверить его после нападение на школу. Проклятье, мать его, и черная молния Юджи. Где-то там зарождается соперничество в груди, зависть, что отрубается на корню. Тем не менее он не дошел до пункта назначения; они столкнулись в коридоре, где побитый, взъерошенный Мегуми гневно застыл статуей перед ним. Пройти чуть дальше — и будет покинутая лечебная палата.
Это неприятно. Неприятно просыпаться от очередного кошмара с черными линиями на теле Юджи, от взгляда на вырванное сердце и от фразы: «Какая пустая трата таланта» — что звучит эхом в его голове, проклятьем на надежды Мегуми о правильности выбора, что решала жизнь одного мальчика всего пару месяцев назад.
Он редко обижается на других. Если только на себя. На свою беспомощность и негодность, безрассудство и снова на фразы, что сказал из-за горечи на языке.
В любых отношениях должна быть честность и довера, и, если он не требует от Годжо всей правды по отношению к истинной природы всех чувств своего опекуна, то он, наверное, заслуживает что б ему говорили правду которая касается в первую очередь его? Ведь Итадори — напрямую относится к Мегуми. Живая, радостная улыбка просит его не влезать, и он, на секунду задумавшись — слепо верит. И верил даже тогда, когда Сукуна вырвал сердце Итадори, то испытал вместе с ним чувство, будто ему тоже вырвали сердце. Пожалуй лицемерно о таком думать когда его сердце все ещё бьётся в грудной клетке, но пустота, что засасывало его сильнее и сильнее — так же влияла на него, как и отсутствия жизненно важного органа в груди.
— Я тебе соврал, — он кивает, даже не задумавшись о резкости этих слов. Просто слова, что слетели с языка в привычном понимании Годжо Сатору, ведь Годжо — это что-то сильнее, больше, чем всесильный; больше, чем красивый; больше, чем его прошлое и его будущее. Он сильнее холодных слов и громких ответов, — но это же ради твоего блага, Гуми! Бр-р-р, если бы те старики узнали бы, что Юджи жив раньше положенного; они же в первую очередь допрашивали меня, а потом тебя, естественно. Всех, вообще-то.
Мегуми это не как не задевает; его не беспокоит факт касаемо того, что Сатору соврал, нет — он врёт на каждом шагу, и всем, не только Мегуми, — его беспокоит факт касаемо того, о ком он соврал. Возможно ему стоит это сейчас сказать. Возможно, кошки должны прекратить скрипеть на душе, ведь Сатору объяснил — почему правду умолчал; решил скрыть, не посещать в свои дела и это объективно хорошо и Мегуми пора бы сглотнуть тот ком, что застрял в горле. Не может. Что-то давит.
— Ладно, — он чуть хрипло выговаривает, на перевес спокойно пожимая плечами, сдувая черную; как цвет перьев ворона или смоль, нефть, тень — что течёт в его крови — прядку волос со своих глаз. Они так и хотят залезть в глазное яблоко, что б чёрт-знает-что там сделать, — извините, Годжо-сэнсэй, — он разворачивается на триста шестьдесят градусов и идёт в противоположную сторону; к выходу, что выпустит его из одинокого, душного коридора прямо к свежему воздуху, — прости, Сатору, что потревожил.
— Мегуми, — его окликают, — ты не должен вставать, — и уже радостное, веселое, привычно брошенное, — Мегуми, вернись в кровать!
Позже, и взаправду лёжа в больничной палате, он думает о том, какого это — ощущать полное доверие Годжо Сатору на себе. Когда он говорит тебе про свои мысли, планы, чувства; надо ли это все ему, Фушигуро, или он ничего не сможет сказать для ответа? Что он будет делать с тем, если Сатору придет к нему в ночи когда он максимально разбитый? Из-за чего? Сатору может быть разбитым? Сломанным? Брошенным? Сможет ли он заплакать? Или задрожать от страха? А рассказать, в чем конкретно его страх проявляется?
Или ему это все не надо; или он уже давно научился справляться с трудностями, или это он, Мегуми, на фоне своих проблем приписывает их и Годжо, лишь бы потешать свое эго — даже у сильнейшего есть опасения.
А потом приходит Сатору, перерывая все его мысли, что тучей затмили сознание; вваливается в номер радостно присвиствая, запирает на щеколду дверь, снимает повязку с глаз и лёгким, быстрым движением руки отправляет её в карман темных брюк; улыбается назойливо и слишком приторно.
— О! Да ты уже как огурчик! — он подходит ближе, присаживается на карточки рядом с кроватью, кладет на нее руки и укладывает голову на свои руки, сложенную в полочку. Поднимает взгляд, проговаривая все так же слишком громко, — как на коне, да?
И Мегуми бурчливо тянется к своей царапине на щеке, ощущая, как она затянулась. Наверное да, завтра он уже будет бегать на стадионе под палящим солнцем.
— Вы что-то хотели, Годжо-сэнсэй?
Он как-то притупляет взгляд, неотрывно следя за лицом Мегуми. И в ту же секунду, когда могло показаться, что Сатору пришел другим, а не как обычно без проблемным человек — гладенько улыбается.
— Тебя, — он пожимает плечами, — предупредить! Я уезжаю далеко и надолго, эх, надеюсь ты не будешь за мной скучать слишком сильно, Гуми!
— Ага, удачи, — бурчит он и даже не дёргается, стоит только Сатору подскочить и потянутся к губам Мегуми.
И уже после, когда солнце неприятно нагревало макушку, а жалостливая Нобара растекаясь на лавочке, явно мечтая о холодном море или хотя бы о кондиционере и потный Итадори, присев на карточку рядом — спрашивает:
— А прикол если бы Годжо-сэнсэй и Сукуна были бы персонажи в боивиках всяких. Типо мортол комбат, ну? — Юджи мечтательно улыбается и лишь активнее двигает горло жёлтой футболки к себе от и себя пальцами, в попытке получить минимальное охлаждение, — а кто сильнее-то. Годжо-сэнсэй или Сукуна?
Нобара в хмуром жесте переводит на него взгляд и лишь тяжело вздыхает. Она делает ленивый взмах левой ладони, что б убрать свою чёлку с глаз и укладывает свою голову на плечо Мегуми, прикрывая веки. От нее приятно пахнет, чем-то цветочном, и в моменте запах напомнил духи Цумики.
— На счёт силы не знаю, но уверенна — Годжо был бы популярным красавчиком среди фанатов, — она хихикает, — хотя у Сукуна задница лучше.
У Юджи краснеют щеки. Фактически, задница-то его...
— У Годжо-сэнсэя и спроси, — перебивает Мегуми уже открывающиеся рот Юджи, который покрылся пунцовым цветом в области щек,— хотя, думаю, тут зависит от многих факторов.
— Насчёт чего? — не понимающе отзывается он.
— Насчёт силы, балда, — резко выкрикивает Кугисаки, пиная Юджи под бок. Он ойкает и смущённо улыбается, — ставлю сотку на Годжо-сэнсэя. А теперь пойдём-то купим мне освежающий напиток. А то я щас вас обоих по башке буду бить в надежде охлаждения.
Сатору заходит бесшумно. Подкрадывается сзади, приобнимая за талию пока Мегуми пытается его отпихнуть. Едва ли такую непробиваемую стенку можно сдвинуть с места, но лёгкий поцелуй на щеке заставляет кривиться и выворачиваться сильнее. Но в груди что-то отчаянно бьётся сильнее, и вот он уже тут — на кровате, что прогнулась под тяжестью двух тел; специфичный запах лекарств исходящий от Фушигуро, красные щеки, сбитое дыхание. Сатору наваливается всем телом и в невинном жесте прикусывает его нижнюю губу. После тянется руками под футболку, пальцами пересчитывая выступающие ребра; раздвигает ноги своим коленом, целуя ключицы Мегуми, шепча на ухо не связанный бред.
Годжо прижимается ближе и сильнее лижет шею, мягко покусывая ее, оттягивая кожу с улыбкой целует в плечо, прижимая бедро Мегуми к себе. Зарывается руками в черные волосы, чуть сжимая макушку, заставляя откинуть голову сильнее на белую пахнущую подушку самым дешёвым лавандовым стиральном порошком.
Мегуми выставляет ладонь в перед, упираясь ею в грудь мужчины, и отворачивается в сторону, в моменте, когда Годжо тянется снова поцеловать его. Прикрывает глаза, все ещё не убирая руку с груди мужчины.
Последнее, что слышит парень — разочаровыванный выдох, а потом ощущает как острый подбородок улёгся на него. И совсем скоро, неразрывная тишину, Годжо поворачивает голову так, что б ухом слышать беспокойный стук сердца Фушигуро. Он котом расслабляется, укрывая Мегуми покрывалом из себя.
— Кто-то сегодня совсем не в духе? — наконец спрашивает мужчина совсем тихим голосом. Будто и не хочет разрушать этот момент — когда за окном ночь и только сверчки на улице и звук спокойного, совсем родного дыхания в комнате.
Мегуми сразу не отвечает. Напрягается, губы кусает, шею вытягивает лишь бы не встречаться взглядами. А потом кладет свою руку на голову Сатору и чуть сжимает пряди волос, шепотом, почти не слышно — спрашивает:
— А ты выиграл бы, — и чуть тише, что б только Сатору смог услышать и никто больше; что б Луна не поняла, про что они говорят, что б бездомные кошки не сморщили свои глаза в призрение, что б... — Сукуну?
Годжо не отвечает пару секунд. Просто лежит, тоже прикрыв глаза. А потом сильнее обнимает его за рёбра и тяжело вздыхает.
— Из-за чего вопрос?
— Просто захотелось спросить. Нельзя?
— Можно, — и лёгкий смешок, — конечно можно, Мегуми. Тебе все можно.
Фушигуро пинает его коленкой в бок. Не получается, потому что двигать телом под тяжестью вообще-то сложно.
— Хм. На самом деле Юджи я почти сразу ответил, что было бы сложно, но, думаю, справился бы, — а потом наигранное грустное, — эх, жалко что с шрамами остался бы после битвы. Но как там говорится? Шрамы — украшают мужчину?
Они снова затихают. У обоих в мозгу что-то тяжело шевелится, винтиками работая; стоит одной из шестерёнок забуксовать — пиши пропало.
— А что, если, — его серьезные, черные глаза вбиваются в поджатые губы другого человека, — ты не победишь?
Сатору поднимается с тела. Почти не дышит, нависая над юношей. Тянется рукой к его щеке, совсем несмело мазнув по коже, оглаживает глаз.
У Мегуми порыв — прижимает ладонь к скуле Сатору и кладет на нее все свои пальцы, придерживая. Под рукой — теплая кожа, которая согревает сердце.
— Ты же знаешь меня, — произносит на выдохе, — я сильнейший.
Что-то колется в груди.
