Острота

      Иногда Цзян Чэну кажется, что желание проклясть острый язык Цзинь Гуанъяо возникает у него слишком часто. Например, когда на Советах Кланов Верховный заклинатель так ловко выкручивает ситуацию в свою сторону, что даже у самых дотошных и упрямых (и у Ваньиня в частности) заканчиваются аргументы. Или когда в личной беседе мужчина умудряется парой слов выбить весь воздух из груди, заставив потеряться в мыслях и покраснеть щеками. Или когда этот самый язык то одним лишь кончиком, то всей поверхностью проходится по коже, вырисовывая непонятные узоры и пуская дрожь по позвоночнику.       Горячий и шершавый, он скользит по груди, оставляет за собой мокрый след, пока руки медленно спускаются ниже, перебирая пальцами рёбра — и Цзян Чэн отчаянно кусает губы, чтобы ни одним звуком не выдать, насколько это хорошо.       — Ты опять молчишь, — голос Цзинь Гуанъяо интимным шёпотом звучит в полумраке комнаты где-то внизу, кожу щекочет дыхание, посылая мурашки по телу там, где остались мокрые дорожки. Ваньинь сглатывает почти нервно и пытается отвернуться, чтобы случайно не заглянуть в глаза, демоны в которых пляшут уже далеко не на глубине, а у самой поверхности. — У тебя такой красивый голос... Не сдерживайся.       — З... Заткнись, — Ваньинь шипит и наугад пихает его, сидящего на кровати ниже, ногой. Не отталкивая — скорее давая выход нетерпению, в существовании которого признаваться не хочется. По коже скользит ткань: из них двоих лишь Ваньинь так преступно-смущающе раздет, Гуанъяо же так и не дал ему лишить себя нижних одежд и теперь боковым зрением то и дело приходится вылавливать в темноте белые пятна рукавов.       Цзян Чэн отчётливо слышит короткий смешок — а в следующее мгновение чужое колено устраивается ровно между его ног и мучительно медленно двигается вверх. Мягкая ткань прохладная, едва касается разгорячённой кожи, ему даже почти удаётся расслабиться... А потом острое колено резко упирается в пах. Недостаточно сильно, чтобы сделать больно, — но ровно так, чтобы в низу живота потяжелело, а с губ сорвался задушенный стон.       — Вот так, верно, — Цзинь Гуанъяо наконец подтягавается выше, заглядывает ему в лицо, смотрит хитро и в высшей степени удовлетворённо.       Ваньиню хочется спрятаться от этого взгляда, но это значило бы окончательно признать поражение. Остаётся лишь смотреть. На подёрнутые почти сумасшедшей дымкой вожделения глаза, на прилипшие к вискам пряди тёмных волос, на растянутые в усмешке губы, такие близкие, такие манящие...       — Люблю твой голос, — а Цзинь Гуанъяо продолжает, не замолкая ни на мгновение, пока руки скользят по телу. Очерчивают шею, плечи, ключицы, опускаются к груди... — Готов слушать и слушать. Твои слова, стоны... Крики. Когда ты даёшь волю эмоциям и...       — Ты можешь помолчать хоть немного? — Ваньинь почти рычит, старательно пытаясь не замечать приятных касаний. Выходит откровенно плохо: Гуанъяо слишком хорошо знает его тело, слишком правильно дотрагивается, слишком удачно двигается там, где всё и без того уже напряжено...       — Но тебе же нравится? — и ведь этому демону во плоти прекрасно известно, как он на него влияет. Чем он самым наглым образом пользуется, подкрепляя слова самоуверенной усмешкой. Такой притягивающей, опьяняющей...       У Цзян Чэна кончается терпение. Он рывком подаётся вперёд, чтобы хоть поцелуем стереть раздражающую (или наоборот — распаляющую всё внутри) улыбку с губ. Но Цзинь Гуанъяо тут же отклоняется назад, позволяя лишь кончику носа задеть щёку, а Ваньиня резко откидывает обратно на кровать: привязанные у изголовья руки не дают подняться выше. Это злит — и он как будто в первый раз за этот вечер в полной мере осознаёт свою беспомощность.       Небо... Что только заставило его согласиться на эти треклятые эксперименты?       — Ну-ну, — в голос Цзинь Гуанъяо снова просачивается мёд, словно снисхождение, когда он мягко касается рук Ваньиня, которые он безуспешно пытается вывернуть из стянувшей запястья ленты, осторожно поглаживает. Тот ещё пару раз дёргается, надеясь хотя бы ослабить путы — но останавливается, стоит взгляду встретить чужой, совсем обезоруживающий.       — Расслабься и позволь сделать тебе хорошо.       Цзинь Гуанъяо смотрит даже слишком убедительно — Цзян Чэн сдаётся. Знает: если попросит — его развяжут, всё это закончится. Но, каким бы нежеланным ни было это признание, просить не хочется. Разве что о том, чтобы «хорошо» наступило раньше, но такую слабость он позволить себе не может, точно не сейчас. Ему интересно — и именно это заставляет лечь наконец спокойно и ждать.       — Молодец, — он слышит одобрительное хмыканье, и вместе с этим словом, слышать которое приходилось так редко, в груди что-то ёкает. В сторону Гуанъяо Ваньинь больше не смотрит — хватит, он не выдержит ещё. И так щёки уже краснее некуда, а связные мысли почти улетучились. И почему он только так покорен, почему позволяет видеть себя таким?..       Руки Цзинь Гуанъяо отпускают запястья, пальцы вскользь проходятся по щеке, убирая со взмокшего лба чёлку — и вдруг всё исчезает. Касания, слова, хоть какое-то движение — ничего. Только едва слышное дыхание и слепое ощущение прогнувшейся под чужим весом кровати у самых ног.       Когда бездействие затягивается, становится неуютно. Ваньинь невольно ёрзает на месте, надеясь хоть как-то привлечь к себе внимание, намекнуть на продолжение, ведь так просто закончить, оставить его вот так, раскрытым и ожидающим — просто-напросто подло (хотя кто сказал, что Гуанъяо на такое не способен?). Он уже собирается поднять голову, посмотреть, что случилось — как вдруг наконец слышит шёпот, звучащий на выдохе, как будто очарованный:       — Ты невероятно красив.       И всё бы ничего, но как раз в этот момент тонкие пальцы касаются неровных шрамов на груди — и Цзян Чэну хочется завыть.       Он никогда не снимает нижнюю рубаху, а даже когда делает это — изо всех сил старается не смотреть. Сегодняшний вечер — одно сплошное исключение. Он просто поддался соблазну, вновь купился на сладкие речи Цзинь Гуанъяо, сам не заметил, как остался абсолютно нагим, забылся — а сейчас всего от одной фразы к горлу подступил ком.       Как же «красив», если вот они — напоминания о собственной слабости и безрассудстве? Полученные даже не в бою, а оттого уродующие ещё больше. Что не так с этим человеком, почему он говорит ему такие глупости, почему сейчас? Неужели он не видит, что...       — Они не портят, — словно читая мысли, произносит Гуанъяо — и Цзян Чэн зажмуривается, чувствуя, как к глазам подступают совсем неуместные слёзы, когда белой полосы шрама касаются губы. Мягко, прямо над сердцем, которое заходится в бешеном ритме. От действий, от слов.       — Хочу видеть тебя таким чаще, — продолжает Гуанъяо, усыпая кожу поцелуями, прихватывая зубами, не оставляя следов, но давая почувствовать. Цзян Чэн далеко не сразу понимает, каким «таким». — Ты не представляешь, насколько великолепен в моменты, когда отдаёшь контроль над собой. Это заводит лучше чего бы то ни было.       Цзян Чэн хочет едко уточнить, с чем же ему приходится сравнивать, хоть так «вернуть контроль», но Гуанъяо его опережает и прижимается к губам, даря такой желанный поцелуй. Первый за всё это время, глубокий, жадный, собственнический... «Наконец-то», — думается Ваньиню, когда он без промедления отвечает. Желание как-то спорить и что-то доказывать пропадает мгновенно.       А потом рука Цзинь Гуанъяо медленно опускается к паху, сжимает единственно-верно, начинает двигаться — и Цзян Чэна окончательно уносит.       — Прекрасный, — на краю сознания слышит он, отдалённо чувствуя сбитое дыхание уткнувшегося ему в плечо мужчины. Гуанъяо на нём почти лежит, прижимается к бедру, и лишь сейчас Ваньинь осознаёт, что всё это время от возбуждения страдать приходилось не ему одному. А ведь до этого момента по нему и не сказать было...       — Хочу тебя, — сбивчиво шепчет Гуанъяо, наугад оставляя короткие сухие поцелуи на шее, двигая рукой всё быстрее, приближая к так желанной разрядке. — Всего. Лишь тебя. Моего и ничьего больше.       «Твоего и ничьего больше», — мысленно, почти неосознанно соглашается Ваньинь, с размаху падая в бездну.

***

      — Похоже, со связыванием я всё же перестарался... Извини, — виновато произносит Гуанъяо уже позже, наблюдая за тем, как Ваньинь растирает затёкшие и покрасневшие от стягивавшей их ленты запястья. Тот только пренебрежительно отмахивается.       — Ерунда. Это... Даже было интересно.       — О... — в голосе явно звучит удивление. — Выходит, ты не против, если...       — Против, — коротко отрезает Ваньинь, кидая на мужчину предупреждающий взгляд и даже не дослушивая. — Больше я на такое соглашаться не буду.       Слишком уж Гуанъяо хорошо смотрится в роли того, кто подчиняет. Цзян Чэн, вспоминая, лишь сейчас это понимает более ясно. И он совсем не уверен, что готов вновь отдавать ему контроль — так и привыкнуть можно. А ему как-то не к лицу привыкать к такому. Пусть и только за стенами личных покоев.       — Это мы ещё посмотрим, — в глазах Гуанъяо проскальзывает хитринка, но не успевает Ваньинь возразить, как тот встаёт с кровати и поворачивается в сторону пристроенной к покоям купальни. — Я принесу воды, тебе нужно омыться.       — Стоять, — он делает лишь шаг, и его тут же хватают за руку. Гуанъяо оглядывается и вопросительно вскидывает бровь. — А ты?       — Я? — он пару раз хлопает глазами так искренне-удивлённо, словно правда не понимает. — О чём это...       Ваньинь не дослушивает и тянет мужчину на себя. Тот теряет равновесие, падает на кровать — и тут же оказывается под нависшим над ним телом, которое всего несколько минут назад сам же истязал мучительной лаской.       — ...ты? — всё же на выдохе заканчивает предложение Гуанъяо. Слишком тихо, но это скорее от того, что в завершении фразы с самого начала не было смысла, чем от неуверенности.       — Ты же не думал, что я всё удовольствие заберу себе, оставив тебя ни с чем? — глаза Цзян Чэна хищно сужаются. Оттого лишь страннее выглядит невозмутимость на лице напротив, лишь больше сбивает с толку тихий почти смех.       — Ваньинь, всё в порядке, правда. Не стоит. Да и ты устал, наверное... Мы всегда можем продолжить в следующий раз.       Гуанъяо лежит под ним и улыбается почти в извинении — и Ваньинь прекрасно знает это выражение. Так он обращается к главам кланов, когда нужно решить спорный вопрос, прийти к компромиссу, устранить неудобства, — и искренности в этой улыбке нет ни капли. Как и желания отказаться. И если Цзян Чэн хоть что-то о нём знает, то Гуанъяо сейчас лишь делает вид, что ему всё равно и не хочется получить ласку в ответ. Что ж... Хочет поиграть — пожалуйста. У них впереди вся ночь.       — Слишком много одежды на вас, Ляньфан-цзунь, — со смешком произносит Ваньинь и наклоняется. Следующие слова интимным шёпотом раздаются у самого уха, звуча почти как приказ: — Раздевайтесь.