Ready Or Not

      Всего на секунду. Туда и обратно. Он только забежит, скинет пальто, рюкзак и сразу бросится к Нему. Это не должно занять много времени, нужно просто делать всё быстро и чётко, ни минуты промедления.       Сейчас ещё не так поздно, всего около полуночи, в это время Чжунли обычно уже дома. Чайльд уверен, что застанет его в гостиной или спальне за чтением, или, может быть, он на кухне готовит что-то крайне трудоёмкое и энергозатратное. Вариантов великое множество, господин гео-архонт не склонен к безделью.       Но, главное, Чайльд надеется, что Чжунли ждёт его, что, когда он откроет дверь, предвестника встретят любимые карие глаза. Чайльд мечтает, наконец, увидеть этот момент, когда они распахнутся в удивлении, вспыхнут радостным блеском, и Чжунли улыбнётся ему так искренне и ласково, и, о, внутри предвестника всё горит от нетерпения. Ему нужно увидеть Его сейчас, сейчас, сейчас!       Он несётся по ступенькам до потери дыхания, почти что роняет ключ несколько раз, пытаясь второпях открыть дверь. Но, сделав шаг внутрь, Чайльд неожиданно обнаруживает, что вместо кромешной темноты его встречает тусклый свет, льющийся в коридор откуда-то из глубины гостиной, и лёгкий запах благовоний.       Здесь кто-то есть или кто-то был, и, конечно, первая мысль, возникшая в голове у предвестника, — грабители. Наёмные убийцы, похитители, охотники за головами, всё в этом духе. Но, выйдя из ступора, он понимает, что эта теория абсолютно нежизнеспособна.       В квартире тихо, но не зловеще безмолвно. Он слышит приглушённые звуки дремлющего Лиюэ за окнами спальни или, может, гостиной, лёгкий шелест занавесок, а, когда он шагает внутрь коридора, закрывая за собой дверь, его ботинки упираются в… Сердце подпрыгивает к горлу. В изящные чёрные туфли с геометричной позолоченной пряжкой.       Рюкзак с глухим стуком падает на пол. Предвестник стаскивает с себя пальто мгновенно, бросая его там же в коридоре. Перчатки, сапоги остаются на полу где-то на полпути в гостиную, Чайльд снимает их на ходу.       — Чжунли? — зовёт он.       Но в гостиной пусто.       На диване, аккуратно разложенные и разглаженные, лежат шторы, которые они с Чжунли весь месяц выбирали для спальни, на кофейном столике тускнеет огонёк в светильнике, рядом с ним — одна из так полюбившихся архонту ароматических свечей, она погасла не так давно — воск ещё не успел окончательно застыть, в воздухе витает едва уловимый аромат тепла и мирры, но Чжунли здесь нет.       Может, он всё-таки вернулся к себе? Иначе он бы точно услышал, когда Чайльд вернулся. Предвестник не то, чтобы старался вести себя тихо. Однако же, в спальне есть свет, и Чайльд направляется туда с горящим сердцем и стучащим в висках пульсом.       Здесь-то он и находит Чжунли.       Брюнет спит в своей привычной странной манере — на спине с ладонями аккуратно сложенными на животе.       Пару секунд Чайльд стоит на пороге спальни, не зная, как ему справиться со всеми чувствами, которые вызывает в нём эта картина. Боже, вдруг Чжунли услышит, как громко бьётся его сердце, и проснётся?       Предвестник прикладывает ладонь к груди, как будто пытаясь его успокоить, неслышными шагами идёт к кровати, осторожно садится рядом.       Голова брюнета наклонена к плечу, открывая его шею, и Чайльд испытывает в этот момент какое-то религиозное благоговение. В сумраке комнаты только блики свечи в ночнике с прикроватной тумбы танцуют на лице архонта, но его черты выражают безмятежность, ресницы устало спят на щеках. И, хотя на нём — домашнее ханьфу, а лицо исполнено умиротворением, понятно, что он заснул совершенно случайно.       Он лежит почти по диагонали кровати, голова — где-то в изножье, с его правой ноги с каким-то комичным изяществом свисает бамбуковый тапочек.       Предвестник почти беззвучно смеётся, смесь восторга и умиления заставляет голову идти кругом.       Чайльд не хочет тревожить его сон, но вместе с этим ему так хочется разбудить его и рассказать о всём том, что творится у него внутри.       Несколько минут Чайльд не может решиться поцеловать его. Ему нестерпимо хочется. Сонный вздох, спорхнувший с приоткрытых губ брюнета, как будто бы приглашает, уговаривает наклониться ближе.       Чайльд тянется к нему, но останавливаться в паре сантиметров от его лица.       Он точно проснётся. Для Чжунли сон сравни медитации, больше приятное дополнение к отдыху, чем необходимость, поэтому спит он неглубоко, чутко.       Предвестник замечает следы усталости на его лице, и, конечно, уже не может решиться вырвать Чжунли из объятий Морфея. Он разрешает себе только лишь убрать прядь волос с его щеки, потому что, если Чайльд совсем не коснётся его, то сойдёт с ума.       Тёмные прямые ресницы дрогнули.       — Чайльд?.. — выдыхает архонт.       Его глаза закрыты, но губы неясно шепчут любимое имя.       — Ш-ш... — тот целует его в лоб, заспанные веки, гладит его волосы, как будто пытаясь утешить, своей лаской окунуть обратно в сон. — Прости, прости меня, я не хотел тебя будить.       Но Чжунли уже поднимается, опираясь на локти, пытается сморгнуть сон, его черты, утрачивая эту томную дремлющую мягкость, снова становятся серьёзными, острыми.       — Нет, я... Я не собирался засыпать, я хотел немного прибраться к твоему приезду... — бормочет он, и то, как его тело пытается догнать разум, проснуться побыстрее, просто очаровательно. — Но потом я подумал, что стоит постирать шторы, и на это ушло так много времени. Если бы не сушильный механизм от Хранителя Облаков, я бы не управился до утра, и я так и не успел их повесить…       Он садится на кровати, морщится, хмурится, выглядит таким дезориентированным от всего происходящего, при этом упрямо пытаясь рассказать Чайльду о всех своих домодельных подвигах.       Предвестник смеётся, прижимая поцелуи к его щекам. У него кружится голова и дрожат руки от одной только близости к нему.       — Я повешу всё завтра. Отдыхай, я схожу в душ и лягу к тебе, хорошо? — Чайльд почти уже встаёт, но брюнет хватает его за запястье, заставляя сесть обратно, тянет ладони к его лицу.       В глазах Чжунли вырисовывается осознание. Он всматривается в образ предвестника, пытается осмыслить всё, что происходит, и его взгляд скользит по каждой линии, каждой чёрточке знакомого лица, будто брюнет всё ещё не может поверить в реальность того, что оно, наконец, перед ним.       — Чайльд. Ты здесь.       Чайльд вдруг понимает, что до этих слов сам не успел ничего осознать и осмыслить. Но это действительно случилось. Он вернулся, Чжунли дождался его, и теперь у них нет никаких преград, никаких отсрочек, ограничений, ничего, что бы могло им помешать быть вместе.       Эта мысль вдруг вгоняет его в ступор. Он парализован, оглушён, ошарашен, обезоружен, и он никакого понятия не имеет, что ему делать со всей этой властью и свободой.       Но Чжунли, конечно, всё видит, всё чувствует и всё понимает лучше, чем сам предвестник.       Он улыбается — мягкая и тёплая усмешка в приподнятом краешке его губ, ладони спускаются вниз к шее предвестника, обнимая, легонько касаясь волос на затылке, рассчёсывая пальцами непослушные пряди. Чайльд чувствует горячие мурашки от этого прикосновения. Глаза Чжунли смотрят с каким-то лукавым укором, выжидающе, но всё же спокойно и терпеливо. И, когда предвестника всё-таки ударяет, чего же брюнет ждёт, Чайльд вдруг не может сказать ни слова.       Осознание того, что Чжунли хочет это услышать, ждёт и надеется, что предвестник, наконец, скажет, неожиданно пугает.       Вес всего мира вдруг обрушился на плечи Чайльда, а грудь сдавило тяжестью сотен тонн воды, и, когда он открывает рот, чтобы хоть что-то сказать, ни звука не покидает его рот.       — Чайльд? — аккуратно спрашивает Чжунли.       В его внимательных глазах вдруг мелькает беспокойство, и предвестник чувствует такую волну вины и зла к самому себе, что вмиг силой заставляет себя преодолеть своё внезапное оцепенение.       — Я… Я, — он пытается начать, но снова осекается, теряется в словах, — прости, я– Сейчас ты подумаешь, что я не… А я хочу, сильно хочу сказать тебе, но не могу, я–       Чайльд не знает, что ему сделать, чтобы хоть как-то заполнить отсутствие этих трёх слов. Ничто не сможет их заменить, и, боже, вдруг Чжунли подумает, что он не может сказать, потому что не испытывает этих чувств, а это ведь такая неправда, Чайльд хотел сказать ему с порога, при первом же взгляде на него, вместо приветствия, весь путь у него вообще ничего в голове не было кроме мыслей о том, как он приедет и скажет, и–       — Милый, посмотри на меня.       Предвестник поднимает на него глаза, и взгляд брюнета смягчается, он гладит Чайльда по щеке касанием успокаивающим, сглаживающим сколы и залечивающим все раны.       Он слишком добр, слишком великодушен, мудр, прекрасен и безупречен, и каким-то образом он замечает всё, о чём сам Чайльд и не догадывается.       — Не тот момент, я знаю. Не стоит переживать. Однако, — Чжунли делает многозначительную паузу, и предвестник уже было снова готов поддаться панике, как краешек губ архонта трогает хитрой улыбкой. — Насколько я помню, мне был обещан поцелуй.       И всё вдруг становится на свои места. Чайльд вздыхает и смеётся с облегчением.       — Да, Ваше Величество. Как пожелаете.       Он с демонстративно серьёзным выражением лица, исполненным важностью момента, обнимает возлюбленное лицо, несколько секунд смотрит в тёплые смеющиеся глаза брюнета и, наконец, целует его.       Это должен был быть короткий нежный поцелуй, как бы говорящий: «Спасибо, что дождался меня». Или: «Я так скучал по тебе», «Я так счастлив, что ты здесь». Что-то вроде этого. Лёгкое, но искреннее, трепетное, воздушное. Но, как только их губы встречаются, любая рациональная мысль выталкивается из пространства разума предвестника. Он целует Чжунли, как будто бы пытается выпить весь воздух из его лёгких, вцепляется в него, как будто бы Чжунли — единственное, что держит его на плаву, и уже через секунду Чайльд проводит языком по линии его рта, требуя впустить его.       Архонт раскрывает свои мягкие влажные губы, его язык сталкивается с языком Чайльда, и, боже.       Боже.       Ему кажется, под губами Чжунли его мозг пылает, плавится, тает и, тая, испаряется. Чайльд растворяется в ощущениях, тонет в поцелуях, теряется где-то между прерывистыми вздохами и судорожными прикосновениями.       Он заставляет брюнета откинуться обратно на кровать, вдавливает его в простыни, прижимается к нему всем телом.       Если Чайльд отпустит его — он уйдёт под воду, потеряет точку опоры, лишится своего начала и конца, забудет, кто он есть.       Ладони Чжунли — на шее предвестника, тянут за ворот рубашки, целуя глубже, сминая губы, сталкиваясь зубами, языками, затем — на его груди, расстёгивают первые несколько пуговиц, и вдруг Чайльд ощущает головокружительный прилив воздуха, тёплые губы скользят по его шее, ласкают и дразнят, его пульс дрожит на языке у архонта. А затем — острая сладкая боль над ключицей, там, где его плечо встречается с шеей. Зубы Чжунли впиваются в кожу, и Чайльд чувствует, как его взгляд плывёт в одну сторону, пока мир под ним плывёт куда-то в противоположном направлении.       Пальцы брюнета забираются под бордовую ткань его рубашки. И, блять, они двигаются так уверенно, скользят вверх вдоль тугих кубиков пресса, затем вниз, проводя ногтями по натянутой коже. Чайльд хочет алые полосы от его ногтей на своей спине, бёдрах, талии, груди, хочет засосы и шрамы, хочет от Чжунли клеймо на своём теле настолько же вечное, как и Он сам.       Чайльд не успевает понять, когда именно рука Чжунли оказывается у него в штанах.       — Стой… — предвестник ловит его запястье. — Стой, дай мне десять минут, я в душ и обратно.       — Возможно, это хорошая идея. Ты пахнешь солью и сеном.       Говоря это, Чжунли, однако, не убирает своей ладони с его члена, дразняще поглаживает его сквозь нижнее бельё, прижимаясь губами к его шее, и Чайльд вынужден усилием воли отстраниться сам. Архонт смеет выглядеть обиженным.       Предвестник бросается из комнаты, но, спохватившись, резко останавливается в дверях:       — Только не засыпай. Ладно?       Но брюнет не обращает внимание на лихорадочную поспешность своего партнёра. Он лениво садится на кровати, тянет ладонь к лицу, прикрывая зевок, и на выдохе отвечает:       — Не знаю... Мне кажется, у меня глаза слипаются.       Чайльд готов развернуться и впечатать его в матрас без прелюдий, просто чтобы показать Чжунли, что сегодня — не тот день, чтобы провоцировать его, но, чудом, он сдерживается.       — Чжунли, — строго сверкает глазами. — Семь минут.       Архонт смеётся ему вслед.       — Поторопись.       И он торопится. Скидывает с себя одежду, только переступив порог ванной комнаты, прямо на пол, сразу прыгает в душ, задевает локтём какие-то баночки, какие-то бутылочки, и они с грохотом летят на кафельный пол.       Он знает, что Чжунли слышит это и, скорее всего, снова смеётся. Эта мысль наполняет его грудь каким-то трепетным жаром, волнением и восторгом. Его руки трясутся, мыло, конечно, тоже выскальзывает из пальцев.       Смех предвестника обречённый, но он смеётся с лёгким сердцем. Да, эти чувства превращают его в совершенного идиота, но он совершенно не может заставить себя волноваться по этому поводу. Тысячи раз плевать, в его голове — миллионы сценариев того, что он сделает с Чжунли, когда выйдет из ванной.       Но перед этим он, конечно, должен сказать. Он не сможет заниматься с Чжунли самой искренней и страстной любовью, если не признается ему в своих чувствах. Они не смогут двигаться дальше, если он не скажет. Это черта, которую им просто необходимо перейти, именно она разделит всё на «до» и «после». И «после» всё будет по-другому, у Чайльда столько планов и надежд на это «после».       Блять. Чжунли в его квартире. На его кровати. Ждёт его. Пахнет, как жасмин и амбра — масло, которое они купили в душ вместе пару месяцев назад. Облачённый в домашний халат, который предвестник может снять одним движением. Да, да, это именно то, что он сделает — сорвёт с него халат, оставляя его только лишь в своей прекрасной наготе.       В мыслях предвестника — бамбуковый тапочек, изящно свисающий с его ноги, когда Чжунли в своей странной позе дремлет на кровати, и тот факт, что у архонта есть свои тапочки в его доме, сводит Чайльда с ума.       Он доводит себя до возбуждения, граничащего с болезненным, только лишь представляя картину того, как Чжунли лежит на кровати и ждёт его в халате и бамбуковых тапочках.       И здесь образовываются две проблемы: первая — он уверен, что Чжунли хватит одного взгляда, чтобы довести его до оргазма, что, вообще, очень нежелательно в этой ситуации, ведь им ещё нужно успеть поговорить.       Вторая — очевидно, что Чайльд не взял с собой ни полотенце, ни какую-либо сменную одежду, и у него нет другого выхода, кроме как предстать перед любовью всей своей жизни в чём мать родила, и он не знает, насколько искренне у него получится петь Чжунли оды любви с мучительной эрекцией перед его носом.       На него вдруг нападает странная застенчивость, и мысль о том, что, вот, сейчас он откроет дверь, и после страстного признания они займутся не просто сексом, а именно любовью, пускает волну тревожных мурашек по всему телу. На всякий случай, он оборачивает вокруг бёдер единственное полотенце, висящее в ванной комнате, просто чтобы чувствовать себя чуть увереннее, защищённее. Да и вдруг Чжунли передумал? Вдруг он всё-таки заснул?       Но Чжунли не спит. Он лежит так же, поперёк кровати, голова где-то в её изножье, и смотрит в потолок. Не задумчиво, скорее, просто отрешённо.       Чайльд не знает, как начать этот разговор? Как это должно происходить? Неужели опять не тот чёртов момент?       — Привет, — вот что выходит из рта предвестника.       Чайльду хочется сбежать на край света, провалиться под землю или просто удавиться, но, в итоге, он вынужден наблюдать за тем, как архонт приподнимается на локтях, и его губы растягиваются в змеиной усмешке.             Предвестник понимает, что даже смерть не спасёт его от стыда.       — Здравствуй, — Чжунли наклоняет голову на бок, лукавая улыбка блуждает по его лицу.       Он смотрит на Чайльда, и в его глазах поблёскивает уже знакомая крадущаяся хищность. Предвестник готов поклясться, что ощущает, как взгляд архонта опускается вниз с его лица, ползёт по груди, почти осязаемый, и это заставляет его тело гореть.       Очевидно, что полотенце плохо скрывает сюрприз в виде каменного стояка между его ног, и Чжунли вдруг недовольно щурится, когда его глаза соскальзывают с последнего кубика пресса и падают на гордо вставший прямо поперёк их разговора вопрос. Чайльд уже перебирает оправдания у себя в голове, как брюнет вдруг спрашивает:       — Это моё полотенце?       — Там не то, чтобы было второе, — отвечает предвестник, немного обескураженный тем фактом, что Чжунли решил заострить внимание именно на этом моменте.       — Возможно, так и было задумано, — отвечает архонт, и Чайльд почти проглатывает язык.       Чёрт, почему его так смущают эти избитые, предсказуемые заигрывания? Почему Чжунли вдруг так умело заставляет его краснеть и запинаться?       — Если ты так хочешь, я могу его снять. Чайльд говорит это без какой-либо задней мысли, только для того, чтобы архонт опустил этот вопрос, и они перешли к главному.       Но Чжунли с довольной, беззастенчиво игривой улыбкой переводит взгляд на его лицо, и только тогда Чайльд понимает, как провокационно звучали его слова.       — Хочу, но отнюдь не потому, что оно моё.       Архонт садится на кровати, и Чайльд чувствует себя загнанным в угол. Карие глаза цепко ловят каждое движение, каждую реакцию.       — Позже, — выдавливает предвестник.       — Позже? — Чжунли насмешливо приподнимает бровь.       «Обещаешь?»       — Позже, — уже более твёрдо говорит Чайльд.       — Очень хорошо, — тон его голоса подтверждает, что пока архонт готов довольствоваться этим обещанием. Пока.       Чайльд несколько неловко садится на кровать рядом с брюнетом, и тот поворачивает к нему своё прекрасное лицо. Его, несомненно, забавляет эта растянувшаяся между ними неловкость, и это совершенно не помогает предвестнику взять себя в руки.       Как глупо, как нелепо, но Чайльд ничего не может поделать, не может выдавить из себя ни слова. Ему кажется, что что его язык отяжелел, во рту пересохло, его ладони взмокли, а Чжунли сидит совсем рядом и выглядит несправедливо спокойным.       С минуту брюнет смотрит на него, ожидая, что предвестник что-то скажет, но, так и не дождавшись, спрашивает абсолютно будничным тоном:       — И как погода в Инадзуме? Предвестнику так хочется до него дотронуться, но руки не слушаются, сердце не слушается, а этот невозмутимый внимательный взгляд из-под ресниц только делает всё хуже. Он пытается расслабиться, принять какую-нибудь более непринуждённую позу, продолжает этот нелепый диалог:       — Гром и грозы, сам знаешь. Иронично, но в день моего отплытия на небе было ни облачка.       — Действительно иронично, — необычно немногословно говорит брюнет.       Он придвигается чуть ближе к предвестнику. Смотря на Чайльда всё тем же спокойным чутким взглядом, он аккуратно касается его ладони, вцепившейся в простынь, невесомо поглаживает тыльную её сторону.       — Ты плыл на грузовом?       Чайльд сухо сглатывает и чувствует, как мурашки рассыпаются по всему телу. Место, до которого дотронулись пальцы брюнета, в огне.       Про себя он спрашивает, как долго будет продолжаться это сексуально заряженное подражание непринуждённой беседы.       — Да, я… — теряется в словах, отводит взгляд, почти не дышит. — Грузовые идут без остановок…       Он больше не в силах что-либо добавить. Длинные пальцы мягким касанием скользят вверх от его запястья к предплечью и выше, выше.       — И как ты добрался?       Чжунли наклоняется ближе, кладёт подбородок на плечо предвестника, продолжая выводить незатейливые узоры на его коже, задумчиво поглаживает его руку, будто бы неосознанно, будто не понимая, какой эффект это производит на предвестника.       — Неплохо, — Чайльд усилием воли пытается унять горячую дрожь, пробирающую тело, когда он встречается взглядом с Чжунли. — Проспал добрую часть пути, в каюте были на редкость удобные подушки.       — Соответственно, сна у тебя ни в одном глазу… — замечает брюнет, и, о, архонты, его бархатистый шёпот так близко.       В карих глазах поблёскивают золотые искры, двусмысленность его тона и взгляда неопровержима.       — Всё верно. Я готов вешать твои шторы, если ты об этом, — пытается пошутить предвестник, но на эту, казалось бы, безобидную шутку Чжунли вдруг возмущённо фыркает, вскидывая брови.       — Прошу прощения, — он выпрямляется, и предвестник чувствует, как ногти архонта впиваются в его плечо. — С какого момента это «мои шторы»? Как минимум, «наши».       «Наши шторы». У Чайльда сердце рвётся из груди, бьётся так, как никогда раньше, ни от какого-то горя и ни от какой радости.       — Мы выбирали их вместе, — продолжает архонт, гневно сверкая взглядом. — И, спешу напомнить, мы в твоей квартире, так что, если брать во внимание–       — Я люблю тебя.       Чайльд осознаёт сказанное только через пару секунд.       Чжунли смотрит на него в молчаливом изумлении, будто обожжённый его словами, рука соскальзывает с плеча предвестника.       Его очевидное замешательство не лучшим образом влияет на душевное состояние Чайльда, и через мгновение он уже уверен, что всё безвозвратно испортил.       Они ведь столько разговаривали про правильный момент, столько сценариев было у Чайльда в голове, столько раз он проговаривал в мыслях десятки вариантов речей, но, в итоге, всё произошло вот так.       — Чёрт... Это первое, что я хотел тебе сказать, и я сперва думал, что с этого и начну, сразу, с порога, — объясняет предвестник, пристально следя за реакцией Чжунли, но лицо архонта непроницаемо, поэтому Чайльд просто продолжает, — но потом я зашёл, и ты здесь, и я всё не знал, как бы подгадать момент, и, в итоге, мы разговариваем про шторы, и–       — Чайльд… — архонт снова кладёт ладонь ему на плечо. Какая-то робкая нежность звучит в его едва дрожащем шёпоте, и предвестник вмиг замолкает.       Удивительно наблюдать за Чжунли, когда он вдруг лишается дара речи, когда он пытается подобрать слова, не находит их и просто смотрит на Чайльда, снова открывает рот, но затем смятенно вздыхает.       — Прими их, — просит предвестник, глядя на Чжунли робко и умоляюще, берёт его ладонь в свою и прижимает к своей груди, туда, где под кожей рвётся и мечется его сердце. — Возьми, я не смогу жить, если ты откажешь мне сейчас.       Тот сокрушённо качает головой, опуская глаза, его ладонь сжимается в кулак на груди предвестника, и Чайльд готов плакать.       — Неужели ты не сжалишься надо мной? Никогда?       Но Чжунли быстро поднимает голову, выглядит почти испуганным, обхватывает руками лицо предвестника. Дрожащие ладони обжигают его щёки.       — Молчи, молчи, я ведь люблю тебя, так давно–       Чайльд не даёт архонту договорить, притягивает его ближе, сталкивая их губы.       Ему почему-то так больно от его слов, но вместе с тем так радостно. Внутри, как будто бы что-то сломалось, раскололось, и из груди теперь льётся, хлещет всё, что подступило к сердцу, всё, что в нём накопилось с тех пор, когда оно решило любить Чжунли.       Жадный рот раздвигает пылающие губы брюнета, и его слова горят на языке у предвестника. Наконец, он не отталкивает истину, не пытается сдержать силу притяжения, влекущую их друг к другу, отдаётся чувству с головой.       Пульс Чжунли трепещет под пальцами, дрожащий вздох, с которым он обрывает поцелуй, заставляет Чайльда вспомнить, что его возбуждение уже близится к болезненному.       Брюнет глубоко и прерывисто дышит. Золотые искры в карих глазах. Когда Чайльд снова тянется к нему, брюнет не позволяет ему, отклоняется назад, упираясь рукой в постель.       И, как это часто бывает с Чжунли, предвестник неожиданно чувствует себя добычей, а не охотником, как он привык. И Чжунли — тот тип хищника, который играет со своей едой.       И, блять, у предвестника трясутся колени, ладони, и вся комната идёт кругом, потому что Чжунли расслабляет пояс своего халата, ткань с мягким шелестом соскальзывает с его плеча, оголяя гладкую нетронутую кожу, оседая на бёдрах.       — Чжунли…       — Смелее, Лорд Тарталья, — он скидывает халат с другого плеча.       Чайльд дышит огнём, рывком придвигается к нему, обхватывая руками его талию, цепко, неотрывно. Он прижимает тело архонта к своему, скользя по его шее поцелуями, не в силах задержаться на одном месте дольше секунды, и брюнет откидывает голову назад, выгибая спину, покорно вытягивая шею, подставляясь под жаркий ненасытный рот предвестника.       Падая в простыни, Чжунли увлекает его за собой, руки архонта — в неуёмных рыжих волосах, прижимают любимое лицо ближе к своей шее, груди, плечам, ключицам, везде, везде, направляют, подсказывают, где он хочет его губы, его язык, его зубы.       И Чайльд повинуется, думает, что сегодня с честью и триумфом возьмёт на себя роль инструмента для его наслаждения. Блять, он будет делать всё, что Чжунли только пожелает, он будет боготворить его так, как никто за все эти века его божественности.       Чайльд ласкает его шею, но Чжунли оттаскивает его за волосы, ведёт вниз, предвестник утыкается носом в ложбинку между мышцами его груди, поднимаясь поцелуями вверх к ключицам, спускаясь ниже, и архонт стонет от того, как это горячо, и как это невыносимо мало.       В нём проснулась какая-то буйная, неукротимая жадность, и он прижимает голову предвестника ближе к своей груди. Чайльд не пытается сопротивляться, послушно открывает рот, смыкая губы вокруг напряжённого соска, и Чжунли выгибается навстречу, острый разряд проходит через всё тело, отдаёт вниз живота. Его пальцы сжимают волосы предвестника ещё сильнее.       Чайльд обхватывает ладонями его грудь, играя с бусинами сосков, теребя, облизывая один, пока его пальцы дразнят второй, ощущая, как они твердеют под его движениями, становятся чувствительными, отзывающимися на каждую ласку.       — Довольно, — просит Чжунли, но его слова перываются резким неровным вдохом, потому что Чайльд не может сдержаться — сжимает зубами уже набухший бутон, немного оттягивая, затем отпуская.       Звук, который он издаёт, сливается с протяжным стоном Чжунли, и, кажется, происходит невозможное, потому что его пульсирующий прилившей кровью член, возбуждается ещё сильнее.       Чайльд видит искры в глазах. В паху тяжело и уже почти больно, и он пытается как-нибудь облегчить эту пытку, вжимается в упругое, гладкое бедро архонта, и тот стонет низко, томно.       Чувствуя горячее достоинство предвестника так близко, Архонт тянет его за волосы, заставляя вернуться к своим губам, и Чайльд самозабвенно ныряет в поцелуй.       Блять, это должна быть какая-то древняя магия, на губах Чжунли, должно быть, какой-нибудь потерявшийся в вечности дурманящий яд. Чайльд почти не может дышать, и всё его тело объято пламенем внутри и снаружи, языки огня поднимаются к горлу.       Чжунли тянет руки вниз, стаскивает с него полотенце, пока ладонь предвестника забирается под ткани его халата, сдвигает её, оголяя ягодицы. Прочь, прочь, Чайльд так долго ждал, чтобы, наконец, дотронуться до него.       Сегодня всё это — для него. Каждый поцелуй и каждое касание принадлежат ему по праву. Чжунли отдаёт их ему сознательно, по собственному желанию, и Чайльд уважает его желания, принимает их с благоговейной благодарностью. Чжунли знает, чего он хочет, и он хочет Его.       Чжунли хочет Его. Его. Его. Из всех на свете.       Сегодня и навсегда каждый взгляд Чжунли направлен на него, каждый стон — из-за него и для него. Всё, что есть Чжунли, — для него, сегодня и навсегда. Навсегда. Навсегда.       Шёлковый халат Чжунли отброшен на пол, как какая-то жалкая тряпка, вместе с его полотенцем, и, наконец, между ними нет никаких барьеров.       Чайльд не знает, с чего начать, он разрывается между желанием облизать каждый миллиметр кожи архонта и взять его быстро, резко, без каких-либо прелюдий, с минимумом подготовки.       Но, нет, второй вариант исключён, сегодня всё должно быть по-другому, сегодня должно быть выше, лучше, чувственнее, чем любой их секс до этого.       — Чайльд, — Чжунли же не теряет времени на раздумья, его ладонь обхватывает член предвестника, и тот шипит, закусив губу.       Архонт целует краешек его рта нежно и сладко, но его рука сжимает напряжённый ствол уверенно и несдержанно.       — Я– Чжунли, — предвестник глотает ртом воздух, пытаясь отдалить момент разрядки, но, боже, ладонь Чжунли на его члене.       Его член. Чжунли. ЧжунлиЧжунлиЧжунли. Он бы меньше нервничал, если бы брюнет держал его за горло, но сейчас эта мокрая мягкая ладонь скользит по его пенису то грубо, то ласково, и Чайльд чувствует себя совершенно беспомощным.       — Хочу тебя внутри, — шепчет брюнет ему в губы, и у предвестника звенит в ушах. Он вынужден стиснуть зубы и подавить стон, дрожь, волну возбуждения, которые едва ли не сметают его за грань.       — Ты не можешь просто говорить такие–       — Не могу?..       Архонт в притворном замешательстве хлопает глазами, но на его губах играет усмешка которая выдаёт его бесстыдные намерения.       — Чжунли, прошу, не делай так.       — Так?..       Длинные пальцы сжимают чувствительную головку, и предвестник со стоном зарывается лбом в плечо брюнета.       — Не дразни меня, — сдавленно просит он.       На это Чжунли смеётся своим сексуальным бархатистым смехом, и у предвестника кружится голова от того, насколько он взвинчен и опьянён этим потрясающим и невыносимым мужчиной.       — Мне нравится тебя дразнить.       Чайльд поднимает голову, говорит почти обиженным тоном:       — У нас не было секса несколько месяцев, и я очень стараюсь не кончить прямо сейчас.       Во взгляде Чжунли вспыхивает жар, его глаза почти светятся в полумраке спальни. Он облизывает губы, и Чайльд уже знает, что брюнет принял его слова за вызов.       — Вообще-то, я сочту за оскорбление, если этого не произойдёт.       Он снова начинает двигать рукой, проезжается большим пальцем прямо по уретре, сжимает ствол крепче в своей ладони.       — К тому же, я не помню, чтобы у нас была проблема с твоей эрекцией.       Блять, Чайльд сделал из него монстра. Раскрепощение шеститысячелетнего девственника в какой-то момент пошло не по плану, и теперь Чжунли лежит на кровати под ним, говоря, что хочет его член, но Чайльд не чувствует ни капли власти, ни толики контроля.       — У тебя будет проблема с передвижением завтра, если ты продолжишь в том же духе, — пытается пригрозить предвестник, но архонт снова ухмыляется.       — Ты угрожаешь мне?       Чайльда одновременно заводит и раздражает, что Чжунли так насмешливо реагирует на его слова. Ему хочется сделать ему больно, задушить своей любовью, утопить в наслаждении, наказать за власть, которую Чжунли над ним имеет.       — Хочешь это проверить?       — Позже, — хитро улыбается архонт.       После этого Чайльд теряет связь с реальностью. Чжунли сжимает его волосы в кулаке, не позволяя отвернуться, отвести взгляд, наблюдает за ним с немым обожанием, обводит языком его раскрытые в стоне губы, пока его ладонь надрачивает уже во всю истекающий смазкой член предвестника.       — Блять, ты… Бестия. М-м…       Предвестник чувствует, как его собственные руки дрожат, мышцы напряжены, он в секунде от того, чтобы не рухнуть на брюнета всем весом, в одном его движении от оргазма.       — Чжунли, я–       Чайльд захлёбывается в своих стонах, двигает бёдрами навстречу касаниям архонта, трахает его руку, рвано, резко, быстро, преследуя только лишь вожделенный момент разрядки.       — Ну же, милый, — ласково просит Чжунли, прислонившись горячими губами к уху предвестника, — для меня.       Оргазм ударяет Чайльда так резко и оглушительно, что он на несколько секунд теряет сознание. По крайней мере, ему так кажется.       Все его конечности немеют, мышцы натягиваются до судороги, а тело трясёт ещё целую вечность, пока он изливается Чжунли в ладонь.       Предвестник падает на кровать рядом с архонтом. Его оргазм, скорее всего, длился дольше, чем Чжунли понадобилось, чтобы довести Чайльда до него.       Плевать. Нет смысла притворяться. Как будто бы Чжунли ещё не знает, насколько он сводит Чайльда с ума.       — Ожидаемо, — выдыхает предвестник и поворачивает голову к брюнету. — Ты доволен?       И Чжунли действительно выглядит крайне удовлетворённым, в чём-то даже гордым, несмотря на то, что, в отличие от предвестника, он пока не имел возможности снять напряжение.       — Вполне, — брюнет вытирает ладонь о простынь. Какая незадача. Он ведь только сегодня постелил свежее бельё. — Мне очень лестно.       Архонт затем садится на постели и ожидающие оглядывает фигуру партнёра, блаженствующего в пост-оргазменной нёге.       — Сколько тебе нужно, чтобы снова поднять его?       Хотя в данный момент предвестник не чувствует морального удовлетворения и готов кувыркаться с Чжунли в кровати всю ночь, его телу, однако, нужно, как минимум, минут десять, чтобы перевести дух.       Он со страхом и восторгом думает, что будет, когда пройдёт лет десять-пятнадцать, и его рефрактерный период неизбежно увеличится. Ему нужно будет обдумать этот вопрос, ибо сексуальный аппетит Чжунли пока только усиливается.       — Минут семь, около того.       Брюнет морщит нос, и Чайльд не может сдержать смешок.       Какая удача, что он удивительно хорош в мастерстве импровизации.       — Ты можешь немного помочь мне ускорить процесс.       Чжунли приподнимает бровь, взгляд явно заинтересованный.       В голове предвестника миллион идей, как они могут провести время в постели, ему нужно всего лишь выбрать самую привлекательную на сегодня. И среди всего этого объёма вожделенных мечт его воспалённый мозг выбирает ту самую. Чайльд решает рискнуть.       — Итак?..       — Сядь мне на лицо.       Архонт настолько сконфужен, что даже не успевает изобразить удивление на своём лице. Просто смотрит на предвестника.       — На лицо, — повторяет он.       Чжунли моргает немного растерянно, его лицо вытягивается в гримасе недоумения. Однако, Чайльд замечает про себя, в его реакции нет отвращения или презрения, он не отвергает эту идею, скорее всего, просто сомневается в деталях её осуществления.       — Именно.       Боже, но он мечтал об этом. Всё внутри натягивается узлами, ноет, плавится.       — Ты уверен? — всё ещё несколько нерешительно спрашивает архонт, будто не может поверить в то, что Чайльд действительно этого хочет. Тот готов оскорбиться его недоверчивостью.       Уверен ли он? Уверен ли он, что хочет задницу Чжунли на своём лице? Блять, он готов поклясться, что это была первая мысль в его голове, когда брюнет впервые повернулся к нему спиной и нагнулся, чтобы подобрать что-то с пола.       — Я тренировался большую часть своей жизни, я думаю, я могу выдержать то, как мой мужчина садится мне на лицо.       Предвестник уже чувствует, как его предательское мужское достоинство начинает проявлять интерес к его собственному предложению, и, конечно, Чжунли это замечает.       — Ты кажешься очень уж воодушевлённым этой перспективой.       — Признаюсь, что это далеко не первый раз, когда эта идея пришла мне в голову.       Это единственное, что Чайльд позволяет себе сказать по этой теме. Если Чжунли захочет, то однажды он, конечно, поведает ему обо всех сотнях раз, когда он фантазировал об этом моменте, о том, как представлял свою голову между упругих мускулистых бёдер, задницу Чжунли прямо у себя перед лицом, как он бы шлёпал, кусал, целовал, трахал его языком, а Чжунли бы седлал его лицо, как первоклассный наездник, но пока архонту об этом знать необязательно.       — О... — брюнет, очевидно, не знает, как реагировать на это признание.       К счастью, он не выглядит испуганным, на его лице нет неприязни, он смотрит на Чайльда с толикой скептицизма во взгляде, как будто бы несколько сомневаясь, что эта идея действительно может принести ему удовольствие и долгожданный оргазм.       Но Чайльд любит вызовы и точно знает, что сможет его переубедить.       — Не смотри так на меня, давай, двигай свой зад сюда.       Быть может, слишком радостно и порывисто он прыгает к изголовью кровати, откидываясь на подушках.       — А мне..?       — Спиной на коленях, — отвечает предвестник намного более нетерпеливо, чем ему бы хотелось.       Чжунли пару секунд окидывает его взглядом, пытаясь понять, в какой позе Чайльд видит предстоящее действо, и предвестник очень надеется, что брюнет проигнорирует тот факт, что его член стоит уже практически в полной боевой готовности.       Из любопытства или доброты своего сердца, Чжунли действительно не обращает внимания на этот казусный момент.       Он придвигается ближе к предвестнику, поворачивается к нему спиной, выглядывая из-за плеча, как бы спрашивая, всё ли он делает правильно, но Чайльду этот взгляд кажется застенчиво игривым, хитрым в своей притворной робости, горячим настолько, что он вынужден кусать губы, чтобы не издавать особо жалких и постыдных звуков.       Чжунли перекидывает ногу через туловище предвестника, немного неловко, неуверенно, но Чайльд не замечает ничего из этого, ведь как только ягодицы Чжунли оказываются в поле зрения предвестника, его взгляд притягивает к ним силой, стоящей за пределами человеческого понимания.       Чайльду приходится сглотнуть, шумно, тяжело, слюны во рту становится вдруг слишком много. Его руки вцепляются в бёдра архонта, дыхание застревает поперёк горла.       — Блять… И всё это для меня, — шепчет он в исступлении, сминает ладонями упругие полушария, впивается пальцами в его зад, надеясь оставить на нём следы.       — Мне стоит– А!       Чайльд отвечает ему полным игнорированием его слов. Его рот уже занят — кусает и целует гладкую кожу, ведёт по ней языком, ладони жадно оглаживают подтянутые сочные ягодицы.       Чжунли упирается руками в простыни, и прямо перед его лицом гордо стоит член его дорогого друга, и почему-то в этот момент архонт испытывает такой жгучий прилив возбуждения, что у него затрудняется дыхание, и на секунду темнеет в глазах.       И это даже далеко не первый раз, когда он видит его достоинство так близко, о, нет, он очень хорошо с ним знаком, знает, как он ощущается в руке и внутри, как он доводит до слёз и умопомрачения, как оглушительно приятно, когда он входит в тебя, двигается внутри, касается– Чёрт, но он слишком возбуждён для сохранения даже видимости самоконтроля.       Чжунли хочется дотронуться до него, доставить ему столько же удовольствия, но Чайльд вылизывает его зад, как изголодавшееся животное, раздвигает его ягодицы, прижимаясь всей поверхностью языка к чувствительной дырочке, обводя её по кругу самым кончиком, и брюнет вскидывает голову в долгом стоне.       Мысли растекаются, он так близко к оргазму, но вместе с тем, он хочет растянуть удовольствие, хочет кончить во время основного действия, а не прелюдии, когда Чайльд просто играет с его задницей. Но, блять, предвестник берёт его член в руку, и перед глазами Чжунли — белые вспышки.       Он хочет приказать предвестнику остановиться, именно приказать, не попросить, но чувствует, как горячий язык проникает внутрь, и вместо слов из распахнутых губ слышится что-то неразборчивое, отдалённо имеющее форму имени господина одиннадцатого предвестника.       — А-ах!       Звонкий шлепок разрезает комнату. Алый след от его ладони горит на нежной коже.       — Расслабься, — мычит предвестник, мокро целуя одну из половинок и нежно поглаживая место, где остановилась его ладонь, на второй.       У Чжунли кружится голова. Он не знает, почему Чайльд решил, что ему будет легче расслабиться, если он его отшлёпает, но брюнет всё равно старается, размеренно вдыхает и так же выдыхает.       Предвестник большим пальцем оттягивает нежную кожу его входа, снова толкается в него языком, и Чжунли не был готов вдруг ощущать его так глубоко. Он прерывисто вздыхает от неожиданности, а затем — от неожиданного всплеска удовольствия, когда Чайльд начинает наращивать темп, влажно и грязно имитировать толчки, двигаясь в такт со своей рукой на его члене.       Сильные пальцы сжимают бёдра брюнета мёртвой хваткой, цепляясь ногтями в кожу, тянут на себя. Чжунли знает, чего он хочет, всё-таки фраза звучала как: «Сядь мне на лицо», и у архонта не остаётся сил сопротивляться. Он привстаёт, перенося больше веса на таз, сам начинает насаживаться на лицо предвестника между своими ягодицами.       Чайльд стонет громко, несдержанно, пошло, и тот факт, что он получает удовольствие, просто отлизывая Чжунли, заставляет коленки брюнета разъезжаться в разные стороны.       О, ему бы хотелось видеть лицо предвестника, со слюной, стекающей по подбородку, пунцовым румянцем, сдвинутыми на переносице бровями в выражении высшего наслаждения, исступлённого благоговения, преклонения и полного подчинения, но, к сожалению, он вынужден только лишь его представлять.       — Чайльд, нет, я не могу, я хочу– М-м…       Архонт чувствует, как предвестник присоединяет большой палец к своему языку, растягивая его, проникая всё глубже, и Чжунли знает, что он больше не выдержит.       — Один раз на моих пальцах, м? — шёпотом спрашивает Чайльд, и его самого до одури заводит, как низко и сипло звучит его голос.       Его лицо, должно быть, выглядит ещё более беспорядочно, грязно, и он надеется, что Чжунли в похожем состоянии.       Боже, как бы ему хотелось видеть его лицо, но жадность — смертный грех, и Чайльд довольствуется тем, как горячее тело брюнета дрожит и сжимается вокруг его языка, его пальцев, как тяжело он дышит, как срывается его голос, как напрягаются и расслабляются его мышцы, как его налитый кровью член вздрагивает в его руке, как–       — Хватит, — стонет брюнет, пытается встать, но ладонь на бедре притягивает его обратно.       Чайльд заменяет свой язык указательным пальцем, тот входит уже не так туго, и предвестник прибавляет к нему второй.       — Давай, я сделаю тебе хорошо, поверь мне, — он двигается под разными углами, раздвигает пальцы ножницами, расслабляя тугой проход, пытаясь найти тот самый комочек нервов.       — М! — Чжунли откидывает голову в протяжном низком стоне, глаза закатываются за веки.       Мускулы на его влажной сильной спине напрягаются, сокращаются и расслабляются, натягиваются струной, его волосы липнут к его коже паутиной.       — Вот так, любовь моя.       Сдайся мне, уступи мне, отпусти, освободись.       Чжунли выгибает спину, пытаясь вобрать его пальцы глубже. Чайльд позволяет себе просто лежать и наблюдать, как розовая мокрая дырочка жадно сжимает его пальцы, буквально всасывая их внутрь, как они входят и выходят, как его задница поднимается и опускается быстрыми, рваными толчками, и как брюнет постанывает на каждое движение.       — Я сейчас… — дышит горячим паром. — Чайльд…       — Да, да, солнце, не сдерживайся.       Селестия. Он и его глупые прозвища. Он и его сильные ловкие пальцы. Он и его голос, его взгляд, отяжелённые весом его желания, а желает он со всей силой и страстью бросающегося в бой война, и Чжунли соврёт, если скажет, что не обожает быть тем, за что он сражается, центром его вселенной, пусть даже только на эту ночь.       Сегодня поле битвы для Чайльда — его тело, которое он подчиняет себе, и Чжунли, как мудрый полководец, не атакует, но защищается, поддаётся, уклоняется, отталкивает и притягивает вновь, потому что знает, как его любимый стойкий оловянный солдатик любит вызовы и противоречия, как ему нравится снимать с архонта его сдержанность слой за слоем, медленно проникать ему под кожу.       Чжунли смягчает его первобытный хаос, Чайльд будоражит его тихую гавань. Волна Чжунли отступает, когда Чайльд вздымается морской пеной.       Чжунли уравновешивает его крайности, смягчает его острые углы, он — постоянство для его изменчивости, контроль для его анархии, покой для его хаоса.       — Ты решил, что всегда получаешь, что хочешь? — архонт устало опускается на кровать рядом с предвестником.       Его колени всё ещё трясутся, ноги стонут от долгого нахождения в таком неудобном положении, а дыхание восстанавливается тяжело и медленно.       — Ну, пока что мне это удавалось, — смеётся Чайльд, растягиваясь на постели и закидывая руки за голову.       На его груди поблёскивают белые полупрозрачные капли и подтёки. Он носит их гордо, и, как будто бы специально, выставляет грудь вперёд, кокетливо подмигивает Чжунли, когда замечает, куда брюнет так долго смотрит.       — Эгоистичный паршивец.       Брюнет не находит в себе достаточно стыда для смущения, но всё же отводит взгляд. Только для того, чтобы встретиться с ним глазами и признаться в своих желаниях открыто.       Лицо предвестника выражает самую неподдельную нежность, как будто бы вместо оскорбления Чжунли назвал его самым ласковым словом, придуманным в языке Тейвата.       — Эгоистичный? — он лукаво приподнимает бровь. — Я подозреваю, что наши желания сходятся.       Чжунли только смеётся в ответ.       Предвестник прав, но архонту нравится иногда подыгрывать идее, что из них двоих Чайльд — более импульсивный, требующий, нетерпеливый, что Чайльд любит с сумасшедшей жадностью, а Чжунли позволяет себя любить.       На деле же, архонт только лишь укротил свою жадность, но никак не избавился от неё. Он преуспел в мастерстве самоконтроля, но это навык, который он оттачивает каждый день своей абсурдно долгой жизни.       Наверное, поэтому снимать с себя все эти слои выдержки, самообладания так приятно, обнажать перед ним всего себя, не только тело.       Чайльд знает, что, на самом деле, Чжунли ненавидит ждать, хотя он потрясающе в этом хорош, знает, что Чжунли может быть тщеславным и заносчивым, хотя, казалось бы, у его чувство такта и деликатности нет границ. Чайльд знает, что Чжунли может быть самым требовательным, жадным и упрямым существом, которое только видел свет. Но, конечно, это останется секретом для остального мира.       Предвестник перекатывается на бок, подпирая голову ладонью. Он подносит руку к щеке брюнета, бережно, невесомо проводя костяшками пальцев по коже, и под его взглядом Чжунли вдруг думает: «Он ведь действительно любит меня…»       Чайльд ведёт рукой ниже по скуле, останавливаясь на подбородке.       — Ты устал? Будем спать? Но, нет, это не входило в их планы сегодня.       — Прошу прощения? Мы вроде договорились, что я помогаю тебе оклематься.       Быстрый взгляд по телу предвестника подсказывает Чжунли, что его «помощь», хотя и была избыточна, но точно имела определённый эффект. Имеет эффект, а, значит, Чайльд точно не против продолжить.       Забавно, как все упражнения в воздержании и терпении вдруг бесполезны, и даже его тело, слишком чувствительное, хрупкое, ещё не отдышавшееся после оргазма, жадно требует больше.       — Я просто стараюсь заботиться о тебе, — мягко отвечает предвестник.       Но его глаза и руки говорят другое. Кончик его большого пальца уже касается нижней губы брюнета, скользит вдоль тонкого изящного рта.       — Да? Очаровательно с твоей стороны.       Чжунли аккуратно ловит его палец зубами, его язык касается подушечки лишь секунду, но Чайльду уже хочется засунуть ему в рот больше, два, три, смотреть, как он будет давиться ими, как его глаза затуманятся, наполнятся слезами. Ему хочется поставить его на колени, и мысль о том, что он — единственный смертный, к ногам которого готов пасть Властелин Камня, путает мысли, затуманивает сознание. Ведь гео-архонт не склоняется ни перед кем, не подчиняется никому, не зависит ни от кого, и всё это неправда, когда речь идёт о господине одиннадцатом предвестнике.       Жар, с которым Чайльд, казалось бы, смирился, становится невыносимым. Кровь вмиг закипает до состояния раскалённой лавы, такой же, которая бурлит в глазах у бывшего гео-архонта.       — Так позаботьтесь обо мне, Лорд Тарталья.       Приказ, скрытый за просьбой.       Чжунли притворяется, что передаёт предвестнику контроль, крепко держа поводок в руке, надевая только лишь маску покорности.       Чжунли вверяет себя другому, но его губы двигаются слишком настойчиво, прижимаясь к губам предвестника, руки обвивают его плечи не ласковым объятием, но неприступной и нерушимой стеной.       Им нужно будет поработать над этим. Над честностью, над тем, чтобы быть друг с другом без игр и манипуляций, но это случится позже. Сейчас Лорд Тарталья и бывший гео-архонт ещё не раскрыли перед друг другом все свои карты.       Чжунли делает вид, что укрощает огонь, хотя, на самом деле, просто играет с ним. Чайльд же делает вид, что готов подчиняться, пить только из его рук, дышать только из его лёгких, почти что сам верит в это. Оба знают, что это обман, оба не могут жить друг без друга.       — Как ты хочешь меня? — Чайльд почти трясётся от возбуждения, распределяя масло по своему стволу, смотрит на брюнета, как на опасное, но непреодолимое искушение. — Быстро? Медленно? Грубо? Нежно? Всё, как ты скажешь.       Он подхватывает Чжунли под колени, широко раздвигая его ноги и забираясь сверху.       Тот усмехается с умильной нежностью. Мужчина, который стремится только за собственными амбициями, срубает горы и выжигает земли исключительно для удовлетворения себя любимого, клянётся, что будет потакать желаниям другого.       — Неужели? — мягко спрашивает Чжунли, как будто бы веря ему.       Чайльд кивает с чувством, с энтузиазмом, с горящим желанием в глазах, с жалобно сдвинутыми на переносице бровями и влажными, измученными поцелуями губами. О, как же Чжунли нравится видеть этот одержимый взгляд на его лице. Интересно, он мог бы заставить его просить сегодня? Умолять? Скорее всего, да. Конечно, да.       Кровь кипит, пульсирует в его венах.       Лорд Тарталья не просит, не умоляет, не склоняется ни перед кем, не сдаётся никому, и всё это неправда, если речь идёт о бывшем гео-архонте.       — Скажи только слово.       Он прислоняется своим лбом ко лбу партнёра, его взгляд серьёзный, пристальный, весь вес его души отражается в его необычно ясных голубых глазах, и Чжунли наивно и доверчиво, но полностью осознанно верит и будет верить всем его обещаниям, всем клятвам и уговорам.       — Тогда медленно, — Чжунли обвивает руки вокруг шеи предвестника. — Нежно. Чайльд не сводит глаз с любимого лица, толкается в его тело плавно, неспеша, послушно, стараясь не причинить дискомфорта или боли, стискивает зубы, чтобы сдержать желание вонзиться в него одним движением.       Тёмные прямые ресницы подрагивают, губы приоткрываются, Чжунли откидывает голову назад, вытягивая шею, и его мускулы напрягаются под кожей. Шумный вздох. Его тело, расслабленное, изнеженное оргазмом, натягивается струной с каждым миллиметром плоти предвестника, глубже проникающей в жаркое тесное нутро.       — А– Чайльд…       Чжунли жмурится, чувствуя, как предвестник входит в него до конца, пытается выровнять сбившееся дыхание, из-за которого грудь вздымается всё чаще.       Он выгибается полумесяцем, и перед глазами предвестника — его ключицы, его соблазнительная ложбинка между мышцами груди, его стройная шея, сильные плечи. Чайльд переживает очередное религиозное откровение. Он будто касается высшей истины, как будто бы он в одном вдохе от того, чтобы испить из священной чаши, но стоит ему шевельнуться — она выскользнет из рук, разлетится вдребезги, и врата в рай закроются для него навсегда.       — В тебе так горячо, так… — целует эту соблазнительную ложбинку между грудей, утыкается носом в ямочку под челюстью.       — Архонты, просто потрясающе…       Чайльд пытается не двигаться, но от возбуждения кружится голова, вся кровь, будто бы хлынула вниз, к его пульсирующему органу, и у него уже зубы сводит от того, как сильно он их сжимает.       — Чжунли… Чжунли, я могу..?       — Нет, м… Мгновение, — прерывисто шепчет брюнет.       Тугие стенки сдавливают так сильно, что у Чайльда всё тело покрывается горячей испариной.       Он поднимает голову, взгляд Чжунли опаляет его лицо лавой, теплящейся в карих глазах, и предвестник тянется к его губам, как иссушенная земля тянется к грозовым тучам в небе, как солнце тянется к горизонту на закате.       Поцелуи не утоляют его голода, не облегчают этой пытки. Чайльд так близко к тому, чтобы взорваться звёздной россыпью, растечься неудержимым потоком, и он старается держаться, старается, но ему невыносимо нужно клеймить его своим, выбить весь воздух из его лёгких и вдохнуть в них свой, вытрахать из Чжунли все остатки сознательного, срочно, немедленно, сейчас, сейчас–       — Продолжай, — отвечает брюнет на выдохе, и Чайльд стонет в облегчении.       Он выходит почти полностью, затем двигает тазом вперёд, погружаясь в напряжённое тело, наверное, слишком нетерпеливо, слишком порывисто, слишком глубоко, головка члена проезжается прямо по простате архонта, и с его губ срывается тихий возглас, переходящий затем в стон.       Ещё толчок, и предвестник чувствует, как ногти брюнета вонзаются ему в плечо, тело натягивается пружиной, выгибается, дрожит.       — Боже, прекрати сжиматься… — еле выдавливает Чайльд, снова прислоняется своим любом ко лбу брюнета, взмокшие от пота волосы липнут к коже. — Чжунли, пожалуйста, я сейчас кончу.       — Не смей, — губы предвестника сладко обжигает горячий шёпот, Чжунли скрещивает ноги у него за спиной, притягивая ближе, вбирая его в себя глубже. — Ты же не хочешь меня расстроить, верно?       Низ живота сводит от удовольствия. Воспалённый возбуждением мозг ведом только лишь желанием ублажать, удовлетворять, поклоняться, боготворить и любить, любить, любить.       — М-м... Нет, не хочу.       На это признание глаза Чжунли вспыхивают золотыми искрами.       — Хочешь быть хорошим мальчиком. — жаркий испытывающий взгляд. — Ты сделаешь всё, что я скажу.       В любой другой день, с любым другим партнёром Чайльд бы с удовольствием играл в непокорность, и, конечно, он мог бы довести бы Чжунли, если не до бешенства, то хотя бы до невозможности сдерживать своё раздражение его поведением, до момента, когда Чжунли бы не мог больше терпеть, и ему пришлось бы подчинить его своей рукой или подчиниться самому.       Но сегодня Чайльд только кивает в ответ, торопливо, исступлённо, не помня себя, потому что его член зажат в тисках потрясающей задницы бывшего гео-архонта, а его сердце навсегда покорено его взглядом, жестом его руки, звуком его шагов.       Он прекрасно понимает всех царей и императоров, потерявших всё из-за того, что какая-то прекрасная дама или кавалер опутали их своими чарами, заставляя отдать им всю власть, все деньги, золото и бриллианты, свободу, здоровье и свой каждый вздох. Если бы Чжунли прямо сейчас решил им воспользоваться, то Чайльд, скорее всего, позволил бы ему. Точно позволил бы. Всё, что угодно, с самой благодарной улыбкой на лице.       Солги для меня. Да.       Предай для меня. Да.       Убей для меня. Да, да.       Умри за меня. Уничтожь весь мир для меня. Отдай мне свою душу. Останься навсегда. Да, да, да.       — Дай мне всё, — губы Чжунли скользят по губам предвестника, и Чайльд вдыхает его слова вместе с его запахом, его дыханием, жаром его ладоней, обнимающих его лицо.       — Да.       Глаза предвестника вдруг несут в себе что-то хищное, угрожающее, он резко выходит и мощным рывком вставляет обратно, придвигая архонта за бёдра, насаживая его на свой член. Чжунли сдавленно стонет в поцелуй, и стон этот вдруг звучит так мягко и жалобно, что у предвестника глаза закатываются от этого звука, настолько он кажется ему сексуальным.       Кровать начинает раскачиваться, скрипит с каждым его толчком. Чжунли ловит ртом воздух, и сам начинает подмахивать бёдрами, отвечая на движения предвестника. Его собственный член, уже полностью возбудившийся, трётся о крепкий пресс партнёра, и ему кажется, что он готов кончить прямо так — от одного ощущения, как Чайльд двигается внутри, задевая простату размашисто, почти что через раз, заставляя архонта танцевать на лезвии ножа, одним движением — обещая скорый пик наслаждения, другим — оттягивая его всё дальше.       Жадными губами Чжунли ищет его рот, запускает руки в неуёмную рыжую копну, но, ах, он снова вонзается в его тело с такой силой, что брюнета подкидывает вверх.       Дыхание вырывается из его груди всхлипами, в голове — туман, ресницы слиплись от набегающих слёз, но Чжунли не пытается спрятаться, знает, что Чайльда до безумия заводит видеть, что он трахает его хорошо, что брюнет выглядит вымотанным и потрёпанным пропорционально его стараниям.       И старается Чайльд на пределе своих возможностей, вдалбливает Чжунли в матрас с уверенностью, чёткостью, выверенной до автоматизма. Он знает его тело изнутри и снаружи, как будто бы он создан только лишь для этого, создан для него. Он знает все его «да» и «нет», и «О, боги, Чайльд, да, да, ДА!». И, нет, они не половинки одного целого, не кусочки паззла, они совершенно из разных вселенных, но Чайльд готов пересоздать себя заново, заточить в одном месте, сгладить в другом, отполировать тут и отсечь там, чтобы слепить их вместе, в одно целое, заставить их орбиты не просто приблизиться — совпасть.       — Не останавливайся!.. Боже, здесь! Ещё– А!       Чжунли упирается рукой в изголовье кровати, чтобы не биться о него головой каждый раз, когда предвестник врезается в его тело. И, замечая это, Чайльд накрывает его макушку ладонью, аккуратно придерживает его голову рукой, чуть замедляется. Чжунли ощущает каждый сантиметр твёрдого ствола, медленно двигающегося в его заднице.       Ладонь предвестника спускается к его щеке, палец ведёт по скуле и останавливается у его губ, и, когда Чжунли берёт его в рот, поднимая взгляд на партнёра, Чайльд смотрит на него с лихорадочным, маниакальным блеском в глазах, на губах — дерзкая, но ласковая усмешка.       Селестия, он сделает это обречённое, бренное создание бессмертным, чтобы они могли заниматься этим вечность. Каждую ночь, каждое утро, сто, двести, тысячу лет. Он пустит священную кровь богов или драконов или ещё кого-нибудь по его венам, нашлёт на него древнее проклятие или благословение, что-нибудь, что угодно.       Горячий влажный рот предвестника сталкивается с губами Чжунли, и он думает — Слава богам, что он не встретил Аякса раньше, ему бы пришлось убить его своими руками, чтобы не поддаться искушению.       Но, чёрт, как же прекрасно, что они встретились сейчас, когда Чжунли так измотан своим вечным одиночеством, целомудрием, неподъёмным багажом ответственности перед собой и всем остальным миром.       Конечно, сначала он думал, что, отходя от дел, он найдёт в человеческой жизни покой и умиротворение, но, конечно, всё, что связано с господином одиннадцатым предвестником, бесконечно далеко от любых мыслей о спокойствии.       — Быстрее, — Чжунли пытается отвечать на его движения, пытается притянуть его ближе, пятка брюнета давит на таз предвестника, стараясь силой заставить его входить глубже, резче.       Но Чайльд упрямо противостоит всем попыткам, медленно вынимает свой дурацкий длинный член и вставляет по самые яйца, так, что архонт не может дышать от ощущения его так глубоко внутри.       И не то, что бы это не хорошо, нет, это потрясающе, великолепно, просто умопомрачительно, но Чжунли нужно больше, совсем немного больше, он настолько близко, что у него мозг плавится.       — Попроси вежливо.       Глаза Чжунли возмущённо вспыхивают, а затем закатываются, когда Чайльд специально толкается так, чтобы задеть волшебный комочек нервов внутри.       — Разве я не заслужил, м? — он тянется к лицу брюнета, слизывает пот с его щеки, целует его раскрытый рот. — Я же так стараюсь для тебя…       Чайльд на вершине мира, там, в этой сраной Селестии наравне с богами. Из-за адреналина, кипящего в крови, он ощущает себя, словно в пылу битвы, и он побеждает, мать его!       — Пожалуйста.       — Громче, солнце, громче, — отрывисто шепчет он с лихорадочной быстротой. Он охвачен каким-то звериным, яростным азартом, внутри него вздымается тайфун, цунами, адский огненный вихрь — всё сразу.       Но Чжунли вдруг опускает подбородок, смотрит на предвестника из-под ресниц, лукаво, остро, решительно, безумно сексуально в том, как смело он признаётся в своём желании. Его карие глаза таинственно мерцают, и всё в его лице подсказывает Чайльду, что у них снова будет ничья.       — Пожалуйста, Аякс, помоги мне кончить, — мягко, обманчиво-невинно молвят его губы, и предвестник застывает на месте, поражённый молнией.       Слишком много эмоций мелькают на его лице, и Чжунли не может сдержать усмешку. Она, впрочем, исчезает уже через секунду, сменяясь глубоким стоном, потому что Чайльд сбрасывает с себя ступор, только чтобы рывком толкнуться глубже.       — Ты-! — он смотрит на брюнета с растерянностью и восторгом, и возмущением, и восхищением.       Но Чжунли целует его, прежде чем предвестник успевает сказать ему всё, что думает, и Чайльд отвечает инстинктивно, моментально бросает любые попытки диалога, открывает рот и углубляет поцелуй, продолжает трахать его быстрыми, жёсткими толчками.       Чжунли триумфально освобождает себя от контроля, власти, самообладания, осторожности, вверяет своё удовольствие Аяксу, позволяя себе не думать ни о чём, парить на облаках своего наслаждения, пока партнёр доводит его до пика. Он даже не пытается помочь себе, хочет кончить только от движений плоти предвестника глубоко внутри.       Чайльд не прекращает целовать его ни на секунду, настойчиво и требовательно жмётся к измученным губам, хотя брюнет едва ли в состоянии отвечать ему. Он вцепляется в его плечи, царапает предвестнику спину, оставляя на ней бордовые полосы, всё, как он любит.       Чжунли близко, Чайльд это знает, чувствует, и только тогда, когда брюнет откидывает голову в судорожном вздохе, и каждая клеточка тела архонта начинает трепетать, дрожать и сжиматься вокруг его горячей плоти внутри, приближаясь к вожделенной разрядке, только тогда Чайльд разрешает себе броситься за собственным оргазмом. Блять, но он еле держится.       — М-можно внутри? — предвестник почти что скулит, не в силах связать даже двух звуков, не то, что слов.       У Чжунли в глазах двоится от того, как быстро он кивает.       Движения предвестника теряют чёткость и ритм, становятся хаотичными, отрывистыми, и брюнет в предвкушении кусает губы, его ноги разъезжаются ещё шире от мысли, что Чайльд кончит внутри.       Тело натягивается струной и в следующую секунду она рвётся, Чжунли хватается ладонью о деревянное изголовье кровати, его член, зажатый между их животами, расплёскивает мутные белые капли ему и предвестнику на грудь, на пресс, покрывая кожу вязкой липкой спермой.       И когда Чжунли кажется, что лучше уже быть не может, когда экстаз уже становится невыносимым, Чайльд входит до предела, погружаясь в обжигающую тесноту. Его бёдра плотно прижимаются к заднице брюнета, и он кончает с глухим протяжным стоном, толкая Чжунли за грань сверхчувствительности, чрезмерности, беспамятства и немыслимого до этого момента блаженства.       Мир вокруг кружится и раскачивается, и Чайльд короткими движениями втрахивает горячее семя глубже в подрагивающую, растянутую вокруг его члена, дырочку.       Он не удивится, если окажется, что секс с Чжунли прожёг в черепе дыру, превратил мозг в кашу. Чувства и мысли, и всё, что он есть, переливаются через край, неудержимым потоком изливаются прямо в Чжунли, вместе со всей бессмыслицей, которую предвестник льёт ему в уши. Его слова — нетерпеливые трепетные поцелуи на губах архонта.       «Детка» — он говорит. «Малыш» — продолжает он. «В тебе так горячо, так охуенно, я люблю тебя без ума, без памяти», а затем сразу: «Блять, обожаю твой зад, обожаю твоё тело, хочу трахать тебя вечно…» и «Чжунли, Чжунли, Чжунли, блять, м-м, Чжунли».       Чжунли смеётся влюблённо и устало, прикрывает глаза рукой, прячет лицо, чтобы Чайльд не видел, насколько его пробирает этот несдержанный возбуждённый бред.       — Ты и твои… — брюнет не договаривает, предвестник подминает его под себя, устраиваясь сверху, его лицо — на груди архонта, он обнимает его сразу всеми конечностями, прижимая к себе, как плюшевую игрушку. Чжунли успевает только шумно вздохнуть.       В комнате воцаряется тишина, сонная, тёплая, прерываемая только их дыханием, шорохом простыней, приглушёнными, неясными звуками ночного города за окнами.       — Ты солгал мне тогда? — спрашивает Чайльд через какое-то время.       Чжунли уже готов провалиться в сон, окутанный теплом тела предвестника. Его веки тяжелеют, но он заставляет себя ответить сквозь дрёму:       — Нет, любимый, — его рука ведёт вверх вдоль позвоночника партнёра, на кончиках пальцев — горячие мурашки, — в тот день я спрятал его и нашёл только пару дней назад. Случайно.       Предвестник выдыхает почти разочарованно.       — Я не должен был… Надеялся, что ты не прочитал. Я не хотел, чтобы ты узнал вот так.       Пальцы брюнета зарываются в его волосы, он проводит ногтями по его скальпу, и Чайльд практически урчит от удовольствия, блаженно прикрывает глаза.       — И как ты хотел?       — Это неважно, — неожиданно поспешно отвечает предвестник.       — Чайльд…       — Нет, так не пойдёт.       Он резко поднимает голову, встречается с глазами цвета золота, янтаря, мгновения, когда солнце целует горизонт, цвета гречишного мёда и первых осенних листьев, затмения, лавы, глазами цвета танцующего пламени, теплоты и уюта, и всех секретов, которые прячутся за ними.       — Аякс.       И предвестник не может этого выдержать. Острое болезненное чувство вдруг пронзает его грудь, переполняет всё его существо.       — Я люблю тебя, — говорит Чайльд, — я обожаю тебя, не могу жить без тебя. Будь моим. Женись на мне. Выходи за меня замуж. Вернись в Снежную со мной.       Чжунли почему-то не испытывает никакого желания сомневаться в его словах, разубеждать и отговаривать его, он даже не пытается спорить, и среди его мыслей нет даже толики страха. Со странным спокойствием он принимает все его просьбы и предложения, требования и обязательства. Чжунли усмехается уголком губ в каком-то щекочущем предвкушении.       — Мне думалось, предложению руки и сердца надлежит быть романтичным.       — Тогда ты скажешь «да»? — Чайльд придвигается ближе, тянется своим лицом к лицу архонта.       — Не знаю, Аякс, — архонт тихо смеётся, и его низкий ласковый смех отзывается у предвестника в груди приятным теплом, — тебе придётся рискнуть, выгадать правильный момент…       Едва ощутимо его слова касаются губ предвестника, и Чайльд не пытается бороться с импульсом податься вперёд и поцеловать его.       — К чёрту правильный момент, — произносит он, не отнимая губ от его рта.       — У тебя даже нет кольца.       — Завтра, — снова прижимается к архонту поцелуем. — Мы пойдём и выберем тебе кольцо.       Обыденность, с которой они говорят об этом, наполняет грудь Чжунли горячим восторженным трепетом. Он не хочет думать о том, насколько серьёзно ему нужно воспринимать слова своего избранника, сейчас это совсем не важно.       — Мы? Я ещё ни на что не соглашался.       — Но тебе придётся согласиться, — Чайльд берёт его ладонь в свою руку, поднимает её к губам, поочерёдно целует каждый палец, уделяя особое внимание безымянному. — Моя мама порубит меня на голубцы, если я привезу тебя знакомиться с родителями без кольца на пальце.       — Теперь ты делаешь мне предложение, чтобы избежать нагоняя от своей матери?       Чайльд улыбается, хитро и загадочно, подмигивает Чжунли и отвечает:       — Я ещё не сделал тебе предложение, у меня же даже кольца нет.       Чжунли отнимает свою ладонь из рук предвестника, вместо этого берёт его за подбородок, придвигая его лицо к своему.       — Что, если я сделаю тебе предложение первым?       Глаза Аякса округляются, но через мгновение он хмурится, сердито и даже в чём-то обиженно, сжимает губы, его взгляд темнеет.       — Ты не посмеешь.       Но Чжунли уже решил, что посмеет.       — Будьте начеку, господин предвестник.       Чайльд прижимается к нему всем телом, запускает руки в растрёпанные волосы, разметавшиеся по постели, касается губами его приоткрытого рта, щёк, век, подбородка, покрывает его лицо поцелуями с какой-то яростной щемящей нежностью.       — Нет, скажи по-другому.       — Ты о чём?       Предвестник сцеловывает эту усмешку с манящей линии его рта.       — Моё имя. Назови меня по имени.       В тусклом свете свечи, неторопливо догорающей в ночнике, Чжунли шепчет его имя.       — Ещё.       Пламя почти погасло, с еле слышным треском свеча беспокойно дрожит, дымится и через секунду совершенно тухнет, погружая комнату в полумрак.       — Ещё раз.       Лицо предвестника едва различимо в темноте спальни, но Чжунли видит его чётко и ясно, каждая его черта навсегда выжжена в памяти, навсегда высечена на сердце, вписана в мысли и выгравирована на коже.       — И один последний.       — Аякс. «       Я начну это письмо с извинений. Знаю, что оно станет для тебя неожиданным, нежеланным, и, скорее всего, поставит меня в неловкое положение, но мне в очередной раз приходится молиться на твою доброту и жалость ко мне, потому что они — моя единственная надежда. И я надеюсь, что ты сможешь меня простить, если это письмо нечаянно обидет или оскорбит тебя.       Я бы никогда не назвал себя трусом. И я готов заставить каждого, кто посмеет бросить это оскорбление в мою сторону, ответить за свои слова, но сейчас трус - самое меньшее из всех зол, которыми я являюсь. Я — трус, ничтожный и слабый человек, потому что я не могу найти в себе смелости высказать тебе и половины из того, что я собираюсь описать в этом письме. И, даже если бы я смог, этого было бы недостаточно.       Я никогда не знал слов любви и жалею об этом сейчас, потому что не могу выразить всё то, что творится в моём сердце при одной только мысли о тебе, и ни одно слово из тех, которые я знаю, не объясняет того, что ты значишь для меня.       Я хочу сказать, что люблю тебя, но этого мало, ничтожно мало, и я всё пытаюсь сложить слова и фразы как-нибудь так, чтобы ты почувствовал, как я тебя люблю, но тщетно. Если бы я только знал, что сказать, чтобы впечатлить тебя, убедить, заставить тебя поверить в мою искренность и отчаяние, которое я чувствую, моля тебя о прощении, жалости, благосклонном принятии всего того, о чём я так неумело пытаюсь рассказать.       Если бы я только мог впустить тебя в моё сердце, хоть на мгновение, чтобы ты увидел в нём алтарь, посвящённый тебе, открыть тебе свою душу, чтобы показать тебе — в ней покоится память о каждом твоём слове, каждом взгляде и касании. Если бы ты только мог, пусть даже на секунду, стать мной, чтобы почувствовать, как каждую частичку меня терзает любовь к тебе.       Я не просто люблю тебя, я не в силах перестать тебя любить, и, знай, я пытался. Но не любить тебя значит смерть. Поэтому, если моя любовь тебе не нужна, то, прошу, убей меня. Но, помни же, что я не отступлю, не сдамся так просто, я буду сражаться за неё, отказ от неё сделал бы меня недостойным тебя. И, если в тебе осталась хоть капля любви ко мне, если твоё сердце замирает хоть на миг при виде меня, прошу, умоляю, подумай снова.       Всё во мне леденеет, когда я представляю, как ты отвергаешь меня, как моё глупое запоздалое признание пылью растворяется в твоей памяти, и ты забываешь меня. Эта мысль мне невыносима, и я не смогу жить, зная, что где-то в Тейвате есть ты, и что я отпустил тебя, сдался без борьбы.       Я не знаю, что готовит нам судьба, и не хочу знать, ведь расстояние и время смогут нас разлучить, только если ты этого захочешь. Я не могу обещать, что буду с тобой каждое мгновение своей жизни или то, что последнее, увиденное мной, будет твоё милое лицо, но я обещаю, клянусь, что последнее слово, произнесённое мной, будет твоим именем.       Я жду твоего ответа.       навеки твой,       Аякс »