Подарок

      — Ты меня разочаровываешь. С каждым блядским днем всё больше и больше, понимаешь?       Голос Манджиро, — такой же бесцветный, как и он сам, — по воспаленному разуму ударяет набатом, так, как бьют в колокол церковный. Эхо раздается такое же, боль соответствующая, такая, что Санзу хмурится, поскуливая. Чужая рука сжимает шею плотно, сильнее, чем нужно для того, чтобы получать хоть какое-то удовольствие, и недостаточно, чтобы придушить раз и навсегда, чтобы прекратить его, как раз-таки, разочаровывать. Харучиё даже жалел. Жалел, что не мог взять и сжать его руку посильнее — потому что ему нельзя было его касаться без разрешения. Да и его руки усердно и туго связали его же, Хару, галстуком розовым, связали над головой, мол, делай с этим что хочешь. Да даже если и хотел — не смог бы. Потому что нельзя.              Ногти впиваются в кожу, и Санзу хрипит.              — Ты проебался. Снова. Сколько это будет продолжаться? Или ты вошел во вкус? Ты выше всех прочих, Хару. Ты идешь сразу после меня, а пользы от тебя не больше, чем от изуродованной псины с одной лапой. Хочешь, чтобы Какучё занял твоё место, м? Я могу это устроить, ты знаешь.              Сдерживай, не сдерживай — сдавленный скулеж срывается с уст, и Майки удовлетворенно ухмыляется, понимая, что реакцию эту прочел ещё до того, как увидел и услышал. Сжимает руку посильнее. Кажется, лицо Харучиё оттенок принимало хуже, чем просто бледный, но Манджиро хорошо чувствовал грань недозволенного, чувствовал ту границу, что выставила смерть. И спокойно вышагивал по лезвию, на краю обрыва, утягивая за собой Санзу. А он и сам бы прыгнул за ним, случись что. Ни в чем другом собственного способа самовыражения он не находил, словно ни за чем другим он и не рождался вовсе. Харучиё сотрясается весь, и не понимает, от подступающей ли это ломки, или от того, что воздуха в легких все меньше и меньше, а вдох сделать он не может.              Майки резко ослабляет руку, и у Санзу болью сводит шею, сводит легкие, сводит всего. Всего сводит судорогой, и в штанах, кажется, становится кратно влажнее и теснее, чем до этого. Манджиро склоняется к его уху, прошипел:              — Сделай мне подарок на день рождение: не будь таким бесполезным.