Saviour

      Удар приходится по челюсти, а позже прилетает и в живот. В глазах стремительно темнеет, но Джисон знает, что самым опасным будет поддаться слабости и отключиться на грязном асфальте у прокуренного клуба, поэтому старается контролировать все свои шесть чувств. Он слышит приглушённые биты, долетающие из распахнутой двери сомнительного заведения, где неприятности плодились почкованием и репьём цеплялись за новых жертв. За него вот тоже зацепились, хотя, если говорить честно, то Хан вцепился в них сам, желая испортить чужую причёску парой (десятков) вырванных клоков волос. «Никогда не было, и вот опять», — проносится в мыслях, а перед глазами вместе с чужим кулаком проносится вся жизнь.       Вдруг вокруг всё останавливается, даже приглушённая музыка будто совсем затихает. Алкоголь даёт о себе знать, и слепящие неоновым красным вывески плывут перед глазами будто от астигматизма. Лицо парня напротив перекашивается, и он сплёвывает прямо Джисону на кеды, после чего быстро ретируется в неизвестном направлении. Толпа испуганно прячется по углам, и только спустя пару секунд Хан слышит приближающийся вой сирены. Криво улыбаясь, он с отвращением смотрит по сторонам, задерживаясь взглядом на каждой найденной клубной крысе.       Джисон минует уже третий переулок, стараясь держаться подальше от оживлённых перекрёстков, чтобы не пугать ночных гуляк своим внешним видом: смахивает он сейчас больше на городского сумасшедшего, чем на обычного пьяного студента. Босые ступни шлёпают по остывшему асфальту, на плечах болтаются связанные шнурками кеды, каждый из которых чуть не утонул при попытке парня смыть чужие кровь, слюну и собственное отвращение холодной речной водой. Тело зябнет от весеннего ветра, но возвращаться в общагу Хан не планирует. Его туда просто не пустят. Над ним невероятное звёздное небо, ограниченное невзрачными однотипными многоэтажками, среди которых одна скромно выглядывает из-за своих сестёр, выделяясь тёмным номером 143 на торце. Руки тянутся к телефону, на автомате находя нужный номер. Гудки тянутся вечность, и на мгновение Джисону кажется, что внезапная идея, родившаяся в первом часу ночи, была очень тупой, однако из динамика всё же раздаётся приглушённое «Алло».       — Сы… н… — зубы стучат от холода, а язык чуть заплетается от выпитых шотов.       — Джисон, — голос становится бодрее и злее. — Если ты попросишь забрать тебя с очередной пьянки, то я пошлю тебя матом и сброшу звонок.       Губы непроизвольно расплываются сердечком в глупой улыбке от знакомой интонации, а глаза находят манящий тёплым светом круглосуточный.       — Минни, я справился сам, просто хочу удостовериться в том, что ты откроешь мне дверь через десять минут, — Джисон, довольный своей выходкой, представляет, как в немом возмущении открывается чужой рот и опасно сверкают тёмные глаза.       Полки радуют разнообразием всевозможных перекусов, но парень останавливается на знакомых упаковках лапши быстрого приготовления. Он уже собирается идти к кассе, как вдруг замечает витрину со спиртными напитками. Решив, что для этой авантюры градуса внутри него всё же не хватит, Джисон тянется за соджу.       Стекло глубокого зелёного оттенка красиво переливается под светом уличного фонаря, напоминая о висевших в комнате гирляндах из разных осколков, которые подросток из прошлого бережно собирал во время своих небольших путешествий к морю. Особо не церемонясь, парень одним движением открывает бутылку и делает несколько глотков. Сначала неприятное жжение оставляет после себя чувство тепла и умиротворения.       Чтобы не заставлять Сынмина передумать, Джисон решает продолжить свой путь. Его слегка пошатывает, однако ноги помнят дорогу наизусть и останавливаться не планируют. Когда он оказывается на чужом пороге, бутылка пустеет наполовину. Как и ожидалось, за открывшейся дверью стоит взъерошенный и недовольный парень с теми же щенячьими глазами, спрятанными за круглыми линзами очков. Такой, каким его никому больше видеть не позволено: в видавшей виды растянутой футболке и с полным отсутствием имиджа дотошного старосты.       — Твою мать, — Сынмин осматривает его снизу вверх. — Удивительно, что ты вообще дошёл.       За привычными язвами прячется тревога. Прячется плохо, позволяя читать Сынмина как книгу для дошкольников. Но ему как-то не до того, насколько простым он кажется своим немногочисленным друзьям.       Их глаза снова пересекаются, и Джисон поклясться может, что Ким находится на грани, еле сдерживая эмоции. Его спокойствие слишком дорого ему обходится, и кому как не Хану знать это лучше всех. Сынмин цепляет чужой локоть и тащит расклеившуюся оболочку друга в ванную, предварительно забирая из чужих подрагивающих рук стремительно опустевшую за десять минут стеклянную бутылку и заливающие водой пол кеды.       Уродливые мутные пятна следов стыдливо темнеют на блестящей небесно-голубой плитке. Повзрослевший Сынмин ненавидел грязь и беспорядок. От него не укрывалась даже спрятавшаяся в самых закромах ванной плесень. Обычно на уборку всей квартиры уходило около двух часов. Интересно, сколько ему понадобится времени на то, чтобы привести в порядок существующего среди социального мусора Джисона?       Пар от горячей воды, текущей из крана, медленно клубится, затапливая небольшое пространство и оставаясь конденсатом на прямоугольнике зеркала, в котором отражается опухшее лицо гостя и растрёпанная макушка хозяина квартиры, глядящего тому в глаза через запотевающие стёкла очков. Воздух между ними ощутимо тяжелеет, и Джисон знает, что дело далеко не в горячей воде и не в маленьком замкнутом помещении, а в глупой недосказанности, возникшей за те месяцы, пока они жили раздельно.       На втором курсе Сынмину удалось найти небольшую двушку за приемлемую цену и даже не на окраине города. Конечно, он предлагал Джисону съехаться, ведь жить отдельно от стаи студентов с невообразимым многообразием странных привычек, не вписывающихся в привычное мироощущение, — мечта каждого обитателя общаги, да и снимать жильё вдвоём, деля расходы, было приятнее. Но Джисон отказался. «Я и так столько лет был для тебя эмоциональным балластом, теперь буду ещё и физическим», — он криво усмехнулся, заламывая пальцы. Сынмин сердито замотал головой. Хоть и в первый год обучения Джисону приходилось особенно тяжело, — а кому нет? — забота о нём никогда не ощущалась бременем спасателя. В разношёрстном обществе кампуса перемены происходили со скоростью света, к эмоциям относились поверхностно — на их анализ просто не оставалось времени. Это заставило Хана снова замкнуться в себе, как в те времена, пропахшие пылью пустых комнат, жжёной резиной и жвачкой со вкусом бабл-гам.       За те месяцы, пока они жили раздельно, Джисон вслушивался в чужие разговоры утром — в спящих коридорах, днём — во время несовпадающих окон в расписании, поздним вечером — на общей кухне, чтобы заглушить скребущее чувство одиночества в груди. Иногда он слышал больше, чем ему бы хотелось. Иногда то, чего не должен был слышать. О Сынмине ходило множество слухов разной степени пошлости, Джисон не понимал, как можно клеветать на человека с настолько большим сердцем. Он прижимал разом смиреющих сплетников и тихо, но сурово, втолковывал им о возможных не самых приятных последствиях их грязных разговоров. Сплетники куксились, корчились, но затыкались на какое-то время. Чужой шёпот опасной тенью нависал над Кимом, пока тот добивался новых успехов. Каждый грязный рот с удовольствием обмусоливал любое его действие, возможные отношения, достижения. Со временем слова стали терять вес, поэтому пришлось переходить к действиям. Учитель боевых искусств точно бы им не гордился.       Сынмин замечает ссадины на чужих костяшках и вопреки суровому взгляду почти ласково касается смуглой кожи. Джисон поджимает губы, отводя взгляд. Ловкие длинные пальцы быстро открывают бутылёк с перекисью и осторожно обрабатывают следы чужой ярости. Джисон поджимает губы сильнее, потому что щиплет нещадно, но появившиеся слёзы мужественно сдерживает.       Три года назад старшеклассник Ким с разбитым носом и коленями неуверенно топтался на пороге семьи Хан, а потом выслушивал гневный монолог о том, что мозги у него только для красоты, пока ватка, смоченная спиртом, мельтешила в смуглых руках перед глазами. Ну какой нормальный человек полезет в драку, когда количество противников вчетверо больше? А Сынмину до слёз обидно — ведь он нормальный. Просто первогодка из научного клуба сам за себя постоять точно не смог бы, поэтому он постоял за него. И полежал тоже, корчась от многочисленных ударов спортивных кроссовок. Джисон, заметив тогда скатывающиеся по острым скулам хрусталики слезинок, опустился перед ним на колени, заглядывая прямо в душу.       — Почему не позвонил? — Его голос звучит мягко, и в дополнение Хан берёт его большие ладони в свои. Контраст собственной бледной кожи в сравнении с чужой вызывает стайку мурашек.       — Я был в другом районе, — Сынмин ещё раз неловко косится на свои разбитые костяшки, по которым бережно проходятся загрубевшие от струн подушечки чужих пальцев.       — Я бы приехал, даже если бы ты был на другом конце страны и планировал бы вызывать на бой Годзиллу, — руки Сынмина сжимают крепче, от чего маленькие ранки начинает саднить. — Но тогда тебе стоило бы сообщить об этом хотя бы за день.       Джисон не улыбался, и это пугало. Пугала серьёзность, с которой он говорил эту глупость. Завораживали широко раскрытые глаза и плескавшаяся в них решимость.

Даже если бы ты был на другом конце страны

      Сынмин вспоминает тот далёкий диалог, покрытый золотой пылью прошлого, пытаясь сдержать искрящую нежностью улыбку. Джисон, заподозрив неладное, позволяет хитрой ухмылке растянуться на круглом лице.       — Чего лыбишься, неудавшийся алкоголик? — вопрос звучит бесстрастно, но по лицу Кима прекрасно видно все скрываемые эмоции.       — У тебя был вариант отказать, послав меня, но ты благополучно проигнорировал его. Теперь строишь безучастного? — язвя, парень теребит серьгу в левом ухе, стараясь сосредоточиться на разговоре, игнорируя тяжёлый воздух и лёгкий туман в голове.       — «Тебе» и «отказать» — параллельные прямые, которые в моей голове никогда не пересекаются, — Сынмин беззлобно закатывает глаза и прикусывает язык, не давая себе возможности сказать лишнего. Он знает, что даже после самой жёсткой взбучки по телефону поехал бы на другой конец города, лишь бы пьяный Джисон, несущий несусветный бред, оказался в его машине, в полной безопасности. Парень напротив него об этом, конечно, тоже знает, но лишний раз вслух никогда не говорит, только помнит номер Сынмина наизусть.       Лицо, обрамлённое тёмными витками прядей, приобретает задумчивое выражение. Сынмин искренне надеется, что Джисон достаточно выпил, чтобы не разглядеть не самый прозрачный подтекст в его реплике. Он через пряди чёлки робко рассматривает силуэт, по которому очень скучал, останавливаясь на разбитой нижней губе.       Джисон случайно ловит его взгляд, и они оба залипают. Один пытается прочитать мысли другого, второй — свои мысли спрятать глубже. Спустя минуту вода в ванной достигает предела и начинает литься через край, обдавая теплом замёрзшие босые ступни. Сынмин тихо ругается и, чуть сдвинув Джисона, тянется тому за спину, закручивая кран и разрывая налаживавшуюся ментальную связь.       Лёгкий аромат любимого шампуня Сынмина навевает воспоминания, затапливающие тело теплом. Джисон неожиданно хватается за чужую тёплую ладонь, крепко её сжимая и заставляя Сынмина испуганно дёрнуться. Случайно задетая им стиральная машинка жалобно пищит, бутылёк кондиционера для белья, опасно покачиваясь, возвращается в стабильное состояние. Заглядывая в большие глаза в порыве излить свою душу, выпустив так долго сдерживаемых демонов, он больше не видит звёзд.       — Ты мне сейчас руку оторвёшь, что случилось? — повзрослевший мальчик почему-то смотрит на Хана смущённо-раздражённо. — Если ты хочешь объяснить, что с тобой произошло, я не собираюсь тебя слушать, Хан Джисон. По крайней мере сейчас.       Демоны жалобно скулят, сдерживаемые остатками разума. Тишина без фонового шуршания бегущей воды порождает неловкость, чуждую для их компании. Не зная куда прятать взгляд, Сынмин останавливается на чужой кожанке, мягко блестящей под светом лампы.       — Ты ещё не разделся? — парень пробегается глазами по жёсткой ткани, отмечая на ней еле заметные пыльные следы чьей-то обуви.       Джисон, убаюканный монотонными звуками, застигнут вопросом врасплох. Тёмные брови недоумённо изгибаются дугой. Хочется ляпнуть какую-нибудь глупость, чтобы заставить серьёзного Ким Сынмина наконец показать эмоции. Хочется воскресить сверкающие тёплым светом звёзды в его глазах.       — Тебе так не терпится посмотреть на моё прекрасное тело? — И он позволяет себе чуть больше, растянув губы в соблазняющей улыбке, которая успела стать мемным достоянием их маленькой группы друзей.       Сынмин ошарашенно поднимает глаза, встречаясь с чужим тёмным взглядом, но вместо того, чтобы выдать гневную тираду, он лишь растерянно хлопает длинными ресницами, медленно краснея шеей и ушами, быстро разворачивается и хлопает дверью. За стеной слышится тихое «придурок», и Джисон, наконец, отпускает себя, рассыпаясь тихим смехом.       Заботливо набранная горячая вода приносит желанное тепло и иллюзию спокойствия. Тело словно желе растекается, теряя свою форму и становясь жидкостью, заключённой в керамическую коробку метр двадцать на семдесят. Мозг Джисона тоже плавится, и скоро вернувшийся Сынмин сможет избавиться от непрошенного гостя с помощью слива в ванне. Сынмин, который сейчас за дверью безрезультатно пытается привести свои мысли в порядок, захлёбываясь смущением.       Пятнадцать минут он находится в забытьи, погрузившись в тишину, нарушаемую лишь редкими всплесками воды, бьющейся о бортики ванны из-за незначительного движения тела. В воспоминаниях возникают лица пьяных студентов, искажённые уродливыми ухмылками, которые хочется стереть грубой силой. Джисон ненавидит это место, но каждый раз продолжает возвращаться туда раз в неделю, чтобы лично посмотреть в глаза каждому, кто смеет порочить близкого ему человека. Он жмурится до искр в глазах, стараясь прогнать мрачные мысли, и замечает Сынмина, только когда тот садится на бортик ванны.       — Ты живой? Сидишь молча столько времени, никаких звуков не издаёшь, — на него смотрят немного обеспокоенно, пытаясь выявить первые признаки похмелья.       — С кем мне разговаривать? С самим собой? Мы были на дне, но снизу постучали? Ты же тогда и здороваться со мной перестанешь, принимая за сумасшедшего, — Джисон проводит мокрой рукой по лицу, стараясь стереть зарождающуюся головную боль.       — Расскажи мне, что случилось.       — Ты же просил меня этого не делать?       — Потому что ты был пьян, — увиливает Сынмин, чуть склоняясь к нему и заставляя сердце от внезапного волнения пропустить удар. Тёмная бездна пристально вглядывается в израненную душу, поглощая своей глубиной сознание.       — Я и сейчас пьян, Сынмин, — вопреки своим словам, он чувствует, что трезвеет со скоростью света, утопая в бездонном море, скрытом в чужих глазах.       Ким молчит, продолжая попытки взглядом скинуть защитное покрывало с чужих мыслей. Джисон не выдерживает, поддаваясь чужой настойчивости.       — Ты случился.       Сынмин на несколько секунд цепенеет, потом тонким запястьем касается своего лба, затем чужого, желая выяснить, не бредит ли кто из них. Джисон обеими руками перехватывает чужую руку, бережно сжимая.       — Ты когда-нибудь задумывался над тем, каким образом вселенная, столкнув две одиноких жизни, переплетает их в канат, разорвать который неподвластно ни самым злым обстоятельствам, ни времени? Сначала они присматриваются друг к другу, затем — испытывают лёгкий трепет от каждого взаимодействия, делятся переживаниями и искренними эмоциями, а потом внезапно понимают, что уже не могут вернуться в исходное состояние. Одиночество становится непосильным грузом, разрушающим разум, — Джисон сосредоточенно перебирает чужие длинные пальцы, замолкая на несколько секунд. Сынмин не торопит.       — И каждый раз, когда они отдаляются, на подкорке зудит мысль «всё ли в порядке?», потому что одиноких людей ранить гораздо легче, несмотря на возведённые защитные стены. И этим успешно пользуются. Когда мы познакомились, я считал, что наше общение основано только на твоём детском интересе разгадать не поддающуюся другим загадку, поэтому не собирался привязываться к тебе. Однако, чем больше я проводил с тобой времени, тем больше понимал, что не хочу, чтобы ребёнок внутри тебя забыл про собранный пазл. Если ты помнишь, я долго оставлял в тени своё прошлое, настоящие эмоции и мысли. Я просто привык к тебе: к твоим искрящимся глазам, к глупой улыбке, к теплу, которое ты дарил своим присутствием в моей жизни, и мне было страшно, что, узнав меня полностью, ты заскучаешь и бросишь как надоевшую игрушку.       А потом я понял, что ты такой же, как я.       Тебя окружало множество людей, но ты всегда был один. Единственное различие между нами — я ненавидел общество, которое оставило меня в одиночестве, а ты его любил. Я перестал бояться за себя и стал оберегать тебя, потому что никто не заслуживал настолько искреннего человека, как ты. Мы по природе завистливы и злы, и я не хочу, чтобы ты был один среди жадных до сплетен грязных ртов. Я хочу, чтобы они подавились своими пошлостями в твой адрес и промыли рот с мылом. Это так глупо, ведь тебе на них до пизды, но мне почему-то сильно колет здесь, — окольцованные серебристым металлом пальцы прижимают широкую ладонь к груди. — Нет, не колет. Сплющивает, грозясь раздавить, когда слышу очередную придуманную мерзость о тебе.       Чужое сердце под рёбрами бьётся почти бешено, и Сынмин хотел бы списать это на сильное опьянение, но Джисон смотрит на него почти ясным взглядом своих чертовски больших глаз. Ким мысленно пересчитывает все ссадины и синяки на смуглой коже, и пазл в голове складывается.       — Я так сильно тебя люблю, что перестаю держать себя в руках, когда дело доходит до разговоров о тебе.       Сынмин ошарашенно замирает, глядя в большие глаза напротив и отказываясь обрабатывать полученную информацию. Тело охватывает лёгкий тремор, а кожа на лице начинает гореть, выдавая вырвавшиеся из-под контроля чувства.       — Эй, Сынмин-а, — он вздрагивает от тёплого дыхания, коснувшегося его лица. — Ты когда-нибудь чувствовал подобное?       Он сглатывает слишком громко для столь крохотного пространства между ними, и Джисон воспринимает это как зелёный свет. Осторожно обхватывая худое лицо сидящего на бортике ванны парня, он проводит подушечкой большого пальца по чужим губам, немного смазывая увлажняющий бальзам, и прижимается к ним своими, одной рукой притянув к себе опешившую фигуру за воротник клетчатой рубашки, а второй аккуратно касаясь чужого лица. На пухлых губах отголоском чувствуется вкус спирта. Сынмин жмурится до звёздочек, потому что его мир из защитных бетонных стен буквально рушится, оставляя после себя только каркас перманентных чувств к человеку напротив.

***

      Матрас под налитым свинцом телом по мягкости превосходит пушистые облака на высоком летнем небе. Почти забытые ощущения дома приятно окутывают уставшего от кирпичной твёрдости казённых кроватей Джисона. От постельного белья невесомо пахнет хлопком, а не ядрёным стиральным порошком по акции, который Хан обычно покупает в ближайшем круглосуточном, и парень как одержимый загребает рукой мягкую ткань, утыкаясь в неё лицом. Веки слишком тяжёлые для того, чтобы открыться, поэтому реальность, полная желанной благодати, продолжает ощущаться прекрасным сном.       Вынюхав весь приятный запах из комка одеяла рядом с собой, Джисон, словно новорождённый котёнок, потерянно тычется носом в пространстве, пока не достигает новой цели. Фланель, попавшая под атаку, пахнет особенно приятно, поэтому руки цепляются за податливую ткань, стараясь притянуть ближе, но сверху вдруг раздаётся недовольное мычание, которое заставляет неохотно открыть глаза. Парень замирает как олень перед фарами грузовика, замечая напротив другого человека, пытающегося разлепить глаза.       — Чего ты вертишься с утра пораньше? — хриплый после сна голос Сынмина приводит в чувство и успокаивает. Здесь его не обидят, не выгонят сразу после сумбурной ночи, ведь это был не сон.       Длинные руки обвивают его, и Джисон чувствует, как большие ладони притягивают невозможно близко. Тело на каждое прикосновение отзывается непослушными мурашками, покрывающими плечи.       — Ты не умеешь пить, — ехидство из родного голоса никуда не девается, но Хан безразлично льнёт к чужой коже, мелькнувшей за расстёгнутыми пуговицами рубашки, вдыхая мягкий манящий запах.       — А ты пахнешь до безумия приятно, знал? — Хан с трудом отлипает от парня и внимательно изучает любимое чуть помятое лицо с отпечатком наволочки на правой скуле.       На тумбе рядом с кроватью изумрудное стекло опустевшей бутылки бросает на светлую кожу цветные блики утреннего солнца. Обладатель щенячьих глаз вдруг смущается, а хватка на талии становится слабее.       — Ты… помнишь, что произошло ночью? — язык непослушно путается, и фраза выходит скомканной и едва слышной.       Он неуверенно касается кончиками пальцев своих губ, тревожно наблюдая за чужой реакцией и чуть алея щеками. Сердце Джисона бьётся вдребезги от осознания того, как сильно Сынмин боится, что произошедшее могло быть ошибкой. Он осторожно берёт чужую ладонь и тянет на себя, мягко целуя подушечки чужих пальцев в том же месте.       — Я сделал это не потому, что был пьян, — Джисон опускает чужую ладонь ниже и прижимает её к груди, накрывая своими. Сынмину кажется, что он чувствует кончиками пальцев ускоренный ритм, отбиваемый чужим сердцем.       — Тогда повтори, пожалуйста, — парень смотрит на Хана щенячьими глазами, в которых звёзд становится в миллионы раз больше.       И Джисон даёт этому звёздному морю утопить себя, ласково проводя огрубевшими от струн пальцами по мягкой щеке и даря новый поцелуй под звуки просыпающегося города.       — Я люблю тебя.