День Защиты Детей

– Блин, я не знаю, сколько ей понадобится на пару дней, нахрен, но, надеюсь, тут достаточно, ю ноу?   Роза был откровенным барахольщиком и, видимо, пытался привить девочке свои повадки, иначе объяснить его появление в спальне, куда временно заселился Яшка, сейчас нельзя было. Шершень, конечно, будучи единственным ребёнком в семье, не знал, сколько вещей нужно полуторагодовалому ребёнку на несколько суток, но явно не два чемодана и спортивная сумка. Если бы не договор рокеров с Гнездом, можно было бы подумать, что блондин только что обчистил квартиру. Выдохнув и прислонив старый, давно неиспользуемый чемодан Свиристели к дверному косяку, гитарист продолжил:   – Не дозвонился?   – Да блин, говорят, вообще ещё с такими фамилиями никто не заселялся. Охрененно, конечно, ю ноу, – Шершанский замялся, вспоминая события позапрошлого года, словно боялся поднимать тему с отелем. – Может это, блин, по традиции, ю ноу, как настоящие рокеры, снимем люкс? Я тебе разрешаю первым разбить окно, нахрен.   – Денег, нахрен, не хватит на обратную дорогу. Надо, блин, к кому-то вписаться и наутро уже возвращаться в нашу каморочку, ю ноу?   Слово «нашу» из уст Розы очень согрело Шершню душу, но вряд ли его друг чувствует что-то большее. Повисла неловкая пауза, которую Яшка пытался заполнить отстукиванием какой-то мелодии по кофейному столику. Уже надо было будить мини-Сапогову и выезжать.   – Я батю своего спрошу. Буди мелкую, блин.   Несчастная троица наконец вышла из дома. Дальше дело за малым – искренне поверить в то, что всё пошло коту под хвост, что они не успеют к первому числу воссоединить семью и устроить девочке праздник. Как только они сами в это поверят, появится эдакий бог из машины. Или в машине. То есть, либо Катамаранов, либо таксист, которому после нескольких месяцев общения с Гнездом Роза и Шершень тоже дали ласковое птичье прозвище «Кукушка». А что, он же тоже куда-то всегда стремительно направляется, то едет, то летит, а уж если надо, то и набирает все 200 по встречной.   Машина действительно появилась достаточно быстро, что было очень кстати, так как снова начал накрапывать дождик – не хватало ещё, чтобы Грачонок простудилась, нет, надо её быстро в тёплый и сухой салон.   – Кукуха, блин, приветствую! Подвезёшь до столички по-быстрому? Тут семью мою надо воссоединить как можно скорее, ю ноу?   – С превеликим удовольствием, ведь чем богаты, то и недалеко падает! Залезайте, все трое.   «Твою семью?», одними губами спросил Яшка, когда Роза-Робот наконец устроился поудобнее с ребёнком на руках. Вышеупомянутый ребёнок увлечённо пытался сожрать осветлённую в домашних условиях и пересушенную прядь. В ответ гитарист начал откуда-то очень издалека:   – Знаешь, как Гнездо свои кликухи получило, блин? Ричард, например, как настоящий скворец, блин, стремится к жизни и счастью несмотря на всю херню вокруг, ю ноу… Ещё и выпить любит, а птички, блин, даже от ягодок, нахрен, пьянеют. Как и свиристельки, кстати, их даже от рябины уносит к чертям собачьим. Татьяна Потаповна, блин, при всём моём уважении, к, нахрен, старшим, пьёт хуже меня, ю ноу, блин? А ещё мы её так называем, нахрен, потому что она типа символ игрушки в руках Бога, блин. То подарок божий, то кара небесная, ю ноу? Вот и была она карой этим двум папашам, блин, за то, что не ценили её, нахрен. Она же их и примирила. Я думаю, ты достаточно смышлёный, чтобы понять, почему Грачевич стал, блин, грачом. Я думаю, я настолько банальный, нахрен, что среди них я – простая горланистая чайка эстонская, ю ноу, блин? А теперь: эксклюзив, рассказываю, блин, в первый и в последний раз, почему мне эта семья так, нахрен, важна. Кукух, можешь беруши надеть, блин?   Таксист словно только сейчас очнулся и понял, что ведёт машину. Такому витателю в облаках и беруши не нужны, но противиться он просьбе не стал.   – Парни, одна проблема, тут решето прохудилось, поэтому, возможно, это лето побьёт рекорд по осадкам! В лучшем случае к утру приедем, а сейчас надо переждать где-то под навесом, чтобы колёса не заржавели. Сами знаете, законы физики – не дышло!   – Ну ёпта, – разочаровано выдохнул Роза. Шершню было непривычно слышать, как он матерится, но ситуация была реально коллапс. – Ладно, сельдь ты наша, нахрен, слушай историю моей жизни, которую я сам, блин, написал, блин, пока товарищ Крыша не едет…

*

  Сразу после очередного безрезультатного похода к правоохранительным органам заснуть не получилось. Шок наконец отошёл, и теперь Таня была безутешна, а за окном был такой ураган, что нельзя было выйти даже в милицейский участок. Никогда Свиристель не думала, что всё получится именно так. Точнее, ничего не получится. Хотелось свернуться калачиком и умереть, но на месте она сидеть не могла. Скворец и Грач молча смотрели на то, как их любимая женщина уже в четвёртый раз перестелила постель. Они были немы – боялись сделать хуже. Сначала мужчины по очереди пытались мягко успокоить свою родную, но тогда её завывания доходили до уровня банши, и вскоре оба перестали предпринимать попытки вмешаться в эту бурю. Никто никого уже не винил, кроме себя. Плевать, что решат соседи, думала Таня. Она будет рыдать столько же, сколько ей осталось существовать без дочери. То есть, до конца своей жизни. По не очень точным расчётам это должно было продлиться до конца суток, так как Татьяна не могла себе представить, как ей пережить День защиты детей, когда она сама не уберегла единственное дитя.   Спустя часа два руки Свиристели уже онемели от злосчастного пододеяльника, который так много раз не набивали одеялом за все годы его нахождения в этой гостинице. План рыдать до самой смерти, к счастью, не удалось выполнить – Танечка слишком устала, чтобы дальше терзать свою глотку и души всех троих участников опустевшего гнезда.    – Пожалуйста, положите стрелу в шкатулку, у меня голова болит. Разрешаю заодно свернуть мне шею. Смысла жить нет, сил умереть тоже не хватает, – сказала она севшим, но ровным и спокойным голосом. Таня была измождена, и её партнёры тут же встрепенулись и взяли её под руки.    – Для начала let us уложить тебя спать, Татьяночка. Акку’атнее, ложись.    – Танюш, ты сама переоденешься, или нам тебе помочь? – Юрий придвинулся поближе к любимой, но та ослабевшими и мокрыми от пота руками пыталась вытащить «стрелу» и случайно двинула рукой Грачу прямо по носу. Было неприятно, но сейчас ему можно было дать молотком сначала между ног, а потом по зубам, и он бы промолчал. Утерев выступившие слёзы, журналист ловко вытащил протез из головы Свиристели, протёр тряпочкой и сложил в шкатулку поменьше – сделанную специально для путешествия.   Выключив свет, раздражённые друг другом мужчины вышли из номера, прикрыли дверь и пошли в соседний – там заселился Скворец. Тот виновато сел на краешек кровати, а Грач облюбовал себе одно из двух кресел у окна. Сейчас или никогда, сейчас или никогда, даже если в голове полная каша.    – Ma tean kõike!   Ричард резко поднял взгляд и почувствовал, как внутри у него что-то умерло. Он решил проверить, не померещилась ли ему фраза, которая гудела в ушах в почти полной тишине, не считая проклятого урагана за окном, поэтому продолжил диалог на эстонском. Для удобства читателя картавость одного мужчины и оговорки другого в пересказе не учитываются.    – Давай, издевайся. Я готов. Терять нечего. Мы с тобой можем никогда больше не увидеть дочь, так добей меня! Что ты знаешь, что, сука?! Ему было восемь, а мне 18 – я не мог помочь, понимаешь?    – Я не знаю, за какую соломинку ты сейчас хватаешься, но я докопался до 1865 года. Я знаю про твоё фамильное проклятие. Я, как уже сказал, знаю всё.    – Удиви же меня, журналюга! Даже я не знаю так много, я ни-хре-на не знаю о себе и своей семье! Расскажи мне, расскажи!    – Я скажу одно слово. Ванемуйне. Ты сам знаешь, в чём ты виноват.   – Я не ебу, что это такое! Я думал, что ты меня начнёшь шантажировать моим детством, но ты несёшь откровенную околесицу. Расскажи, что ты знаешь, прошу!   Юрий подумал, что переборщил с пафосом и методом «лучшая защита – нападение», так как теперь всё стало вообще непонятно. Скворец снова выглядел подранным голубем и на привычного фешенеба не был похож.    – Говори же, Грач! Что такое Ванемуйне? Какое на мне проклятие? И в чём провинились два недолюбленных ребёнка?!    – Всё началось с театра Ванемуйне в Тарту. Божество Ванемуйне, он же Вяйнямёйнен, только на финском – герой эпоса Калевала. Долгая история, но в его честь в 1865 был назван театр. Там работал костюмер Самоедов – псевдоним ли это, прозвище ли, а, может, вообще и насильно переименованный в честь своего происхождения самодиец. Его брат-близнец дружил с твоим предком. Сапогов однажды, точнее, почти 102 года назад, нашёл мёртвым своего приятеля. Это, как ты можешь сосчитать, был 1886 год. Через 17 лет в пожаре прямо на рабочем месте погибает второй Самоедов. Родные близнецов завидовали твоему скольки-то-юродному пра-пра-кому-то – архив утаивает конкретную связь с тобой, и винили в обеих смертях именно его. Нигде нет источника, откуда, но они знали, что твой род однажды разгневал того самого эстонского бога музыки. Их старшая сестра, которую, вообще-то даже родные за сестру не считали, потому что генетика подвела, и она была на них не похожа – злые языки говорят, что её прокляли, но мы же не верим во СТОЛЬКО несчастий сразу – сделала порчу на последующие 16 поколений. Так как в эстонской мифологии весь мир появился из яйца, то тебе так не везёт с птичьим символизмом. Я тоже не верил, что тебе до сих пор может не везти, но убедился в этом в электричке, когда мы потеряли Грачонка! Возможно, про 16 поколений – преувеличение, так как твоя история обрывается на тебе и, Бог знает, что пережившей Маргоше. Я слышал, как ты поёшь на эстонском. Ты можешь сколько угодно петь рождественские песни, но на тебе языческое проклятие, и из-за бога музыки Ванемуйне ты не сможешь скрывать своё происхождение! А своим патлатым подчинённым банально завидуешь, потому что душа просит искусства!    – Вот сейчас ты перешёл черту. Роза – не подчинённый, он – самостоятельный человек морально взрослее тебя! Ещё что-то про него тявкнешь, и твой сюжет всё-таки будет окончен!    – Любимые, что у вас тут происходит? Вы наверняка перебудили весь этаж! – В дверном проёме появилась Свиристель. Выглядела она тоже не очень. Глаза от слёз болели адски, голова раскалывалась даже без протеза.    – Ю’ий ’ешил меня подловить. As I got it, он считает, что на мне с п’ошлого века семейное п’оклятие, – Скворец повернулся к сидевшему в кресле журналисту, который чего-то ожидал. – И ты, как всегда, mistaken, желто’отый. Я бы мечтал о п’оклятии, если бы это га’анти’овало нам с б’атом настоящую семью! И логика твоих thoughts отв’атительно на’ушена, твой ’ассказ makes no sense!   Ричард был снова в центре внимания, но сейчас ему впервые за многие годы хотелось стать невидимым. Но после такого он не мог просто ничего не рассказать.    – С твоего позволения, жу’налюжка, я п’одолжу не на своём ’одном языке: не только потому, что Татьяночка не понимает эстонский, но и потому, что твой акцент ужаснее моего, а я его т’ени’овал с такого ’аннего детства, что уже не могу гово’ить по-д’угому.    – Ричард, – мягко начала подсевшая на кровать Таня, единственный голос разума в этом номере, и взяла Скворца за руку. – Мы слушаем внимательно.      – Была однажды молодая семья. Отец, мать и чилд’ёныш Дами’. До п’едпод’осткового воз’аста он был comfortable для всех. Местная го’дость – п’илежно учился, помогал всей небольшой эстонской де’евне. Чудо-мальчонка. Единственное – стеснялся своей ка’тавости и любил п’итво’яться иност’анцем. Но для Дами’а, кото’ый, by the way, до сих по’ не понимает, почему его назвали тата’ским именем, всё изменилось, когда в его десять годков появился младший brother. Число 9 для Дами’а всегда было unlucky, и в девять лет он в последний ’аз ве’ил в чудо и счастливую семью. Мелкого назвали ’ахулеид – знаю, не повезло ему с именем. Дами’ ласково называл б’ата Лид. До своих 14 лет Дами’ был нянькой для Лида и at the same time – телох’анителем. Оценки ста’шего стали отв’атительные, отец начал пить, потому что ожидания не оп’авдались. Пока у мате’и была postpartum деп’ессия, а у отца – белочка, Дами’ жонгли’овал двумя ответственностями: младший б’ат и учёба. Мать стала поднимать ’уку на обоих сыновей даже тогда, когда младший ещё гово’ить не научился. Да и не научился бы, если бы не ста’ший brother. Однажды младший, Лид, т’авми’овался. Дами’ в это в’емя чистил снег у немощных ста’ых соседей по доб’оте душевной и не смог уследить за б’атцем. ’одители объяснили к’атко: напала собака, глаза удалось спасти. Однако Лид не мог видеть, как п’ежде. Его глаза и today не могут находиться на свету. Он носит тёмные очки и гово’ит, что это для об’аза. Ста’ший тоже плохо видит – минус шесть на каждом. Слава богу, что хотя бы офтальмолог в де’евне был достаточно доб’, чтобы сделать мальчику очки бесплатно.   One day случилось ст’ашное – отец и мать снова поссо’ились. ’ахулеид этого не помнит, ему было четы’е. Дами’, как я уже сказал, был на десять лет ста’ше и видит это пе’ед глазами до сих по’. Вся кухня была в к’ови. У мате’и уже текла изо ’та к’овь из-за ruptured лёгкого, но она успела выхватить бутылку и ог’еть отца fatally. Из дома удалось заб’ать б’ата и фамильную шпажку. Nothing больше.   В детдоме мальчики стали чужими д’уг д’угу. Больше Дами’у нечего вспомнить. Только в 18 лет он попытался заб’ать б’ата, но ему не хватило денег. Из-за этого он further думал только о деньгах. Что угодно, лишь бы спасти Лида. Some time ago они случайно оказались в одном го’оде, но ха’акте’ами они ничем не были похожи на тех детишек, кото’ые по ночам лежали в одном к’есле в кладовке ’ядом с кухней, когда в детской было слишком dangerous. Не все понимают, почему известный музыкант так платонически п’ивязан к учителю английского, кото’ый факультативно учит желающих эстонским песенкам, но этот учитель для него – the only family. Остальную семью б’атья не знали никогда, а ’одителей и своё п’ошлое п’едпочитают забыть, поэтому Дами’ стал ’ича’дом, а Лид – ’озой.   И снова давящая, гнетущая тишина. Сталь и деревянные бусины избивали мозг и горло Юрия, который чувствовал себя сейчас последней мразью на этой планете. Только дождь за окном и всхлипывания эстонца нарушали её.    – Прости, что не верил тебе, Скворец, – спустя минут пять смог выдавить из себя Грач. – Я чем-нибудь могу помочь? Мне ещё остаться? Может, водички?   В ответ Ричард просто покачал головой и стиснул за руку Танюшу, которая всё ещё сидела рядом и гладила его по спине. Опять тишина. Посидев в кресле секунд тридцать, Юрий молча встал, принёс из своего номера шкатулку Свиристели и, кивнув, ушёл к себе. Наступила полночь, но по ощущениям уже было минимум четыре.