Мой маленький господин

Изначально все начиналось не так уж и плохо. То есть, нет, ладно, это было плохо, потому что тетушка Анна умерла, а Юта был отослан, после чего они оказались тут. Еще никогда раньше Дофламинго не ощущал себя настолько одиноким, как сейчас — теперь он едва ли не физически ощущал это зудящее одиночество и осознание, что его больше никто не защитит. Кто бы мог подумать, что в итоге получится так — отец оказался его самым злейшим врагом, пускай даже не желая этого. Его действия, его поступки — все это привело к их столь отвратительному положению. По-началу у них был дом. Особняк, практически не уступающий тому, что был на Мари Джоа, но, конечно, после похода в люди все пошло под откос. Да, Дофламинго признает, что тоже сглупил — не нужно было кричать каждому проходящему мимо червю, кто он такой, но… Можно ли это назвать ошибками молодости, если он все еще ребенок? Не понадобилось и трех дней, чтобы не такие уж и тупые черви нашли их дом. И сожгли. Он горел ярко, очень ярко, никогда еще Дофламинго не видел ничего подобного, и не ощущал тоже. Глядя на их сгорающий новый дом, Дофламинго остро ощущал, что это только начало. Что дальше будет только хуже, и он отнюдь не ошибся в своих рассуждениях. Тогда, бежав по лесу от толпы разъяренных ублюдков, Дофламинго плакал впервые за всю свою жизнь. И тогда же он впервые подумал о том, как действительно ему не хватает Юты. Он бы хотел, чтобы тот нашел его, чтобы забрал от этой толпы, пусть даже на руки берет, Дофламинго уже плевать, но, конечно, этого не произошло. И вряд ли произойдет, потому что любой нормальный человек ни за что бы не вернулся на службу к тому, кто потерял всякий статус. Это было глупо. А дураком Юта не был, как бы Дофламинго не хотел думать иначе. Дальше — сплошные догонялки. Они находят заброшенный дом где-то на свалке у берега, после чего их находят и они бегут вновь. Они находят полузаброшенную деревню, где отец пытается, умоляет вернуть Дофламинго с Роси и матерью на Мари Джоа, но ему отказывают. Дофламинго даже не надеялся на их помощь. Он всегда знал, какие люди их окружают, потому что он сам таким был и остается. Нет ничего удивительно в том, что им отказывают — грубо, с насмешкой в голосе и чистым презрением, фразой под конец «не смейте больше звонить сюда, теперь вы — никто». Дофламинго с трудом проглатывает ком ненависти и мысленно обещает себе, что обязательно отомстит. Если выживет, конечно. В отличие от своих родителей и брата, у него не было розовых очков, даже если его глаза и правда были скрыты очками — но они были черными. Чтобы видеть этот мир грязным и отвратительным, каким он и являлся на самом деле, ха-ха. Впервые в жизни Дофламинго ощущал холод и боль. Его били, пинали, он лежал на земле, не в силах пошевелиться, а его брат лежал совсем неподалеку, у них обоих не было сил даже встать, но их все равно продолжали избивать ногами. От этого ненависть к людям разгоралась все больше и больше. Чем больше это длилось, чем больше Дофламинго видел эти злобные, перекошенные от гнева лица, тем больше он начинал задумываться над тем, а если Юта тоже ненавидел его? Это была просто его работа — защищать тенрьюбито, не больше, не меньше. Он просто мог хорошо притворяться, а значит… А значит, он точно не придет. Это же глупо — кто придет за тем, кого все ненавидят? Может быть, логичнее было бы, если бы спасли Роси — его младший брат был милым и наивным простофилей, он был тем, кого люди могли бы любить, он подходил под стандарты и Дофламинго это прекрасно понимал, но не завидовал, ни в коем случае. Потому что завидовать в его случае — это верх идиотизма, сейчас они все находились в одной лодке, которая стремительно шла ко дну. Дофламинго и Роси избивают за кусок хлеба. Их били за то, что они хотели есть и это было унизительно. Никогда в жизни Дофламинго не испытывал подобного — признаться, он и не хотел испытывать, даже знать не хотел. С каждым (чудом) прожитым днем, все больше и больше он винил отца. За то, как наивно он смел мыслить, за то, как он поступил — Хоминг попросту обрек их всех на долгую смерть. Умирать Дофламинго не хотел. Но он понимал, что дальше так продолжаться не может, однако как исправить подобную ситуацию — не имел ни малейшего понятия. У него больше не было власти, у него не было людей, которые могли бы защитить его, у него даже пистолета не было — он был слаб и абсолютно беспомощен. Это раздражало. Все, что ему оставалось — это выживать. Каждый гребаный день, каждую гребаную секунду, он цеплялся за жизнь руками и ногами, даже если это означало, что придется питаться объедками с помойки. Дофламинго питался. Потому что цель «выжить» была в приоритете. Он ел, стараясь самые лучшие куски оставлять матери и брату. По помойкам Дофламинго шарился вместе с Роси. Его младший брат по прежнему оставался наивным нытиком, но даже он уже осознал, в какой дерьмовой ситуации оказалась их семья. Особенно сильно и Доффи, и Роси ощутили это, когда мать заболела. Дофламинго не мог ничем помочь. О краже лекарств и речи не шло — за один только кусок хлеба их едва ли не до смерти забили, а за лекарство? Страшно было даже подумать. Более того, Доффи не знал, какое лекарство нужно было, он не разбирался в медицине, право слово, а любой доктор ни за что не стал бы им помогать, тут даже пытаться не стоило. Отец же не предпринимал ничего. Он раздражал Доффи. Очень, очень сильно. Потому что Хоминг должен был защищать их всех, но вот результат, к которому привели все его действия. Единственные, кто защищал их и Дофламинго в частности, были тетушка Анна и Юта. Но первая была уже почти год как мертва, а второй вообще был неизвестно где. И он не придет. Ни один человек в здравом уме не придет к павшему тенрьюбито — разве что только для того, чтобы убить. Дофламинго это уже понял. За год подобной жизни сложно было не понять, а дураком он никогда не был, к счастью или сожалению. Может, было бы лучше, родись он таким же наивным простофилей, как его семья? Тогда бы он не был белой вороной, мать и отец не отшатывались бы от него, брат бы не смотрел на него, как на воплощение всего злобного и ужасного, подражая родителям. Было сложно не замечать эти взгляды. Но Дофламинго родился таким, каким родился. Не таким, как его семья, он пошел в тетушку, определенно. У него имелись мозги. Наверное, все же это было хорошо (в конце концов, когда-то у него была тетушка Анна, которая искренне любила его и давала полезные советы, учила жизни, как могла, в силу своих возможностей). Иногда это даже помогало ему выжить, но Дофламинго не был всесильным. Более того, в нем и силы-то никакой физической и не было вовсе, только баранье упрямство, да и только. Дофламинго был слаб. И когда их все-таки поймали… Такой исход был отнюдь не удивителен. У Дофламинго возникла мысль. Отвратительная, просто ужасная и он признавался в этом даже себе самому. «Хорошо, что мама не дожила до этого», — думает он, потому что эта женщина была слишком слабой, слишком мягкой, она бы не выдержала всего этого… Отчасти Дофламинго ей даже завидовал. Если бы он так сильно не цеплялся за жизнь, то давно бы умер, и он не оказался бы подвешенным на стене, внизу которой разгоралось пламя. Их поймали вновь. Едва ли не сразу после смерти матери их окружили. И снова Хоминг пытался убедить этих ублюдков сжалиться, снова едва ли не в ноги им падал, умоляя пощады хотя бы для сыновей. «Ну почему же ты такой тупой», — устало подумал тогда Дофламинго. — «Как я тебя ненавижу». Из-за Хоминга произошло все это. И сейчас, будучи подвешенным, Дофламинго понимал это как никогда раньше. Четко и резко. Ему завязали глаза. Его руки затекли и ужасно болели, если он останется жив, то на них точно останется отвратительный след от жмущих веревок. Было сложно дышать — жар пламени душил его, голова кружилась, ужасно хотелось пить. Повязка была мокрой от впитавшихся в нее слез, из носа тоже текла влага, и все это раздражало, Дофламинго даже нос не мог утереть, а от этого отвратительного и всепоглощающего жара лучше не становилось. Снизу раздавались выкрики. Полчище обозленных ублюдков, по ошибке названные людьми, кричали что-то, жаловались и рыдали. Обвиняли их в том, чего они даже не совершали, особенно его отец и брат, и Дофламинго кипел от злости — как смели эти черви обвинять его в том, чего он даже не делал? Хотя, в любом случае, обвинения эти было слышно ужасно плохо — собственный стук сердца перекрывал их омерзительные голоса. Единственное, что Дофламинго слышал лучше, чем собственное сердцебиение, так это плач брата и отец, который не прекращал умолять стадо ублюдков. Дофламинго было страшно. Впервые в жизни ему было так страшно, но страх подавлял гнев, растущий в нем в геометрической прогрессии. Возможно, стоило держать рот на замке. Возможно, не стоило ничего говорить этим тварям, но после стрелы, пускай и не попавшей в него (но Дофламинго слышал этот чертов свист совсем недалеко от себя), молчать он попросту больше не мог. — Вы, жалкие черви! — громко прокричал он, силясь быть громче, чем толпа, чем ревущее пламя внизу. — Я уничтожу вас всех, слышите?! Я выпотрошу вас, ублюдков, как только выберусь! Вы пожалеете, что вообще на свет родились! Ожидаемо, эти слова толпу только разозлили еще больше, но Дофламинго было плевать. Он ничуть не сожалел о сказанном, даже если сейчас в него полетят стрелы, он ничуть не жалел, что сказал это. Но стрел не было. Вместо этого раздался крик — и этот крик отличался от остальных. Дофламинго даже удивился, как вообще мог его расслышать среди всего этого шума, но… Это точно был крик, полный ужаса. А следом за ним — еще и еще, люди отчего-то начинали кричать, они кричали так, словно увидели что-то ужасное, словно увидели саму смерть. Они все продолжали верещать и сквозь запах дыма Дофламинго начал ощущать металлические нотки. Кровь. Это был до ужаса знакомый запах. Дофламинго изгалялся над своими рабами до крови, а после его самого избивали до нее. Он слишком хорошо знал этот запах. И пока крики постепенно стихали — один за другим их будто становилось все меньше и меньше, Дофламинго, наоборот, напрягался все больше. Сейчас его как никогда сильно раздражала невозможность видеть — чертова повязка была слишком плотной и от этого он злился лишь больше, стараясь игнорировать страх. Почему этих ублюдков убивают? Неужели кто-то решил спасти павших драконов? Но где гарантия, что их не убьют точно также? Слишком много вопросов, ответы на которые были неизвестны, а думать в подобной обстановке было просто невозможно. С каждой секундой дыхание Дофламинго учащалось, как бы он не храбрился, он все еще был ребенком и он понимал, что больше не выдерживает. И в этот момент раздался свист. Это не был свист стрелы, это было что-то другое, но что, Дофламинго понять не успел — в ту же секунду он понял, что падает. Но, черт возьми, даже не успев толком испугаться, он был подхвачен, оказавшись в неправильно-нежных объятиях. Чья-то рука держала его, а вторая легла на голову, мягко пройдясь по коротким волосам, а после принявшись развязывать дурацкий кусок ткани. — Мой маленький господин, — было произнесено на выдохе и Дофламинго замер. Потому что этот голос было невозможно спутать с чьим-то другим, потому что это объясняло, почему его держат так осторожно и нежно, потому что… Потому что Юта пришел. Его мозг цепляется за странную деталь — вокруг стало слишком тихо. Из-за этого голос Юты показался ему таким оглушающим, но… это… Дофламинго не мог, не был в силах сопоставить факты, потому что это было невозможно. — Теперь все хорошо, вы в безопасности, — продолжает Юта тихо, и наконец ему удается снять эту чертову повязку с глаз Доффи. — Я убил их всех. У Дофламинго перехватывает дыхание. Он оглядывается вокруг и видит землю, полностью усеянную трупами, и везде кровь-кровь-кровь. Дофламинго поворачивает голову к Юте и не может отделаться от ощущения, что это сон, его глупое воображение, решившее подкинуть ему перед собственной смертью хоть что-то хорошее, но… Но это было реально. И Юта — он тоже был реален, стоял тут и держал его, прижимая к себе, чего никогда не делал (никто и никогда вообще так не делал) и смотрел на него своими глазами-безднами, и Дофламинго ни за что не признается, как сильно скучал по этому пугающему взгляду. — Ты… почему ты… — Дофламинго не может договорить, речь сбивается, слова не хотят выстраиваться в предложения — ощутив себя в безопасности, он наконец дал волю всему тому страху и ужасу, который пережил за это время. Дофламинго плакал, не в силах остановиться, уткнувшись Юте в плечо. Потому что Юта — этот тупица, он все-таки вернулся, хотя Доффи был уверен, что этого не случится. Потому что Юта — чертов пацифист до глубины своей мрачной души, тот, кто ненавидел убивать невинных (Доффи запомнил это давно, еще на той истории с рабом), только что вырезал всех этих ублюдков, ради Дофламинго. — Потому что я обещал, — произносит Юта, покачивая его нежно, — это обещание мне попытались помешать выполнить, но больше… Больше мне ничего мешать не будет, мой маленький господин. Теперь я никуда от вас не уйду. И Дофламинго вновь плачет. Он был не в силах осознать это, поверить в это, но не поверить было невозможно — только что Юта доказал свою безграничную верность, хотя сам Доффи больше не являлся тенрьюбито. Дофламинго не может остановиться. Всем телом он прижимается к Юте, впервые за долгое время ощущая себя в безопасности, чего не ощущал рядом со своими родителями и братом. Он напрочь игнорирует тихое «Рика, сними их», потому что сейчас единственное, о чем он мог думать, так это то, что Юта вернулся за ним, пообещав больше не оставлять. И отчего-то… Отчего-то Дофламинго, никогда не верящий словам отца, Юте поверил.