День Защиты Детей

Несмотря на то, что Роза облюбовал себе спальню Скворца и ушёл туда спать в гордом одиночестве, наутро Шершень обнаружил его в детской, на кресле около кроватки Риты. Блондин наблюдал за дыханием девочки, словно боялся, что та вновь внезапно погибнет. Шершняга аккуратно пошевелил друга.   – Ты хоть ложился, нахрен?   – Ah, sind, забыл, прикинь? Подмени меня, блин, хоть на пару часиков. Мозги уже плавятся, ю ноу? Я прямо здесь, нахрен, на кресле покемарю.   Интересно, подумал Яшка, на каком языке было слово, с которого Розка начал сегодняшнее дождливое утро. Розка, милый Розка. Как только Шершанский увидел блондина впервые – точнее, тогда волосы у того ещё были русые, нежели выбеленно-выцветшие, он сразу почувствовал какую-то эмоциональную привязанность к нему, хотя и был убеждён, что ответное впечатление он, Яшка, будучи ещё школьником, вряд ли произведёт. Как ни странно, познакомил их Осип Яковлевич. Он сказал, что парень приехал учиться на антрополога, но отдельно ещё интересуется музыкой – почему бы им не познакомиться, вдруг подружатся? И ведь подружились, можно сказать, спелись буквально. Ребята вскоре часто засиживались допоздна у Шершня, придумывая планы на жизнь: гастроли, безбедная жизнь и обязательно, как у всех уважающих себя металлистов, малыхи, добавлял старший приятель, который вскоре и забыл про то, что хотел людей изучать, а не ноты.   Было неприятно слышать, как человек, которого очень хочешь назвать своим навсегда, наверняка и не думает о тебе больше, чем о друге, однако меньше всего Шершень хотел мешать будущему счастью Розы, поэтому просто принял свою новую реальность и не стал лезть к тому с никому не упавшими чувствами, которые он стал заглушать наркотиками.   Сейчас блондин, забравшись с ногами на кресло, крепко спал – понятное дело, после такого-то стресса. Барабанщик очень хотел, если не обнять, то хотя бы погладить того по лицу, но нельзя было. Нельзя было прикасаться к нему просто так, нельзя было потерять доверие. Шершанский понимал, что это неправильно – радоваться уязвимости гитариста, но ему нравилось помогать Розе вытирать слёзы с щёк и обнимать того после ночных кошмаров, потому что хоть так он чувствовал тепло от друга. Тот объятия любил, но стеснялся это признавать и доверял только Шершняге и Гнезду. Однако сейчас надобности защищать Розу-Робота не было, поэтому Яшка не имел права прикасаться к нему, тем более вымотанному и наконец-то спящему. К счастью, вовремя проснулась Ритка, и на страдания времени не осталось. Взяв девчушку на руки, рыжик прошептал:   – Пошли завтракать, дитё.   Что было ожидаемо, запасов овсянки не осталось ещё в первый день выживания с ребёнком и Розой-Роботом. Личный шеф-повар Маргоши остановил свой выбор на манке. А почему и нет? Она питательная, да и самому Шершню эта каша нравится, а есть хотелось адски. Так, ещё на Розу надо порции три приготовить, будет достаточно. Придётся варить в двух кастрюлях – ребёнку надо сделать манку без сахара. Пока барабанщик пыхтел над кастрюлями, Грачонка он не спускал с рук, из-за чего в районе селезёнки что-то заболело, как будто он бежал марафон неподготовленным. Нет, точно надо бросать вредные привычки, по крайней мере, «черняжку», от которой он уже впадал в кому, и другие наркотики. Пить, наверное, можно будет, но точно не сейчас, когда он ответственный за Сапогову-младшую. Вспомнив слова Нателлы о том, что дети не выбирали рождаться, но нуждаются в безусловной заботе, Шершанский глянул на часы – всего лишь четверть десятого – и написал на бумажке для Розы заметку своего лечения:   «9:16. Приближалась ломка. Выпил одну таблетку», подумал и добавил подпись зачем-то. Спрятал блистер в карман и убавил на плите огонь, чтобы взрослые, подслащенные порции каши не сбежали или, наоборот, не пригорели к стенкам кастрюли.

*

  – Гражданка, вашего города даже в официальном списке нет, где мы найдём вашу дочь? Может быть, вы всё выдумали? Ну не существует никакого Ка-ма-а… как его там?   – Катамарановска. Официально у него названия нет, поищите, пожалуйста, по номеру города! Один, ноль, девять, один, девять, восемь, шесть.   – Не буду я ничего искать, у нас тут и без того заявлений полно! – Милиционер, который мог бы внешне сойти и за безусого Жилина, злобно фыркнул и указал на дверь, мол, выметайтесь со своими один-ноль-девять. Танечке ничего не оставалось, как с тяжёлым сердцем выйти из кабинета. Грач и Скворец, которых не впустили вместе с ней, наконец поднялись со скамеечки под дверью, из которой вышла Свиристель.   – Что-нибудь есть, до’огая?   Таня обессиленно рухнула на освободившееся место и заплакала.   – Танюша, милая, давай мы с Ричардом пойдём и заставим того мента не молчать!   – Сам подумай, что ты ему скажешь? «Найдите дочь с моим отчеством и вот его фамилией»? Мы не дома, пойми, вас обоих по 121-й сейчас упекут в худшем случае, а в лучшем – в дурку положат. Тут ещё в соседнем районе есть участок, пошли туда.   – Татьяночка, – встрял в разговор Сапогов. – Let us хотя бы п’осохнуть полчасика здесь. Дождь неве’оятно ме’зкий.

*

  Ближе к полудню Роза проснулся с затёкшими конечностями и шеей от какого-то полупения-полумурлыкания. Оно и понятно, что всё затекло, кресло-то не для спанья предназначено. Театрально охая, старший музыкант пошёл на кухню. Ни Шершня, ни Риты там не было, но блондин не переживал: этот мурлыкающий голос не узнать было невозможно, да и мелодия знакомая, уж больно часто парень её вспоминал.   Яше в детстве эту песню пела мама – это была колыбельная на идиш, которую мальчик очень любил. Забавно, потому что, если верить семье Шершанских, слова там про птичек – для Марго лучшей песни и не придумаешь. Нет, Шершняга очень мелодичен, но петь стесняется, даже в записи ‘You know’ принял участие очень неохотно. Зря, подумал Розка, такой талант пропадает. Под это приглушённое мурлыканье гитарист умял все остатки каши в кастрюле. Да, его друг был талантлив во всём: и музыка, и кулинария, и, как оказалось, воспитание детей. Ещё и бескорыстный, за чужую дочь погиб. У того сердце большое, но вряд ли для Розы-Робота там когда-нибудь найдётся место. Поправив длинные и роскошные, но безжизненные волосы, мужчина подумал, что для блага их обоих стоит забыть про любую надежду на отношения с коллегой. Наверняка со своей тактильностью он уже задолбал Шершня, но ничего поделать с собой не мог. Он всю жизнь чувствовал себя одиноким. Там единственным способом как-то сблизиться с людьми было плетение кос. Буквально все воспитанники и воспитанницы ходили с длинными волосами: бывало, что мелкие не умели ещё даже писать без ошибок, но уже умели плести из четырёх прядей, таковы многолетние традиции их маленького детдома в Кяве.   Шершанский, собственно, сам начал отращивать свою гриву после того, как подружился с Розой-Роботом, так как старался во всём ему подражать. Поначалу старший парень чувствовал себя неловко за то, что так сблизился с человеком на четыре года младше, словно он – какой-то корыстный извращенец. После яшиного 19-летия, когда парни съехались, смущение относительно возраста стало сходить на нет, ведь они теперь оба были взрослые, да и дружба оказалась проверена годами. Ещё через два года, с формальной переменой статуса, когда в 25 Роза из парня превратился в мужчину (Бог знает, откуда люди вообще почерпнули, что именно в четверть века должна наступать эта перемена в обращении, но ладно.), он впервые почувствовал, что Шершень для него – не просто друг. И каждый раз, когда тот крутил между пальцами палочки, показывая этот трюк уже в тысячный раз и явно хвастаясь своими кистями и ладонями, гитаристу очень хотелось подержать того за руки и, как в сопливых фильмах, прижать их к своему сердцу.   Кошмары, к счастью, не снились блондину уже около года, но Шершанский этого не знал. Роза чувствовал себя откровенным подонком за то, что может в любой момент потерять доверие друга только ради того, чтобы хоть таким путём, обманным, полежать несколько часов в обнимку с Яшей и почувствовать имитацию счастья. Семейного счастья. Вот и придумывал себе истории про то, как ему в очередной раз приснился кислотный дождь, который разъедал ему кожу, чтобы обнять Шершнягу.

*

  Родители Грачонка вышли на конечной остановке. За 16 часов они посетили какое-то невероятное количество участков, а какое – уже сами не считали. За это время Свиристель изменилась до неузнаваемости: стала огрызаться на всех, три раза поссорилась с кондукторами (один был похож на их местную саксофонистку, чем особенно выбесил Таню, напомнив той своим внешним видом, как она пострадала от ОПГ «Железные Каблуки»), хотя они к ней даже не придирались, а теперь ещё и стрельнула у какой-то местной шпаны сигарету и дымила прямо в лицо идущему слева от неё Грачу, которого она словно не замечала и на реплики которого не реагировала. Единственным, что она бормотала себе под нос, как мантру, была фраза «Я – никчёмная мать, я – никто». Юра и Ричард пытались вразумить их главный голос разума, но Таня игнорировала всё, кроме сигареты: держала над ней руку, чтобы ливень не залил её. Грач со Скворцом покорно плелись рядом и следили, чтобы любимая не пыталась выбежать на оживлённую дорогу, не замечая красный для пешеходов. Только один раз Свиристель словно очнулась, посмотрела на унылые среднеэтажки и протянула севшим от криков и табака голосом:   – Вот это ебеня, конечно.   И снова, как танк, попёрла куда глаза глядят, продолжая свою мантру. Где-то минутах в сорока-сорока пяти отсюда должен быть ещё один милицейский участок.   Ричард кивнул Юре, мол, давай чемодан: Тане в таком состоянии только возиться с баулами не хватало, поэтому её багаж мужчины несли по очереди, плюс ещё каждый нёс свои вещи. Журналист освободил от тяжёлого чемодана левую руку и тут же снял с шеи свой микрофон – с ним было надёжнее и спокойнее, хотя изнутри голову сотрясали железные гири, а снаружи атаковал ливень. Во рту чувствовались ржавый металл и хвоя.

*

  – Яш, она спит? – Тихо спросил Роза, войдя в комнату Грача и Свиристели, где он и нашёл друга с ребёнком. Так как розетка в гостиной была загублена, Шершень подключил телефон в одной из спален и сейчас пытался узнать у нервной работницы на стойке регистрации, не приехали ли родители Ритки.   – Нет, с пером, блин, играет, – Шершняга кивнул на лежащую на кровати девочку, которая действительно пушила бородки против направления их роста и улыбалась каждый раз, когда ангельское пёрышко светилось. Он тоже улыбнулся, но по другой причине – гитарист не часто называл друга по имени при посторонних. Хотя вряд ли полуторагодовалый ребёнок выдаст остальным тру рокерам, что Яшка любит своё имя не меньше, чем кличку. И любит, когда его так называет Розка.   – Смешная она, блин. А ты чё исполняешь здесь? – Блондин ткнул пальцем в гору телефонных справочников. – Ты как этот, блин, безусый бандитник, от трубки не отходишь, нахрен.   Точно, подумал Шершанский, надо ещё как-то связаться с Артёмом Григорьевичем, поговорить с ним по душам. Однако это уже надо делать в конце лета, так как он со своей рыжей пассией куда-то уехал отдыхать, и, что примечательно, оба оставили свои телефоны дома, чтобы им никто не мешал во время медового месяца. Кто знает, может, этих своих обещанных Саней внуков Нателла вскоре всё-таки увидит?   – Шершень, не спать, нахрен!   – А, да, чё? Я, блин, найти их не могу нигде, не заселялись всё ещё, ю ноу? Слушай, Розк, я, блин, щас ещё своим позвоню, и нам надо, нахрен, самим в Москву ехать, искать её птиц, ю ноу?   – Шершняга, ты белены объелся точно, ну куда мы с дитём поедем, блин?   – Родители же её как-то спланировали, блин, поездку за один вечер. Напиши список вещей, нахрен, которые ты возьмёшь, я к нам домой заскочу, – и начал крутить диск.

*

  – Юр, ты газету всю измял, – устало заметила Таня. Ещё в трёх участках Гнезду помочь не смогли, и теперь троица зашла в какую-то столовую. Пока вымокший насквозь Скворец пытался уговорить Свиристель поесть хоть что-то, чтобы не упасть в обморок, Грач уже сбегал в ларёк рядом со столовой и купил свежую прессу в надежде узнать, что творится в Катамарановске. За соседним столом сидели две какие-то девушки и шушукались. Таня, Юра и Ричард всё слышали, но делали вид, что не замечают, только журналист по привычке выставил в сторону девушек микрофон, чтобы их лучше подслушивать.   – Я тебе клянусь, это одна семья, они все втроём встречаются!   – Да не может такого быть, чтобы встречались, тем более, они если и похожи на родственников, то на кровных. Ты глянь, даже усы одинаково растут.   – Нет, ну если рассматривать каждого по отдельности, то они совершенно непохожи, но они, как в той легенде, сроднились. Кстати, о корне «род-», вот у этого патлатого рядом с носом родинка такая милая…   – Опять ты о своих легендах, Господи помилуй… ну и какая на этот раз?   – Смотри, если люди друг друга очень сильно любят, то они на первый взгляд становятся как близнецы: они перенимают энергетику от партнёров, а вместе с ней – и черты лица. Я тебе отвечаю, там каждый за двух других обидчикам глотки перегрызёт!   Таня, услышав это, уткнулась лицом в чашку с чаем, чтобы болтушки не заметили её улыбку. Впервые за время поездки женщина улыбнулась. Тем временем, сплетницы продолжали:   – Вообще, красивые они. И я вот ей завидую: всё-таки, – девушка перешла на шёпот. – Есть в ней что-то такое, знаешь…назови меня извращенкой, но я даже завидую, что у неё усы.   – Кис, завидовать тут нечему. Кто знает, как над ней в школе издевались за внешний вид? Да и потом, повышенная волосатость может означать проблемы со здоровьем. Может, у неё гирсутизм?   – Может быть, но он может быть и конституциональным, без каких-либо других проблем. Честно? Я очень завидую, я волосы люблю. Ты только не смейся, но я касторкой мажу живот, чтобы блядская дорожка более видная была. Волосы же от касторки растут лучше…   Дальше птичье семейство не собиралось слушать эту озабоченную парочку, и Свиристель наконец начала жевать, чтобы хотя бы так заглушить их разговор. Да, для вкуса не хватает веточек с солью, подумала она. Плакать не хотелось, мозг был как будто в отключке и теперь продолжал обычную свою работу. Юра хотел наконец поговорить с Ричардом и легонько наступил тому на ногу под столом, чтобы намекнуть, мол, что есть разговор, но Скворец от неожиданности дёрнулся и пролил на себя кофе. В отличие от того случая почти два года назад, когда Грач его окатил намеренно, сейчас напиток был горячий. Хоть на жилетку вылил, а не на штаны, и на том спасибо.   – Ричард, прости, пожалуйста!   На извинения было уже всё равно. Все мысли Сапогова были заняты пропавшей дочерью. Оба отца внезапно почувствовали, как в них обоих закипает старая неприязнь.

*

  Список вещей, нужных Розе, оказался довольно коротким. Помимо исподнего была указана только одна сменная футболка и несколько пар носков, все обязательно жёлтые. Старший металлист считал сочетание кожаных штанов длины 7/8, жёлтых носков и жирафовых замшевых туфель последним писком моды и не принимал в свой адрес никакую конструктивную критику. Со списком на половине тетрадного листочка он зашёл в главную спальню. Шершень уже где-то полчаса говорил со своим папашей обо всём, что только можно: с кухни блондин слышал, как барабанщик просит отца подменить его на концертах, пока тот лечится, как он будет рад, что они, возможно, скоро встретятся в Москве, как Яшка соскучился по папе с мамой, которых он не видел полгода из-за работы, и, наконец, какой Осип Яковлевич хороший папа. На этих словах Розе, если честно, стало больно – с семьёй Шершняге, конечно, повезло, полная и любящая. Розка мало что помнил о своей жизни до приюта, который, как оказалось, недавно закрыли. Теперь и с друзьями старыми не получится увидеться, когда не знаешь, кто куда разъехался, а вся информация была только у воспитателей. Ладно, вот вроде он наконец повесил трубку, можно и за вещами отправить.   – За шмотками сгоняешь?   Шершанский в это время пытался пресечь маргошины попытки съесть перо. Если она не спала, то обязательно давала новые поводы для паники. Одно дело – присмотреть за ней час, а другое – ухаживать несколько дней. Всё-таки, дети – реально не глиняные фигурки, а очень сложные существа со своими потребностями. И такие же люди, как и взрослые, со своими привычками и характером.   – Блин, да, щас… свари ей овощей каких-нить с рисом, ю ноу? – Шершень с трудом встал с пола, где он сидел напротив тумбочки и телефона и потянулся в карман куртки, доставая блистер.   – Одну, не больше. И остальное отдашь мне, когда домой поедешь. Вернёшься обдолбанный – сам придушу.   Яшка почувствовал обиду: он же пообещал лечиться, а лучший друг ему до сих пор не верит. С другой стороны, барабанщик сам провинился, когда попробовал наркоту, а теперь надеется за секунду излечиться. Хер там плавал, чудес не бывает, даже в их городе. Парень молча кивнул и пошёл обуваться. Всё-таки Роза пошёл за ним в прихожую и извинился за слишком грубую реплику.   – Я переживаю, нахрен, – добавил он и взял рыжика за руку. – Возвращайся побыстрее, селёдочка.   У «селёдочки» кольнуло сердце, но он ничего не сказал, только сжал несчастную записку и побежал под дождём в их каморку, которую Шершанский первым так прозвал – непривередливому в душе Розе и двушка казалась хоромами, но раньше он об этом не говорил, не хотел, опять же, быть козлом отпущения.   Дома у металлистов пахло затхлостью. Возможно, пора наконец заняться стиркой, но на данный момент времени не было. С другой стороны, Роза-Робот сейчас приглядывал за Ритой, а он был гораздо ответственнее Шершняги и вряд ли бы допустил какой-то форс-мажор. Ладно, можно начать с носков, а остальное – по возвращении из Москвы.   У гитариста было 16 пар одних только жёлтых носков, и больше половины из них сейчас было заныкано по всему дому: что-то до сих пор чистое и в комоде, а что-то надо было искать. Схема была проста: запас был на две с лишним недели, но целый день Роза носки не носил. Во-первых, он обожал ходить по дому без тапок, если вокруг не натоптано водой из душа, и под вечер пятки из ярко-жёлтых превращались в какие-то серые; во-вторых, носки иногда сбивались в районе пальцев, из-за чего мужчина в какой-то момент просто психовал, снимал их и оставлял несчастными и грустными комками на полу. Каждый понедельник он запихивал найденные в квартире серо-жёлтые носки в «Вятку», которую музыканты купили на выручку с альбома, и доставал вторую половину запаса. Как раз сегодня был понедельник. Шершень, кряхтя, собрал пять пар – у рокеров же не было возможности вернуться домой, вот и не набралось за целую неделю обычного количества пар. Неэргономично, блин, подумал он, и запихнул в машинку ещё и свои носки. На прохладном кафеле было очень приятно стоять, и барабанщик, забыв обо всём, покачивался с пятки на носок. Такие мелочи вокруг на время приводили его в чувство и напоминали, что жизнь продолжается. После воскрешения это было особенно важно для парня.   Собрав, наконец, все вещи, Яшка подумал и взял смену одежды ещё на один день – давно пора в душ сходить, да и ночевать, видимо, опять придётся в Гнезде. Из-под подушки он достал розину мятую майку для спанья (чем заношеннее, тем приятнее, ю ноу?) и внезапно разрыдался. Действительно «Никогда нихрена», ведь блондин ни за что в жизни не будет с ним встречаться. Кому нужен такой, как Шершень – безалаберный, молодой, да ещё к тому же педик и нарик. Не комбинация, а мечта. Нельзя, нельзя, нельзя…   Шершанский не выдержал и поцеловал майку Розы. Хоть так, но хоть как-нибудь прикоснуться губами к объекту воздыхания. Позорище: свернул ношеную, откровенно говоря, тряпку в подобие шара и гладит её, представляя, что нежно убирает волосы с лица гитариста. Гладит, целует и извиняется за то, что влюблён.   – Роза, я – подонок, я – просто подонок, нахрен, – обессиленно шептал он в мятую, но на удивление не вонючую ткань.   Объект яшкиного воздыхания, в свою очередь, ждал приговора себе, как повару. Ну хоть убей, но не получалась у Розы-Робота готовка. В любителя кипитярить несколько минут назад случайно брызнул настоящий кипяток из кастрюли, пока тот доставал овощи, что было неприятно. А тут ещё мелкую надо накормить приличной едой, чтобы потом не капризничала – да и всё-таки, что Ритка, не человек? Человек, нахрен, а люди любят, когда вкусно, поэтому надо постараться. Байки это всё, что у детей нет своего мнения в силу возраста; мнение есть, и, если надо его высказать, выскажут даже без слов, в этом Роза был точно уверен.   Ровно в этот момент в спальне Свиристели и Грача зазвенел телефон. Блондин замешкался: с одной стороны, звонок может быть очень важным, с другой, нельзя было оставить этот кудрявый электровеник наедине, пока она опять себе не причинила вред. Взять с собой в комнату девочку нельзя было, потому что она только села есть. Ладно уж, только на две минуты!   – Алло, кто там, блин?   – Р-розк, это я, нахрен, я скоро буду. Открой, блин, дверь, я как мышь, блин, ещё на том пути промок, ю ноу?   Не дослушав Шершня, мужчина бросил трубку, изнутри отпер дверь запасным ключом и побежал обратно на кухню.   – Охренеть, тебе овощи нравятся?   Девчушка сидела за столом и с громким чавканьем уминала то, что приготовил Роза-Робот, и норовила заодно откусить себе пальцы. Ну что за чудо, а не ребёнок, когда не рискует умереть. Надо бы и самому поесть наконец-то.   Через какое-то время в квартиру, как ураган снаружи, ворвался мокрый Шершняга с рюкзаком. С волос, казалось, стекали ручьи. Парень сбросил ботинки и рюкзак в прихожей, заглянул на кухню и сказал, что пойдёт мыться. Почти лето, а дождь был как будто осенний и последний перед снегом. Очень холодно, а на душе ещё и тоскливо из-за Розы.   Вышел он из ванной спустя несколько часов, словно всё это время пытался утопиться, и зашёл сразу в спальню Скворца, где Роза-Робот сидел за письменным столом и что-то увлечённо писал.   – Песню придумал, блин, «Люба» называется. Путь хоть так люди будут думать, что у меня есть малыха, ю ноу? Надо бы нам с тобой, Шершняжечка, остепениться, нахрен. Кто-нить есть на примете?   Это был вопрос-испытание: Роза хотел выпытать у друга, есть ли у них вдвоём хоть один шанс. Однако, видимо, Шершанский обиделся, потому что с кратким «нет, блин», он вышел из комнаты и демонстративно хлопнул дверью, даже не вспомнив, что в соседней комнате спит ребёнок, которого еле удалось уложить. «Идиот», подумал про себя самого блондин и с тяжёлым сердцем решил собрать маргошины вещи. Погода наконец была более-менее приятная, дождь ближе к ночи прекратился, значит, завтрашняя поездка пройдёт гладко. По крайней мере, так надеялся гитарист.