Закрой рот и ешь!

Свет бил прямо в глаза. Андре недовольно замычал и, потянув на себя одеяло, перевернулся на бок, нашарил подушку, притянул к себе, утыкая в нее нос. От подушки пахло клевером и чуть-чуть — легким запахом клубники. Не открывая глаз, он вдохнул запах и улыбнулся, потершись об нее щекой. Ее любимое масло для вечерней укладки перьев. В груди разлилось тепло, приятное и умиротворяющее облачко, слегка покалывающее внутри согревающими искорками. С клюва сорвалось тихое курлыканье. Он позволил себе понежиться еще пару секунд и приподнялся, отпуская подушку. Разумеется, она уже встала. Ранняя пташка. Не открывая глаз, он принюхался. Еще один запах. От которого аж слюнки потекли. Свежесваренный кофе. Глаза распахнулись, блеснув аквамариновой синевой. Слева, на тумбочке, прямо под носом стояла маленькая фарфоровая чашка с золотым ободком, парящая живительным ароматом. Лучший способ разбудить без настойчивого воя будильника. Рядом, на тарелочке, на кружевной салфетке лежал воздушный круассан без начинки. Как раз, как он любил. Спустив ноги с кровати, он поднялся, потянулся, распушив перья. Хвост взметнулся вверх, раскрылся на секунду искрящимся немыслимо-яркими цветами веером и сложился. Андре потянулся за чашкой, отпил из нее ядреный эспрессо, от которого по телу моментально побежали мурашки, отставил чашку и подхватил с кресла свой синий бархатный халат. Полной грудью втянул свежий прохладный воздух, запахнулся в него и, присев на корточки, открыл нижний ящик тумбочки. Достал из него футляр, открыл, переложил содержимое в карман халата. Выпрямился и развернулся к балкону. Бархатные отсекающие свет шторы были отодвинуты, открывая чудесный вид на сад. Дверь открыта настежь. На балконе никого не было. На секунду сердце ухнуло, пропуская стук, накатила холодная волна паники, но затем ее тень мелькнула справа. Ее просто закрывал большой цветок в горшке, очередной подарок тестя. Высокая стройная фигура ощипала несколько сухих листьев, отбросила их прочь с балкона, прошлась, одной рукой оглаживая перила, а другой — поднеся к клюву такую же, как у него, фарфоровую чашечку. Он замер, впитывая в себя этот вид. То, как она двигалась, как она слегка потрясла распущенными перьями, отбрасывая их с лица, как свет на долю мгновения разбился в алмазах обручального кольца всеми невозможными цветами радуги. «Моя». Теплое, головокружительное ощущение, на секунду поднявшее перья на загривке, от которого в животе затанцевали бабочки. Он замер, боясь пошевелиться, спугнуть, выдать себя, чтобы это видение не исчезло. Рука скользнула в карман халата, сжимая подарок. Нет, не исчезла. Повернулась к нему спиной, подняла руку, приветственно помахала кому-то внизу. — Привет, мама! — раздалось из сада. — Привет, солнышко! Мы скоро спустимся! «Мы». Он едва слышно повторил это слово, покатал его на языке. Терпкое, вязкое, горьковато-сладкое. Встряхнулся, сгоняя ступор, и пошел к балкону. ========== Она стояла и рассеянно смотрела в сад. Чашка с кофе — невозможно-приторная смесь с молоком, почти белая, от одного вида которой заламывало клюв, — стояла на перилах. Он аккуратно поставил рядом свою, стукнув донышком о мрамор, и обоими руками обнял стройную женскую фигурку с царственной осанкой, беззаботно притягивая к себе. Подбородок пристроился на макушке. Она курлыкнула, расслабленно откинувшись назад, полностью доверяя и позволяя ему поддерживать себя. Доверяя… От этого ощущения мурашки пробежали по телу, глаза сощурились от удовольствия. — Тави, ну почему так рано? — он потерся подбородком о ее перья и попытался изобразить недовольство. Получилось так себе. Честно говоря, вообще не получилось. — Ворчун, — точно с такой же интонацией ответила она. — Вечно бурчишь и бурчишь. — Я старый, мне можно, — капризно ответил Андре, чуть отстраняясь и целуя непослушный хохолок из встрепанных перьев с парочкой светлых перьев. — Что, теперь жалеешь, что вырастил себе невесту? — Хихикнула женщина, слегка пиная острым локотком того под ребра. — Жалеешь, что не выбрала юного качка из кольца похоти? — вернул Андре, приобнимая сильнее. — Мммм…. — та сделала вид, будто задумчиво рассматривает это предложение. — Пожалуй, нет. И, пожалуй, буду весьма не против, если ты мне чуть позже докажешь, что я не ошиблась. — Можем прямо сейчас… — заговорщицки наклонился Андре ей к уху. Она отмахнулась, смеясь. Как фарфоровый колокольчик зазвенел. — Андре, прекрати. Вереск ждет. У него каникулы, он хочет позавтракать со своими папой и мамой. Он закатил глаза и выразительно простонал. Женщина захихикала. — Тави… ну почему твой отец выбрал такое цветочное имя для мальчика? Что, не было нормальных? — И не пытайся сделать вид, будто это из-за имени, а не из-за «позже». — Знаешь меня как облупленного. — Знаю. — Неожиданно серьезно кивнула она. — И поэтому никакой качок из кольца похоти мне не нужен, Альф. Сердце внезапно заломило. Острая жгучая искорка боли прошила тело, руки похолодели, в уголках поля зрения начал клубиться туман. На секунду показалось, что руки ничего не ощущают, что картинка размывается, распадаясь. Дыхание перехватило. «…дя Альф, очнись!» Снова холод. И боль, везде, во всем теле… Нет! Он напрягся, отгоняя жуткий морок. Секунда — и он развеялся. Она была здесь. Теплая, живая. Здесь. И все было хорошо. — У меня есть для тебя кое-что. — Он нехотя отпустил ее. Рука скользнула в карман, подцепила цепочку. Он вытянул руку вперед, прямо перед ними, и, второй рукой подхватив застежку, продемонстрировал колье. Лучи расходились от полукружья, искрящиеся мелкими алмазными снежинками, идеально подогнанные под плюмаж ее грудного оперенья. — С годовщиной, Тави. Та рассмеялась. — Какая годовщина, Андре? Еще полгода, минимум. — Годовщина тогда, когда я хочу. Почему она должна быть только раз в год? Он завел колье ей на грудь. Плечо неожиданно заломило. — Что такое? — повернулась женщина. — Так, просто… прихватило. — Он нервно улыбнулся. Снова в уголках поля зрения зарябило. Пальцы задрожали. Почему-то потянуло гарью. Он все же справился с застежкой, чуть отстранился. — С годовщиной, Тави, — повторил он, любуясь ей. Она улыбалась, и ее глаза ласково сияли малиновым цветом. Такая, слегка еще встрепанная со сна, в просторном малиновом халате, спадающем с одного плеча, уютная, домашняя. Родная. Лучше всех зорь ада. Прекрасней звездного неба. Куда дороже его никчемной глупой жизни. На этот раз боль была куда сильнее. Она сковала сердце, запустила пальцы в живот, накручивая на них внутренности, зарылась в мозг, сдавливая и пытаясь расколоть череп. Он попытался сделать вдох — но не смог. Женщина беспокойно смотрела на него. Обхватила руками его виски, заставляя чуть наклониться, прижалась холодным лбом к его лбу. — Ты весь горишь, — озабоченно проговорила она. И тут он его почувствовал. Жар. И снова пахнуло запахом гари. Желчь подкатила к горлу, и он резко сглотнул. — Я пойду позову… — Тави попыталась прянуть в сторону, но он аккуратно охватил двумя пальцами ее хрупкое запястье. — Не надо. Просто… я прилягу, и все пройдет. Ничего. Ничего страшного. Меня просто мутит. Мутит. Слово было очень подходящее. В ушах раздавался легкий свист, и снова в уголках зрения начало все расплываться. Туман будто постепенно разъедал картинку. Он сделал шаг назад, чувствуя, что теряет ориентацию. Тави выдернула из его слабой хватки руку, подхватила под локоть, куда-то повела. — Давай, ложись. — Она потянула его вниз. Он послушно сел, развернулся, откинулся назад. Почувствовал, как та подхватывает его ноги, помогая поднять их и устроить на кровати. Нежная. Заботливая. — Вечно командуешь… — пробормотал он. — Такая упрямая. Моя упрямая своенравная девочка… Она присела рядом. Ладонь снова дотронулась до его лба. Такая приятно прохладная. Начала поглаживать перья. Голова сама подалась вперед, прижимаясь к ладони, пытаясь продлить прикосновения. Кровать была жесткой, как каменный пол. И такая же холодная. Зрение расплывалось. Как будто его уносило назад, по влажному, скользкому, холодному тоннелю отсюда, из этого крошечного уголка рая, утаенного от всех, кроме них, в аду. Прикосновения прекратились. Он зачарованно смотрел, как двигается рука, но ничего не ощущал. Тебя нет. Сердце гулко ухнуло в груди, провалилось куда-то вниз. Зрачки расширились. Он поднял руку, пытаясь дотронуться до нее, провести тыльными кончиками пальцев по щеке. Тави подалась, отвечая на ласку, но пальцы не почувствовали ничего. Осознание было тишиной. Тишиной и пустотой. И холодом. Звенящим, привычным, искрившимся яркими звездами холодом. Он молча смотрел, как она что-то говорит, но уже ничего не слышал. Ее контуры начали размываться. — Нет. — Это слово звенело в его голове. Губы зашевелились. Он не знал, говорит ли он это вслух, или просто слишком громко думает. — Тебя нет. Я вспомнил. Тебя не существует. Тави озабоченно нахмурилась. Открыла рот. Он знал, что сейчас должен был услышать. Раздраженный клекот. Увидеть вздыбленные от возмущения перья. Будто сопротивляясь, память подкидывала картинки. Он холодно рассматривал их со стороны. Что-то, похожее на воспоминания. Годы, спрессованные в мгновенья. Ссоры. «Мелкая упрямая дрянь.» «Бессердечный идиот». Примирения. Слезы, расставания, встречи. Утра, вечера, ночи… Все то, что он делал… Чтобы снова все починить. Все уроки, что он выучил, чтобы научиться исправлять то, что постоянно сам же ломал. Чтобы они все же, несмотря ни на что, были вместе. Чтобы ее не потерять. То, чего не было. Никогда не было. Целая жизнь, которой нигде, ни в какой вселенной не существовало. — Все было здорово. Правда. — Тави наклонилась к нему. В ее глазах были слезы. Она что-то говорила ему. Похоже, даже пыталась его трясти. Он улетал от нее. Падал вглубь. И на этот раз не пытался прогнать туман. Задержаться. Удержать последние проблески тающей картинки. Умирающее сознание агонизировало, и, из последних клочков энергии, выдранных у исчезающего тела, все же пыталось поддержать утешающую последнюю иллюзию. Но разум сам разбивал его. Отгоняющий туман. Как всегда, предпочитающий кристально-чистую холодную ясность мороку желаний. — Но тебя нет. И никогда не было. Я тебя выдумал. Он все же поддался. На одну, последнюю секунду, сосредоточился и позволил себе увидеть ее лицо. — Прости. Мне очень жаль. И нырнул назад. В боль. В холод. В последние мгновения угасающей реальности. В которой он лежал на каменном полу, перед распавшимся в прах проклятым предметом. Где, если он повернет голову и посмотрит, в нескольких шагах от него лежал изувеченный, разорванный на части труп маленькой девочки. Разорванный им. Девочки, которая никогда теперь не вырастет. Не повзрослеет. Не превратится в статную женщину с королевской осанкой и ласковыми малиновыми глазами, любящую запах клубники, приторно-сладкий кофе, как ее мать, и книги, как ее отец. Которую он даже мельком не сможет хоть иногда видеть. Он умирал. Он уже столько раз умирал… похоже, на этот раз его тело это не пугало. Разум давно смирился со смертью, а тело, похоже, только сейчас. Что-то шуршало. Гремело. Он не слушал. Не вслушивался. Тело он почти уже не чувствовал. Оно расплывалось, теряя очертания. Он растворялся, капля белых чернил в океане слепящей черноты. На мгновение руку пронзила злобная боль, вернув ей очертания, но это почти сразу же прошло. Еще немного, совсем чуть-чуть, и впереди будет сладостное небытие… — АНДРЕ! — Остатки сознания среагировали на автомате. Примитивный животный разум, среагировав на давно заученный раздражитель, послушно вплеснул безумную дозу адреналина в кровь, заставив встрепенуться. Глаза открылись — и он увидел Вию. Заплаканную, злую, перемазанную, с клювом, испачканным кровью, восставшую из мертвых Вию. ======== Кровь жертвы раскатывалась мощными потоками энергии, переливаясь по энергетическим меридианам и поддерживая тело как экзоскелет. Голова была свежей, на душе было тихо и спокойно, будто ее обкололи новокаином. План действий из нескольких пунктов. * Отнести Вию в комнату, попросив умыться, привести себя в порядок и переодеться. * Вернуться в подвал и, открыв портал прямо в ближайший огненный поток, избавиться от смертных оболочек своих адептов. Туда же отправить гобелен. Ни сил чистить, ни желания еще хоть когда-то видеть его не было. * Самому переодеться. * Прибраться в подвале. * Дождаться звонка от сестры, и, сгрузив ей тихую Вию, тут же отправить машину к ее мужу, заплатив впятеро от нужной цены за срочность и напрочь игнорируя слабые попытки протестовать и воззвать к жалости. * И лишь потом, когда машина скроется из виду, подняться по ступеням, дойти до спальни, раздеться и, скорчившись на покрывале, забиться в истерике. =========== Первая неделя была самой сложной. Постоянно клонило в сон. Не в освежающий, восстанавливающий сон, а в тяжелое марево, беременное видениями, которые он отгонял, как только чувствовал их появление. В конце концов, он довел себя до того, что начал проваливаться в дрему наяву. Однажды он увидел Вию, окровавленную, с разодранной шеей, проходящей по коридору перед собой. Другой раз ему почудилось, что она стоит в углу комнаты, будто наказанная, повернувшись лицом в угол и оставляя кровавые отпечатки на ослепительно-белых обоях. Это было еще ничего. Но вот когда, вернувшись с балкона в комнату, он почуял запах кофе и увидел краем глаза силуэт сидящей женщины в белом пеньюаре, крутящей в руках обломанную ветку, он сломался. Вылетел из комнаты и заперся в кабинете. Открыл мессенджер и быстро набросал письмо с заказом. Одевшись, уехал из дома и сутки бродил по городу, наливаясь кофе, то из дорогих ресторанов, то из уличных забегаловок, а то и вообще из вендерных автоматов. Ему было без разницы, главное, чтобы не спать. Получить заказ он послал демона — лакея. Вернувшись домой, первым делом вскрыл шкатулку и достал причудливый флакон, похожий на те, в которых продавались духи в столь любимых Стеллой бутиках. Благо, не только Столас у нас разбирается в травах. И должников, даже среди Высших, у Андреальфуса хватало. Накапав двадцать капель, растворил их ложкой воды и выпил залпом. Переоделся в домашний костюм, выпил еще порцию и, подумав, пошел спать в гостиную, на первый этаж. Оставив все двери нараспашку, приказав демону-лакею проверять его каждые полчаса. Средство было хорошо. Он спал без сновидений. И за ночь его прихватило только пару раз. ============== Слабость постепенно начала проходить. Организм медленно восстанавливался. Разумно считая, что не следует одновременно принимать успокоительные и стимуляторы, предпочел ходить вялым, но спать часто и крепко. Под конец недели на весь день засел в спа-салоне, где ему выщипывали оставшиеся горелые перья и подравнивали то, что осталось от когда-то роскошного хвоста. Андре уже чувствовал себя достаточно вменяемо, чтобы всерьез огорчиться потере. Что счел за очень хороший признак. Если тебя начали раздражать мелочи, значит ты точно на пути к выздоровлению. Звонила сестра. Как всегда, расчирикалась где-то на час, делясь всеми новыми сплетнями. Обычно — весьма продуктивное и небезынтересное занятие, она иногда ухитрялась выуживать по своим каналам сведенья, которые стоило взять на заметку, но на этот раз маркиз привычного оживления не чувствовал. Так, поддакивал и иногда издавал удивленное хмыканье, пялясь на заставку тихо играющего музыкального канала, где над лежащим на спине мальчиком проплывали в ночном небе облака и мигали созвездия. Созвездия были абсолютно абстрактными, художник даже близко не разбирался в звездном небе. Обычно это его взъярило бы, но сейчас даже казалось успокаивающим. — … не приеду. — Что? — А, Паймон просит внучку на выходные. Опять у него будет детский праздник. Ох… не нравится мне это… У старого пердуна явный прицел на девочку. Столас, правда, твердо настаивает, что никаких помолвок до ее совершеннолетия, но у того свои взгляды. — свернула Стелла на одну из любимых тем. — А… — вставил Андре, глядя на заставку. Мальчик оторвал травинку, засунул ее в рот и засмотрелся на подмигнувшую ему звездочку. — Что? — отвлеклась Стелла. — Как там… Вия? — через силу выдавил Андре. — Вия? — переспросила Стелла. Удивленно хмыкнула. — А что там с ней может быть? Носится, играет, читает. Куксится что-то. Но я вызвала доктора, с ней все нормально. Наверное, переутомление. О, да, кстати. Совсем забыла сказать. Через выходные поедем в Кольцо Жадности, снимем виллу на месяц. На этот раз — никаких отелей. — Стелла фыркнула. — Помню, как это было два года тому назад. Чертова деревня. Я чуть со скуки не сдохла. Сейчас выбирала я, нормальный курорт, с хорошей компанией. Не хочешь присоединиться? — Я не важно…. У меня дела. — Так было лучше. На «дела» — Стелла среагирует привычным игнорированием, а вот на «не важно себя чувствую» — встревожится и рванет сюда проверять. А то и застрянет на пару дней, присматривать. — Ну, ладно. Я передам ей привет. =============== На вторую неделю он уже подсоединил к лекарству ментальные упражнения, и все, похоже, стало окончательно выравниваться. Вызываемые внутренним взглядом геометрические фигуры послушно кружились по всем осям, сливаясь, соединяясь и рассыпаясь на части. Пейзажи — создавались с прежней четкостью. Нарисованная на пробу во внутреннем пространстве сигилла — мерцала и работала так же, как и в материальной реальности. Пространство воображения и не думало больше бунтовать. Переживание было похоронено где-то в самой глубине. Невозможное рассыпалось прахом. Он жил дальше. Только мир стал каким-то… тусклым. ===================== А потом все просто потекло своим чередом. То, что надо сделать. Бытовые мелочи. Разборки. Дедлайны и вызовы на совещания посреди ночи. Интриги и договоры. Курс обучения в ковене, с угрозой в конце сессии принести в жертву самого отстающего. И Андреальфус всерьез подумывал так и поступить. На пару часов навестил на курорте сестру, позвавшую на местную вечеринку, и позлил Столаса. Особую перчинку подбросила группа самозваных инквизиторов, сцепившихся с главой его ковена в Южной Америке, так что тот призвал Великого Маркиза на помощь, и в течение нескольких суток он от души развлекался, по одному вылавливая бравых охотников за нечистью и художественно запугивая до истерик оставшихся. В общем, поиграл в «И никого не стало». Получилось не хуже, чем людской фильм ужасов категории «б». Только вживую. С настоящими кровью, визгом и трупами. Так что, отвлечений хватало. Главное — все время шевелиться. Придумывать себе занятие. Погружаться в работу. Потому, что когда решаешь просто пройтись, или оказываешься наедине с собой в едущей машине, или пьешь кофе на веранде в ресторане на берегу итальянского озера, то чувствуешь это. То, что краски потускнели. Что думать о чем-то неожиданно тяжело. Что ничего из того, чем ты до этого наслаждался, уже сейчас по-настоящему не радует. Что все вот это — абсолютно бессмысленно. Вслушиваться в похоронный звон тихого и ровного «никогда». Ощущать болезненную засасывающую пустоту. Где-то внутри, под сердцем. Оставалось только поступать как взрослому зрелому человеку. Игнорировать то, что чувствуешь. ================ Прошел еще месяц. Стелла приезжала как всегда, неожиданно и без приглашения. Иногда просто заруливала на часок-другой. Такая же шумная, оживленная и полная переживаний, как всегда. Однажды, якобы между делом, начала, как она думала, аккуратно выспрашивать, не натворила ли Октавия что-то в последний раз, когда здесь была. Пожаловалась, что девчонка совсем от рук отбилась. И не желает ехать к дяде. В висок на секунду будто вонзилась раскаленная спица. — Стелла, милая. Ну что ты переживаешь. Ну не хочет — пусть не едет, — и легкомысленно отмахнулся. Вечером, выйдя из кабинета, прошел по коридору к сдвоенной спальне. Справа — большая — комната Стеллы. Слева, поменьше, — детская Октавии. Обе — аккуратно убраны, обои в пастельных тонах, только у Стеллы — бутоны роз, а у Октавии — улыбающиеся зверюшки. Открыл дверь в левую. Ждущая гостью подготовленная спальня. Игрушки на полках и в уголке. Ночник, точь-в-точь, как в ее домашней спальне. Доска, чтобы тренироваться в черчении сигилл. Книжный шкаф. Столик с небрежно наваленными тетрадками, альбомными листами, уставленный баночками с краской. Открытый анатомический атлас. Бесы-уборщики, конечно, стирали пыль, но личных вещей не трогали. Маленький, застывший, схваченный фотографией слепок чужой жизни. Активной, интересной, полной открытий, вызовов, изобретений и достижений. Андре встал, впитывая в себя этот вид. На память. А потом закрыл атлас, убрал банки с краской в коробку, измятый лист бросил в корзинку. Хозяйка комнаты больше не вернется. ==================== Столаса пригласили как гостя в детскую передачу, на занятие по звездному небу. На фотографии он, вместе с Вией, улыбался и махал оператору. Октавия смотрела с точно таким же выражением, как папа, неожиданно вытянувшаяся за эти месяцы, утрачивающая детскую очаровательную пухлость. Постепенно превращающаяся в идеальную копию своего долговязого изящного отца. Из ленты новостей. Стелла сделала селфи с Вией в зоопарке. Вия заводит глаза, Стелла махает рукой и строит глазки кому-то, кто держит камеру. Явно не мужу. Из ленты его сестры. Вия с кубком, победительница литературного конкурса. Серьезная, держит кубок двумя руками. Из ленты Столаса. Единичные искорки, напоминающие, что Вия действительно существует. Пусть и не в его реальности, в какой-то параллельной, но вправду живет. Не лежит, растерзанная, на полу. Не гниет под плитой в его подземелье. Просыпается по утрам, завтракает с мамой и папой, читает книги, занимается, играет, ходит в кафе, рисует. И, что главное, живет. И все больше становится похожей… Он старался пролистывать эти фотографии как можно скорее и не всматриваться. ==================== Стелла под фейковым аккаунтом зарегистрировала его анкету в приложении знакомств. Веселья было на весь вечер. Сначала она, как в детстве, носилась со своим телефоном от него по этажам, вопя, что это слишком весело, чтобы удалять. Потом вдвоем валялись на полу, хихикая и придумывая, что написать в переписке и тыкая пальцем в дикпики. Веселье кончилось, когда она внезапно отобрала свой телефон и начала ожесточенно списываться в одном из диалогов. И реально злобно шипела на него, когда он попытался выяснить, что происходит. А потом неожиданно серьезно подняла голову и сказала: — Все. Завтра идешь на свидание. Я подобрала. Тебе точно нужно… Телефон вспыхнул в ее руках и рассыпался кучей пепла. Стелла откинула оплавленную железяку от себя, набрала в грудь воздуха, собираясь завопить, но посмотрела на него и осеклась. — Андре? Он разжал судорожно сжатые пальцы. Расслабил оскалившееся лицо. Моргнул. Вдохнул, выдохнул. Ничего не говоря, вышел в коридор и пошел на кухню. Подставил под кофе-машину кружку, стал ждать, пока не выльется порция. — Ну, прости. — Стелла стояла в дверях, привалившись к косяку. — Я не хотела. Тот даже не посмотрел в ее сторону. — Ну, я хотела… Хотела как лучше. Ты стал таким… напряженным. И озлобленным. — Что, думаешь, потрахаюсь, и все как рукой снимет? — Нет, я там подобрала… Честно, он реально вменяемый. Не знаю, насколько в твоем вкусе, но с ним определенно можно поговорить. И он деликатный. И галантный. Андре злобно на нее зыркнул. — Ну вот честно, не будь я замужем, я бы сходила. Да я и так сходила бы. — Не сомневаюсь! — завел глаза Андре. — Андре, слушай. Ты… ты просто замкнулся в себе. Нельзя так. Работа и я. Ты вообще хоть с кем-то хоть как-то кроме этого общаешься? — Мне и так хорошо! Одиночество всегда было мне по душе! — Андре. Ты кричишь. — Неожиданно спокойно сказала Стелла. Тот захлопнул клюв. Выпрямился, заложил руку на руку, скрестил ноги, привалившись к кухонной стойке. Стелла подошла, вынула кружку, порыскав, нашла сахарницу, добыла оттуда несколько кусочков сахара и, вытащив из сушки ложку, стала размешивать. Постучав о краешек, стряхнула капли, повернувшись, сунула брату кружку в руки. — Ты любишь кофе с сахаром. Но сам никогда его туда не положишь. Не потому, что ты ленивый. Или что ты об этом забываешь. А потому, что считаешь, что пить кофе без сахара — это технически правильно. И кто-то, кто тебя знает, должен отбирать у тебя эту кружку, насыпать туда сахар и совать тебе обратно в когти, чтобы ты, несмотря на свое упрямство, пил то, что ты на самом деле хочешь. Стелла взяла другую кружку и, нажав на кнопку, стала ждать, пока аппарат выплюнет порцию и для нее, параллельно выглядывая в холодильнике упаковку сливок. Андре отпил кофе. И не подумал вслух соглашаться с сестрой. ==================================== — Ну, нет! — простонал Андреальфус, видя, как автомобиль Стеллы проезжает в ворота и пытается запарковаться перед главным входом. Где как раз стоял его. — Ну почему ты приезжаешь ровно в то время, когда мне нужно отъехать? Вот как тебя научить хоть когда-то предупреждать о своих планах! Пытаясь одновременно застегнуть запонку и засунуть в тубус карты с расчетами, разумеется, он стукнулся о тумбочку. — Да чтоб тебя… — Накидывая пиджак и оправляя жилет, подхватил тубус и чуть ли не кубарем скатился вниз по лестнице. Промчался к двери, открыл раньше, чем это успел сделать лакей, быстро спустился по ступенькам, держа курс на уже открытую дверь машины. Стелла как раз вылезала из своей. — Привет Стелла, Вия — на автомате проговорил он, прежде чем до него дошло. Вия, только что вылезшая из машины, стояла рядом с матерью. Она повернула голову в ответ на приветствие, хмуро посмотрев на него. Уголок рта Андреальфуса дернулся. — Прошу прощения, милые дамы, но сейчас вынужден вас покинуть! — напевно проговорил он, скользнув на заднее сиденье. — Андре, мы… — но звук мотора заглушил окончание тирады Стеллы. Машина газанула прочь. Стелла цокнула языком. — Ну… Похоже, усадьба в нашем распоряжении. =========== Внутри было все так же аккуратно и стерильно, как обычно. И для Октавии это было странно. Она ожидала, что теперь все изменится. Холодную злобу, растекшуюся в воздухе. Презрение. Место должно было отталкивать девочку, как и его хозяин. «Тебе здесь не рады». «Прочь». Но ничего подобного не было. Да, дом никогда не был уютным, но он и не источал ненависть. Как всегда — нейтральные декорации, ждущие, когда их оживят. Фон. Пьедестал для своего блистательного хозяина. Неподвижно застывший в его ожидании. Дядя Альф так и не говорил с ней с того дня. Не то, чтобы она и вправду взяла трубку, если бы он позвонил, или звонок передала мама… но он даже и не пробовал. Только несколько «Дядя Альф передавал привет» — от мамы, когда она приезжала. Подарок на Новый Год, профессионально упакованный и с типографской поздравительной открыткой, приехавший напрямую из магазина. Вот и все. Ничего особенного. Он просто исчез. И стер ее из своей жизни. Вздохнул с облегчением, когда надоедливая девчонка перестала регулярно ему мешать. Когда перестала отсвечивать и злить одним своим присутствием. И так было всегда. Папа прав. Ведь от того, что тот, наконец, признался, ничего же не изменилось. Просто теперь нет необходимости скрывать. Положа руку на сердце, он же никогда ее не обманывал. Не говорил, что она ему нравится. Просто то, что он делал, и как себя с ней вел, это было так похоже на то, как ведет себя тот, кто тебя любит. Может, не так, как мама и папа, но все равно… «И ты думаешь, что по поведению демона… Высшего демона, ты можешь реально угадать, что у него на уме? Тем более, такого, как Великий Маркиз?» — раздался в голове язвительный голос матери. Просто… к детям положено относиться определенным образом. Вот к какому выводу она пришла, гуляя по парку и часами сидя на качелях. Это как определенное правило для всех близких взрослых. Независимо, что они там на самом деле думают и чем заняты. Липкая пленка, которую хотелось теперь соскрести, всегда соскребать, чтобы понимать, что происходит на самом деле. Ей не хотелось ехать. Вот если честно. Но одну вещь она точно поняла там, в оранжерее, кормя цветы. Все это время она пряталась. Как маленькая обиженная девочка. Но прятаться до бесконечности нельзя. Надо собраться с силами и что-то сделать. Дядя Альф… Великий Маркиз Андреальфус не исчезнет. Он — брат мамы. Рано или поздно все равно придется увидеться с ним. Снова и снова. Когда мама будет приезжать к нему в гости. На семейных праздниках. Когда она будет сначала — обучаться и стажироваться, а затем уже вступит в ряды Высших. Как бы она этого ни хотела, стереть его из своей жизни невозможно. И она этого не хотела. Да, ей было больно, что ее ненавидят. Больно от космической несправедливости всего этого. Но было и то, что она не сказала папе. Слишком ее, чтобы доверять даже ему. Ей отчаянно не хотелось, чтобы ненавидел именно он. Дядя… маркиз Андреальфус. Потому что с ним было не так, как с другими взрослыми. Ему можно было доверять, и он никогда не проговорился ни об одной из ее тайн. Как делали другие. Особенно мама. Он внимательно ее слушал. В смысле, на самом деле внимательно, переспрашивая и понимая. Он был с ней серьезен, когда это было действительно надо. И дурачился, когда они играли. Она никогда не чувствовала себя одинокой и лишней, когда ее оставляли с ним. Когда мама уходила, и оставляла их в одиночестве. Она скучала тогда по маме. И дядя Альф, он тоже, похоже, скучал. Но потом они оставались вдвоем, и становилось уютно, хорошо и спокойно. А еще иногда — весело и интересно. Он… он знал какой-то хитрый способ, как ее утешить. Как сделать так, чтобы на душе опять стало легко. Вот это потерять… было просто невыносимо больно. Она всхлипнула и потерла пальцами глаза. В ее комнате все было аккуратно убрано. Книги расставлены на полки, альбомы убраны в шкаф, игрушки усажены в ящик и задвинуты под кровать. Она откатила его, дотронулась до головы куклы… задвинула назад. Играть больше не хотелось. Ночник ей был больше не нужен. Обои с зверьками казались глупыми. Плакаты с улыбающимися человечками из мультфильмов — по-плохому смешными и дурацкими. Как она на самом деле могла так ими увлекаться и всерьез сопереживать картонным отношениям? Весь этот детский мир, окружающий ее, когда-то уютный, светлый и радостный, теперь был приторно-неестественным. Абсолютно лживый загончик, в который загоняли детей, показывая фальшивые декорации вместо того, что было реальностью. Мир, где правили дружба и взаимная любовь. Где, если ты правильно поступаешь, все тебя любят. Где ты для всех хорош по умолчанию. Октавия залезла в шкаф и стала по одному вытаскивать старые платья, пижаму с единорогами, теплые тапочки с мордочками щенков. Складывать их в кучу на полу. Залезла на стол и стала доставать сверху игрушки и цветные книжки. Пока никого нет, пора было сделать генеральную уборку. ===================== Все прошло блистательно. «Как всегда» — с тайным самодовольством отметил маркиз. Завистливые взгляды грели душу, а злобные шепотки за спиной подпитывали торжество. План принят, ресурсы выделены, соперники, пытавшиеся перетянуть одеяло на себя, филигранно унижены. Двадцать минут работы в машине, пока тот мчится по улицам города, и команда уже получает добро и начинает отрабатывать свои задания. Все идет как должно. Он потянулся, откинулся на спинку, заложив руки за голову, выгнул спину, распушил перья. Теперь домой и… Домой. Он совсем выкинул это из головы. Как он навострился за эти месяцы сразу же выкидывать из головы все, что касалось племянницы. Стелла приехала с Вией. И сейчас они у него в доме. Он сцепил руки и начал щелкать суставами пальцев. «Ну все же было так хорошо… какая досада». — Так он думал. Точнее, так он пытался заставить себя думать. Потому что внутри металась тихая темная паника. Из-за какой-то девчонки. Абсурд. На долю секунды он словно потерял опору под ногами. «А разве Вия… жива?» — отголосок эха ложных воспоминаний, которые он тут же придушил. «Жива, конечно!» — и, сжав когтями запястье, с силой вонзил их в плоть, резко погрузив вглубь. «Она жива!» — Злобно рыкнул он, заставляя упрямый мозг прописать нужный факт. «А точно?» — закралась предательская мысль. И где-то по грани сознания мелькнул образ. Малиновые глаза, улыбка, запах клубники… Который он затер с особой яростью. «А вот этого — точно не было!» Заерзал. Отпихнул лэптоп. Достал хрустальную бутылку с водой, скребнул по ней когтями, в один глоток отпил половину, предварительно послав в нее такой заряд холода, что горло перехватило. Возникла предательская мысль — развернуться, поехать в город. Остановиться на пару дней в люксовом отеле. Смотаться на одну из сотен безбашенных пьяных вечеринок, которые сейчас проходят в городе. Грех никогда не спит, и всегда может предложить все, что угодно, под любые вкусы. Для того, кто ищет забвения и саморазрушения. «Чтобы эти две стервы выжили меня из собственного дома?» — Он оскалился. Еще раз глотнул холодной воды. Приложил ледяную бутылку к виску. — Ты можешь выкидывать любые фокусы, но я — все равно главный. Я всегда буду знать, что реально, а что нет, — произнес он угрозу в пространство. Бес, сидящий за рулем, вжал голову в плечи и поднял стекло, отделяющее заднее пространство машины от водительского сидения. От греха подальше. Маркиз сжал виски и глубоко выдохнул. Закрыл глаза. Представил темное пространство. И начал мысленно выкидывать из него все предметы, пока не оказался в пустоте. Затем откинулся на спинку сидения и, продолжая удерживать перед собой пустое пространство, постарался максимально расслабиться. «Я выбираю видеть то, что существует. Таким, какое оно есть,» — повторял он раз за разом. Пустота зазвучала и завибрировала. Он открыл глаза, отчасти успокоенный. На девяносто процентов, разумеется, плацебо. Но все же лучше, чем смываться, поджав хвост. =============== Дом встретил темнотой и тишиной. Горели только несколько окон. Гостиная, зала, его кабинет — опять лакей забыл выключить. Комната сестры и комната ее дочери. Из машины он вылез около ворот, приказав сразу отправить в гараж, а не вести к главному входу. Конечно, потому что ему просто хотелось размять ноги и пройтись, а не потому, что не хотелось привлекать внимание к своему появлению. Довольно просто: пойти не по прямой к главному входу, а вместо свернуть на круговую боковую аллею, обойти сбоку и зайти со стороны флигеля. Ну и, в принципе, можно еще заложить петлю по саду, если точно хочешь погулять и слегка проветрить голову. Он остановился и, прочертив над головой сигиллу, опустил сверху вниз, делая себя незаметным для охраны. Не хватало только наткнуться на собственного охранника, внезапно отправившегося выяснять, кто это ходит по парку в такой неурочный час. Воздух был свеж, прохладен и чист. Будто в ледяном высокогорье. Разумеется, еще одно заклинание, отфильтровывающее воздух над пространством усадьбы. Одно из его собственных изобретений. Шум города тоже практически не доносился. Шелест листвы, шум ветра, крик ночных птиц. Для идеала не хватало только тихой музыки лоу-фай где-то на фоне. Все-таки он бездумно свернул на одну из боковых дорожек. Попетлял, проходя под тяжелыми кронами, миновал еще одну развилку. Хруст гравия, скрип веток, отдаленный размытый гул взрыва. Отблеск. Маркиз замер. Нет, не отблеск взрыва, отразившийся в низких облаках, а едва заметно мигнувший огонек среди деревьев. Хмм… Вообще-то нападения на высших были не так уж и часты, но, учитывая, сколько врагов ухитрялся каждый из них наживать, вполне вероятны. Тихо сойдя с дорожки, тенью метнулся к старым стволам. Пригляделся. Нет, не похоже на отблеск фонарика. Ну, что же, тем интереснее. Почему бы и не поразвлечься? Больше не утруждая себя попытками нащупать тропинку, просто пошел вперед, напролом, ориентируясь на едва заметный всполох. Чем ближе приближался, тем тот становился заметнее. Дрожащий огонек пламени. Еще несколько шагов, и он вышел из тени, встал, скрестив руки на груди и привалившись плечом к стволу дерева. — Что, решила в отместку сжечь мою усадьбу? ========= Хлама оказалось неожиданно много. Наваленный грудой на полу, он мешал пройтись, попадался под ноги и заставлял спотыкаться, цеплялся за нее, будто прося остановиться и передумать. И на какое-то время Октавия даже всерьез подумала, что, может, затеяла все это сгоряча. В конце концов, вон ту раскраску она не докрасила. А вот этот атлас ей еще может пригодиться. Она присела на корточки, подняла маленькую фигурку рыцаря для раскрашивания, повертела его в руках. Колено у рыцаря было неряшливо испачкано в зеленке. Он упал во время турнира, и она его лечила. После этого он особо выделялся во всем наборе, и поэтому иногда выбирался из него — для участия в других…. Бессмысленно. Это все — бессмысленно. И рыцарь — просто кусочек пластика, измазанный краской. Оглянувшись, она задумалась — как ей теперь перетащить все это. Пришлось выйти в коридор и какое-то время послоняться по пустым коридорам. Прислуги у дяди было немного, заклинаниями большая часть помещений поддерживалась в законсервированном состоянии, и требовалось большое количество слуг только для подготовки к приемам — ну или когда дядя планировал гостей. В конце концов, она набрела на беса, который покрывал полиролью паркет в одной из комнат и начала объяснять ему, что ей нужно несколько коробок и помощь, чтобы их перетащить. Бес, прижав тряпку руками к груди, мелко кивал и смотрел на нее громадными заполошенными глазами. Хвост нервно метался из стороны в сторону, царапая свежую полироль. «Ты понял?» — в конце добавила Октавия. Бес дернулся, будто она его ошпарила, и кивнул. Октавия нахмурилась, и, уперев руки в бока, пристально на него посмотрела. «Точно?» — уточнила она. Бес мелко потряс головой. «Какие же они все… неумные,» — вздохнула Октавия, и, жестом поманив его за собой, вышла из комнаты. Тот, стуча копытами, послушно потрусил за ней вслед. Нашлось несколько картонных коробок. Взяв одну, Октавия вышла из комнаты, и, показывая дорогу бесу, тащившему другую, потяжелее и побольше, спустилась вниз по лестнице, вышла с черного хода флигеля и напрямую пошла в парк. Там, в глубине, достаточно глубоко, чтобы не тревожить гостей и жильцов, была небольшая площадка, где сжигался всякий древесный мусор. А еще — негласное место отдыха. Вокруг земляной площадки, где обычно разжигали кострище, бесы натаскали несколько достаточно больших стволов, обтесали, превратив в скамейки. Иногда, когда она проходила по парку утром, заворачивала туда и обнаруживала следы самостийной вечеринки — банки, пустые пакеты, полупустые коробки из-под заказной еды, забытый свитер, скомканную подстилку. Обычно через пару часов все исчезало, и место становилось таким же чистым и пустым, как и все вокруг. Уже вечерело. И становилось заметно холоднее, чем днем. Сумерки размывали контуры предметов, приятно скрадывая их и обрисовывая за ними другое, тайное пространство, которое не заметно дневному взгляду, но привычно и естественно для нее, совы. Ее время. — Мне нужно развести костер — повернулась она к бесу. Тот кивнул, поставил коробку и пошаркал по едва заметной тропинке к импровизированной поленнице под навесом в углу площадки. Повозился и вернулся, таща в руках поленья. Сделал еще несколько рейдов, притаскивая порцию за порцией, сваливая их рядом с бревном, рядом с которым стояла Октавия. Взял несколько, сложил домиком. Оглянувшись, вытащил из коробки одну из книг, вырвал несколько листов, помял, положил под них. Октавия дернулась, увидев, как тот рвет книгу. Впрочем, какая разница… она же все равно сейчас сгорит. Бес повернулся к Октавии, выжидательно на нее смотря. Та спохватилась, щелкнула пальцами, посылая искру на бумагу. Та упала на лист, затеплилась маленьким огонечком, будто задумавшись, а потом неожиданно быстро полыхнула. — Спасибо, — поблагодарила Октавия. Бес кивнул, повернулся и порскнул прочь по малозаметной тропинке. Темнота сгущалась. Переливалась, как струи чернил в стакане воды, обволакивала ее, поглаживая по плечам, притягивая к себе и приобнимая. Слегка обдувала легким ветерком, шевеля непослушный вихор перьев на макушке. Какое-то новое, странное чувство постепенно заполняло ее. Тихая, спокойная, переливающаяся грусть с легким привкусом горечи. Как горький шоколад, который постоянно пыталась подсунуть ей мать вместо сладкого молочного, а, когда Вия куксилась и отказывалась, не злилась, а смеялась, забрасывая терпкий квадратик в рот, и говорила, что та еще просто недостаточно выросла. «Как взрослым может нравиться такая гадость?» — думала Вия. Теперь, похоже, начала понимать… Она взяла наугад книжку, сделала пару шагов к костру. На обложке, стилизованной под детский рисунок, принцесса махала рукой дракону, сидящему на крыше замка. Подложила ее краем к костру. Посмотрела, как огонь, деликатно облизав край, начал откусывать кусок за куском, испуская черный дым и осыпая вниз пепел. Подложила еще одну. Еще. Отступила на пару шагов, села. Огонь плясал, то взмываясь вверх, то практически пропадая, шумно стреляя всполохами искр, тихо свиваясь вокруг угольков и уютно ворча. Ей редко удавалось вот так сидеть и смотреть на костер. Огонь практически выгнали из жилища, оставив на заставках ноутбуков и картинкой для тихой фоновой музыки, и видеть его вот так, живого, было странно. Будто сидя так, она разделяла с ним тайну. Огонь ворчал, тихонько принимал вещь за вещью, бурчал, ругался, откусывая по кусочку, и тяжесть, так долго сидевшая внутри нее, тоже исходила дымом, осыпалась пеплом, оставляя пустое пространство. Пляска пламени гипнотизировала, она сидела, глядя на лепестки огня, тихо прислушиваясь к себе, забыв о времени, обо всем, что ее окружало… — Решила в отместку сжечь мою усадьбу? Октавия вскочила на ноги и испуганно ухнула. Темнота там, за костром, прямо на грани, где стояли последние деревья, изгибалась и шевелилась. Словно ее затянули пленкой, гигантским прозрачным пузырем, который совсем немного, чуть-чуть, но искажал все, что должно было быть обыденным и привычным. Вия прищурилась. Одновременно с этим пленка лопнула, как будто ее изнутри проткнули чем-то острым, и начала растворяться, постепенно нехотя выпуская скрывавшуюся внутри фигуру. Ее дядя стоял, прислонившись к дереву, сложив руки на груди, ни капли не заботясь, что влажный мох на коре запачкает ослепительно-белый костюм. Хохолок цвета барвинка гладко зачесан назад, верх свободной белой рубашки расстегнут, подчеркивая грудное оперенье, по лацканам пиджака спускается золотая с серебряным вышивка. Отблески огня улавливают и рассыпают радужными искрами бриллианты запонок. На долю секунды промелькнул головокружительно-яркими отблесками веер распушившегося и тут же сложившегося хвоста. Холодный, холеный, завораживающий и блистательный. Аквамариновые глаза прищурены. Бровь слегка вздернута вверх, голова чуть наклонена к плечу. Отполированные, покрытые бледным матово-голубым лаком когти постукивают по ткани предплечья. Не то, чтобы Вия никогда не видела его таким. В конце концов, мама с детства таскала ее по вечерам, спектаклям, выставкам и прочим бесчисленным торжественным мероприятиям, и дядя, пусть и не так часто, как папа, но все же их сопровождал. Только вот сейчас он смотрелся по-другому. Она слегка нахмурилась. Какое-то странное ощущение, отдаленно похожее на щекочущую дрожь, пробежало по коже, угнездившись в животе. — Что, маленькая сова, язычок проглотила? — дядя оттолкнулся от ствола дерева и медленно поплыл в поднимающимся от травы белесом тумане, двигаясь по периметру поляны, медленно, по сужающейся спирали, приближаясь к костру. Октавия замерла, нервно напрягшись, когда тот прошел у нее за спиной, рассматривая лежащие рядом коробки. — Не хочешь разговаривать? — дядя остановился возле импровизированной скамьи слева от нее, поставил на нее ногу, задумчиво покачал, будто примериваясь, насколько та крепко врыта, развернулся к ней и сел вполоборота на подогнутую под себя ногу. — Просто избавляюсь от ненужных вещей, — пробурчала Октавия, не глядя достав очередную тетрадь и кинув в огонь. — Ты меня боишься. — тихо сказал дядя. Не вопрос. Утверждение. — Нет. Просто не хочу, чтобы мне и дальше врали. — Октавия подняла голову, прямо глядя прямо ему в глаза. Тот склонил голову набок. Аквамариновые глаза блеснули в темноте. — Все врут. Я. Твоя мама. Твой обожаемый папочка. — Я не вру! — выкрикнула Вия. — О… Значит, ты все рассказала о том, что было тогда, когда мы виделись в последний раз? Октавия осеклась. Опустила взгляд. Взяла ветку, толкнула тетрадку, чьи листки тлели в огне, глубже на угли. — Вот видишь. У всех есть свои тайны. Которыми ты не делишься с другими. — Холодно обронил Андреальфус. — Это другое. Ты мне врал. Ты делал вид, что тебе не все равно. Играл со мной, как с какой-то куклой. А на самом деле я все это время была обузой. Все это, это… это одна большая ложь. Притворяться хорошим, а на самом деле мечтать от меня избавиться. Это еще хуже, чем откровенно врать прямо в глаза. Я тебе верила. Я тебе доверяла. А ты меня предал. — Думаешь, что все тебя обожают? — Нет, чужие могут тебя обманывать, но ты ведь… ты ведь… — Голос Октавии сорвался. Плечи поникли. — Октавия, открою для тебя один большой взрослый секрет. Мир не вращается вокруг тебя. И для твоей мамы, и для папы они — на первом месте. — Мой папа никогда… — вспылила Октавия. — Твой обожаемый папочка ничем не лучше, чем все остальные. — Громыхнул Андреальфус. — Вот увидишь, если дело будет касаться его самого, он по головам пойдет, все обещания нарушит, все клятвы порвет, если это будет ему выгодно или просто будет не устраивать по какой-то причине. Для любого демона он сам, и то, что он хочет — самое главное. Можно, конечно, какое-то время делать вид, что это не так. Можно даже самому себе притворяться, что это не так, то рано или поздно правда вылезет наружу. Самое глупое, что можно делать — жить своими фантазиями. — Но вы ведь специально заставляли меня жить всеми этими фантазиями! — Октавия пнула коробку. Достала одну из игрушек — мягкого улыбающегося лягушонка. — Зачем делать вид, что мир лучше и добрее, чем он есть в действительности? — Знаешь… — маркиз отвел взгляд, подтянул к себе ногу, поставив стопу на край скамейки, сцепил руки на колене. — Когда я был маленьким, твой отец, только когда первый раз к нам приехал, любил рассказывать различные занимательные истории. Про пиратов. Как он, со своим первым помощником, переживает разные приключения. Было здорово. Иногда мы даже играли в них. История за историей. Он не особо ладил со мной, но во время игры все менялось. И я в какой-то момент искренне поверил, что это был такой его способ показать, втайне от всех других, что на самом деле я ему нравился. Придумывал ему всяческие оправдания. Что он просто такой скромный и замкнутый, что он не хочет показать Стелле, что я ему нравлюсь сильнее, чем она. Даже набрался храбрости и сам начал подкидывать всяческие идеи, которые потом превращались в новые игры. А потом он однажды начал рассказывать историю, как его с помощником поймали папуасы-канибалы на затерянном острове и решили поджарить. Только ошиблись, потому что первым решили на костре приготовить его помощника, а тот не горел в огне. Потому что был бесом. И я понял, что все это время он рассказывал не обо мне. Это я сейчас-то понимаю, что ему в своем доме и играть-то толком было не с кем, вот он и описывал какого-то бесенка, своего товарища по играм. Наверное, скучал по нему с нами…. Он вздохнул, откинул голову назад, слегка закачался взад-вперед. Тихо продолжил: — А тогда я воспринял это как настоящее предательство. Очень разозлился. И поступил совсем также пафосно, как и ты. Удрал ночью, развел костер и сжег свой альбом, в котором рисовал картинки по мотивам наших приключений. Листок за листком. Как будто так мог отомстить ему и всему миру. Только вот фантазировать я не прекратил. И всегда, когда мне было как-то… особо погано на душе, я забивался куда-нибудь, укутывался с головой в одеяло, ложился и представлял свой мир. В котором мне хорошо. Пока не вырос и не забросил это дело… Маркиз замолчал, думая о чем-то. Вия перевела взгляд на лягушонка. Тот глупо улыбался и тянул к ней свои длинные лапки. Даже не подозревая, что хозяйка хочет отправить его в костер. — Мир, он… он холодный и жестокий, — донеслось до нее. Ледяной ветерок обдувал ее, трепал перья, раздувал огонек костра. Тот трещал, поглощая дрова. — И взрослые прекрасно это понимают. Октавия… — Андреальфус внезапно осекся на ее имени, расцепил руки, провел тыльной стороной ладони по лицу. — Они просто хотят подарить тем, кто им дорог, пусть и иллюзию, но по-настоящему хорошую и прекрасную иллюзию. Чтобы она хоть какое-то время грела и защищала, пока ты не вырастишь достаточно, чтобы суметь противостоять его холоду сама. Чтобы огонь в тебе стал сильнее, чем этот вечный мертвенный окружающий тебя холод. Он снова посмотрел на нее и как-то грустно криво улыбнулся. — Вот еще один секрет. Они тоже иногда фантазируют. О том, чтобы очутиться в мире, где все хорошо и правильно. Где их любят, и где рядом те, кого любят они. Этому тоже учишься в детстве. И на какое-то время именно это делает жизнь не такой невыносимой, как обычно. Маркиз встал. Замер на несколько секунд, глядя в огонь. А затем развернулся и подошел к Октавии. Та стояла, держа игрушку и молча глядя на него огоньками своих малиновых глаз. Протянув руку, он осторожно взялся за лапу лягушонка, потянул его на себя. Октавия отпустила хватку, высвобождая игрушку. — Давай просто отдадим его одной из твоих младших теть, — предложил дядя. Октавия помедлила, затем кивнула. Дядя положил игрушку обратно в коробку. Вия сделала шаг назад, села на бревно, поджав колени и обхватив их руками. — Как я могу теперь тебе доверять? — произнесла она, втянув голову в плечи и глядя на землю, прямо перед собой. Тот аккуратно, не прикасаясь к ней, сел на край бревна. — Никак. — Он пожал плечами. — Я такой, какой есть. — Все так сложно, — тихо пожаловалась она. Андреальфус кивнул. — Так и есть. — Я совсем запуталась. — Я тоже. — Неожиданно признался он. — Ты и сейчас меня ненавидишь? — жалобно спросила совушка. — Честно? — тихо спросил Андреальфус. Та кивнула. — Там, тогда… Я убивал тебя. Снова и снова. Каждый раз было недостаточно правдиво, и я повторял, и повторял, и повторял. Вкладывал все, что чувствовал. Раз за разом. Пока наконец… пока наконец ты не лежала как настоящая прямо передо мной. Очередной враг. Растерзанный и поверженный в прах. Да, я ощутил торжество. Свою мощь. А потом — только пустоту. Он помолчал. — Моя маленькая ласковая, забавная, добрая, пусть иногда и надоедливая, растерзанная девочка. Вот и все. Опять мои амбиции и ненависть оказались куда сильнее меня. Все опять из-за меня. Из-за того, какой я есть. Я отравляю все, к чему прикасаюсь, даже если это мне и… и… Мне просто захотелось исчезнуть. Так было бы куда лучше. — Ты пугаешь меня, — тихо призналась Вия. — Правильно. Я же демон. А ты пугаешь меня. — Повернулся к ней Андреальфус. — Правильно. Я же демон, — улыбнулась Октавия, глядя на него. Андреальфус кивнул. — Я отдам игрушки и книги. — Вздохнув, сказала Октавия. — Может, они еще кому-то понравятся. — Я попрошу, чтобы комнату прибрали, — сказал, поднимаясь, Андреальфус. — Не надо. Утром мы с мамой поедем за покупками, я куплю себе новые вещи для комнаты. Тот обернулся, с удивлением глядя на нее. Та, пожав плечами, тоже встала с бревна. — Похоже, я немного погорячилась, когда все сюда сгребла. Так что придется постараться, чтобы когда я с мамой останусь у тебя в следующий раз, будет поуютнее. Что? Дядя, нахмурившись, непонимающее смотрел на нее. — В следующий раз? — Конечно. А можно попросить, пока меня не будет, переклеить обои в моей комнате? На темные, со звездами. Если хочешь, можешь поехать с нами. Я покажу, какие. Октавия посмотрела на вытянувшееся недоуменное лицо Андреальфуса, и, слегка фыркнув, сделала шаг вперед, неспросясь протянула ладонь, взяла за руку и уверенно потянула за собой, на тропинку, уводящую от костра. Его пальцы слегка сжались, сжимая ее ладонь, и он послушно позволил себя увлечь. — Какой ты глупый, дядя, — беззлобно пробурчала она. Костер стрельнул, выбрасывая вверх небольшой фейерверк искр, так похожих на маленькие звезды. И, словно в ответ, под ребрами что-то слегка зашевелилось и разлилось по телу легкой волной покалывающего тепла. На душе стало легко и спокойно. Внутри будто встала на место какая-то недостающая деталька, и мир стал ясным и четким. «Мое!» — тихо прошептала она порыву ледяного ветра, встрепавшего ей перья. И этот мир действительно в эту секунду стал ее. И его жестокость, двуличность, коварство и ярость совсем ее не заботили. Ну а холод… холод всегда был ей по душе. Октавия шла и улыбалась. И сама не понимала, чему именно.