по имени

      Настроение последних двух недель отмечалось как очень высокое. Я делал короткие пометки о самочувствии не только для маленьких пациентов, но и для самого себя. Приписывал собственное имя в конце списка карандашом и определял: «удовлетворительно». Стирал ластиком, смахивал со страницы грязь и правил: «отлично. Подлежит выписке». Никто моих шуток особо не ценил. Но к публике я всегда холоден и безразличен, так что, недоумение персонала касалось меня очень относительно. От одного Освальда слышалось хитрое и немножко насмешливое: «мне опять о вас рассказали».       «Не нужно, чтобы обо мне болтали, я могу придти и рассказать все сам», — парировал я.       Слова и без того давались мне проще многих ремесленных начал, но в последние дни я исходил неологизмами и путанными речами. Они мне нравились, поскольку проистекали из озорства и лёгкости. Полагаю, это — влияние Френ Боу. Ее магический язык никогда не оставлял меня равнодушным. Каждый раз, когда я приходил в ее палату, она дважды кружилась в туфлях не по размеру, шумела бусами и приветствовала: «Здравствуйте, здравствуйте, человек по имени Леон!».       Бо́льших доказательств, что я все же человек, и не нужно. Потом я смотрел на узкие носки красной обуви, усмехался и предлагал сменить это недоразумение на ботинки танцора.       Раньше я думал, что места Третьей Реальности не могут находиться в пограничье, тем более во всех реальностях сразу. Если выйти в Ультра-реальность полностью, то пребывать в людском мире не получится. Первое появление камалов и валоков понималось мною как прорези в ограниченном мышлении, а когда я прозрел полностью, то сразу же отправился в путешествие, чтобы увидеть всех существ. И после всего мне так странно знать, что клиника — место, где я встретился (встречаюсь?) с девочкой из другой временной петли.       Видимо, Ремор давно прознал о новом хранителе ключа, раз перестал докучать попытками вторгнуться в мой разум. Он потерял ко мне должный интерес, набираясь сил для других ужасов. Полагаю, защитная пентаграмма Ремора, которую мы изобразили в экспериментальных целях по всей клинике, сработала. Теперь клиника — его обитель. Но мы не произносим этот домысел вслух, а я не уверен, правдиво ли мое заключение.       Но отныне я просто обязан заботиться об этом смелом и находчивом ребенке. Оставить ее одну слишком жестоко для того, кто и без этой жестокости причастен к неизбежному. Пока настоящая Френ не родилась, другая Френ из иной реальности учила меня плести разноцветные браслеты. Я же учил ее принимать страдание как часть души и не отрицать плохого.       Однако мозг не выдерживал столь парадоксальных задач. Даже такой испытанный, каким владел я. И мне из глупости, а, может, какой-то забавы, захотелось поговорить о чувствах с Освальдом. Он пребывал в дурном расположении духа, поскольку случились какие-то сложности с оформлением сестер Бухальмет.       Клара и Мия ко мне привыкли. Я успел перед ними извиниться в иной реальности, зная, что ничего не в праве предотвратить. Они часто спрашивали про свою маму, и также часто приходилось сочинять небылицы. Ставить их в известность о поступке миссис Бухальмет, которая просто продала жизни собственных дочерей, все же не стоило. Я не повторю этой ошибки снова — здесь.       «Ваша мама хочет, чтобы вы хорошо кушали и крепко спали, поэтому она попросила своих старых друзей забрать вас».       Я понимал, что приглашать Освальда вечером — не самая безопасная для «очень высокого» настроения выходка. Но, может глупость, может забава…       — Не переживайте так, д-р Харрисон. В скором времени в клинику придут две девочки-близняшки Дагенхарт, — этим пророчеством хотелось подбодрить, заинтриговать ещё одной тайной, которую предстоит расшифровать.       Но вместо неподдельного интереса я наткнулся на холодность, настолько ранящую, что весна тут же сменилась зимой. Замялась вьюга, которая свистала в ушах грядущей неприятностью. Все же откровенность — не то, с чем я умело управляюсь.       — Что?! — он откинулся на спинку кресла, пронзая недовольством и даже… злостью. — Ты знал о том, каких детей нам стоит искать, но молчал?!       Я держался у стены, словно приговоренный к расстрелу. Отступая спиной назад, я присел на свою кровать.       — Знания, которые достигаются со временем, ценны. Не ко всему можно быть готовым сразу же, — я старался пояснить.       Харрисон взмел руками, убийственно сжимая ладони, и стукнул ими по подлокотникам.       — Д-р Кастильо…       — Прошу, я Леон.       — Леон, — проскрежетал он, — вы можете сколько угодно апеллировать ко времени… У вас его ведь нет.       Нехорошо.       — Сколько вам лет, Леон, вы помните? А я скажу: девяносто шесть! Ваша жена ушла от вас в тысяча восемьсот пятьдесят шестом. Ваш сын умер в конце девяностых годов прошлого столетия.       Зачем цифры? Не успеваю посчитать. Дальше:       — Я не просто так спрашивал, откуда ваша фамилия и откуда вы родом. Поднять архивы и миграционные списки было трудновато. Но оно того стоило, — он говорил с предыханием.       Плечо само по себе дернулось, пустив неприятную волну раздражения по коже.       — Я бы попросил вас не искать детали обо мне через Ремора, — голос стал низким и твердым, каким я не любил его делать и тем более слышать. Я казался себе искусственно строгим и даже гордым, как если бы хотел что-то доказать или проявить ненужную озабоченность.       Ремор дразнил меня тем, что «сплетничает со сварливым калекой в медицинском халате, которого я почему-то зову другом». Впрочем, имелись и прочие факты, указывавшие на их связь.       Освальд поджал губы.       — Иначе пришлось бы затратить слишком много времени, о котором вы учтиво напомнили, — сожаление Харрисона ничуть не придало ему мягкости. — …Мне показалось, что с Ремором вы больше не враждуете.       — У нас все еще тяжёлые отношения. И они никогда не станут другими. Никогда. В самом широком смысле. Мне не хотелось бы его призывать и удерживать, но именно он, как назло, самое контактное существо из всех реальностей.       Тяжёлый вздох со стороны Освальда.       Молчание грузило. Напрягало и то, что Ремор находил все больше причин задерживаться в клинике. Он мог привыкнуть к легкому способу пропитания не только нервируя меня, но и досаждая пациентам. Также я с горечью отмечал, что если этот проклятый монстр исчезнет, если я больше никогда не увижу его, если не услышу заветного «я тоже слышу, как щелкает его челюсть» от болеющих детей, то я… просто… Потеряюсь окончательно.       Но у того, что Ремор здесь, есть достаток: разлом между мирами крепнет. Последствия оного можно использовать во благо, то, что бы я назвал «ключом для всех и каждого».       — Леон.       Я не заметил, как Освальд взялся тёплыми руками за мои немного подрагивающие ладони. Этот здоровый жар успокаивал, и я, тяготея к нему, скрепил наши пальцы. Обычно коллеги не склонны к таким жестам. Никто из нас не вдавался в причины и разъяснения, просто позволяя этому проявиться. Без трактовок, без ответов, без намеков, коих я, чаще всего, понимал не так, как стоило.       — Осознайте одну мысль: сейчас я обращусь к вам как человек, а не врач, не как условный ваш начальник.       Я замер.       — Мое время может выйти, пока я буду достигать способа отказаться от него. И мне придется начинать с самого начала. Без тебя. Моё тело ограничивает меня даже в самом простом. И эта боль в нем… Нет, я презираю болезнь за то, что она отбирает мое время!..       Освальд пронзительно вглядывался в мои глаза с честностью хирурга. Вот как. Его разозлило, что я знаю секреты времени, но не дал ему изучить, каким образом так получается.       Он продолжил:       — Но ты ведь отвык считать дни. Мне не достичь твоего равнодушия. Я смотрю на тебя как на недостижимую разгадку. Я закипаю от одной мысли, что повторить твой опыт нельзя, и все, что мне остается — изучать способы пробить это стекло незнания… Смотреть на тебя снизу вверх… То ли завидовать, проклиная все, то ли восхищаться, желая провести года как твой подражатель…       Признания откровенны так же, как надрез скальпеля. Он высказывался с паузами, нужными, чтобы набраться сухой отчетности, но его чувства выскальзывали из железной хватки самоконтроля, и я ощущал всю особенность момента даже не умом — его изнанкой.       — Чтобы я, да стал чьим-то учеником? Чушь! Но потом, наша встреча… И вот… «Какой сумасшедший человек», — решил я в тот день. Теперь я скажу: «какой недосягаемый и прекрасный человек разрешил мне хоть немножко запечатлеть свой свет»… Ты перевернул все мои знания и представления. Сделать хоть один научный шаг без тебя — это погрязнуть в гипотезах и болтовне.       Крепость его хватки начала давить на мои руки. Он не намеревался отпускать меня. Сопротивляться нет причин.       — Но порой недосягаемый человек причиняет мне боль. А потом я вспоминаю, что он всё-таки немного не в себе, скорее, вне себя, так чего же я жду? Если бы ты не смог делать мне больно, то я бы даже не взглянул на тебя… Остальные так омерзительны… Нет, лишь особые люди способны пробуждать весь ворох чувств, привычных и чуждых. Я никогда не ненавидел себя настолько сильно, как с тобой. Я никогда не любил себя так, как с тобой.       Хлипкое нечто шмыгнуло у самого сердца и, казалось, нервы превратились в месиво или кашу.       — Само собой, я пытался отстраниться от переживаний о своей смертности и твоей запредельности… Закономерно, что я не смог удержаться от вопросов Ремору. Ты осуждаешь меня? М-м… Я не узнал ничего, что заставило бы усомниться в тебе. Всего лишь получил немного ясности. Она нужна мне не только как исследователю, но и человеку, который ограничен физикой.       Меня взяли за щеки жестом, похожим на тот, что случился при ностальгических слезах. В этот раз я смог легко посмотреть на Харрисона, обогнув взглядом высокий лоб, убранные набок волосы, глубоко посаженные глаза с вписанными тенями; напряженный овал широкой, но небольшой челюсти, вытянувшейся за счет бороды. Академики так и выглядят, правда, их покрывает возраст и заунывность, когда в Освальде преобладает практика и молодость. Его можно спутать с писателем, а еще — убийцей.       — Я готов быть честнее к вам, если вы перестанете искать черные ходы с помощью темных сил. Ремор не наш союзник. Мы не можем его отрицать, но также не должны надеяться на него. Я понимаю ваш научный интерес, оказаться включенным в эксперимент всегда волнительно… — я нахмурился. — Это вопрос вашего состояния и настроений, Освальд. Последствия могут быть непоправимыми.       Я скажу это позже еще раз, прямо под руку, вводящую эктопломатин близнецам; ему покажется, что это — слуховая иллюзия.       — Так ты переживаешь обо мне? — в его интонациях просочилась слабость, настолько личная и томная, что я тут же отозвался на нее.       Еще бы. Вы можете натворить такого с самим собой. С другими. У вас есть все склонности и свойства.       Он не хотел продолжать разговор в таком напряженном ключе. Я подыграл ему, наткнувшись на напряжение иного свойства. Легко отступить, когда шальное допущение, полу-мечта-полу-кошмар, начинает обретать живой силуэт.       Мой взгляд невольно задержался на губах Освальда.       Кивнуть не так сложно, но кивок показался мне ничтожным ответом. Совсем не тот, который должен случиться, когда воздух сгущается и приятно тревожит нутро.        Один-единственный исход — вывести лицо вперед, дальше от обнимающих рук и ближе к поцелую.

***

      В какой-то период я заимел привычку носить сразу несколько слоев одежды. Год не вспомню, но точно после эмиграции, когда сырая погода наградила первой легочной болезнью. Так и вышло, что за кардиганом — вязаная безрукавка. Моя редкая постоянность в сочетании синего и коричневого.       Освальд приподнял брови, понадеявшись на финальную рубашку, а не еще одно препятствие. Я оперся руками о постель, не без веселья отмечая, что у меня все еще получается его удивлять.       — И не жарко? — трудно дышать из-за приторности тона. Его палец небрежно приподнял край безрукавки, словно она случайно попалась на пути к важному делу.       — Обычно нет, но ведь сейчас все не как обычно…       — Сосуды, — Харрисон показал на своих щеках, — твои сосуды тебя выдают, ты весь красный.       — Не из-за теплых вещей, честно, — моя усмешка пропала за тканью, что я потянул наверх. Пора закончить смущающие придирки к выбору одежды.       Тут же, без малейшего промедления, мое тепло встретилось с таким же, даже более цепким. Ладонь, что расстегнула рубашку, с нажимом прошлась от моего живота до груди, а затем оказалась перекинутой через плечо. Близкое дыхание обдало мое ухо; я наклонил голову в сторону, откуда доносился голос:       — Тогда отчего же? — подбрасывалось едкое, но безобидное.       Освальд потянулся ко мне всем телом, и я, обхватив его за пояс, помог забраться на свои колени. Такой легкий и вместе с тем — тяжелый, словно грех… Мне жутко захотелось уткнуться носом в голое плечо, скрыть предательскую одышку и вдохнуть запах кожи и лекарств.       — Отчего, м?       Придя ко мне, Освальд сослался на усталость и нужду побыть в тишине, но ни утомления, ни безмолвия между нами не нашлось. Очередная уловка, от которой впору мучительно замычать. Но я лишь гладил его по позвоночнику, сохранившему чувствительность.       Он накрыл мою ладонь своей, указывая, чтобы я давил на поясницу, не боясь задеть ее ногтями или излишней грубостью. Наказ, по итогу, будет касаться всего остального в том числе.       Поцелуи сами просились отпечататься на его шее. Я касался совсем легонько, сухостью горячих губ. Освальд откидывал волосы назад, чтобы я проявил бо́льшую настойчивость. Он просил меня с тонкостью, которую я раньше ни в ком не замечал. Не считал нужным замечать. Постепенно мне удалось вспомнить, каково это — нестерпимо желать.       С каждой отзывчивостью, с каждой новой встречей лиц я припоминал свои склонности и уязвимости. Я держал Освальда чуть ли не на руках: он размяк в близости, мелко вздрагивая от поглаживаний, иногда щекотных, иногда — просто приятных. Когда я прижался к его груди, то услышал едва различимое дыхание, поверхностное, как во сне. Но пульс… Взрывался.       Мой язык обвел очертания ребер и завершил движение у ключиц. Почти каждая кость его тела была мне открыта, раскладываясь под пальцами символом нашей связи, но никак не хвори или немощи. Освальд не стеснялся себя, прося продолжать и не думать о его мнимой хрупкости.       — Я доверяю тебе, — низко говорил он, — ты можешь… Я отдаюсь тебе.       Что-то непознанное во мне всегда стремилось услышать подобное. Я больше не искал способов избежать возбуждения, от которого гудела кровь. Сила, странная и растлевающая, призывала главенствовать. И у меня выходило довлеть, словно я появился в мире со знанием, как дотрагиваться и следовать за желанием, от которого раньше открещивался.       Я с трепетом смыкал веки, когда Освальд прикладывался к ним, постепенно спускаясь к пылающим щекам. Он опрометчиво, но с умыслом оставлял на моей шее следы. Их появление приходилось на стон то ли боли, то ли довольства — я так и не различил, что влияло на меня сильнее.       Впервые мой мозг не обезличивал происходящее: я не отстранялся от действа, я находился в нем всецело. Чувства нагревались, смешивались в единое, и от их избытка хотелось метаться, хвататься крепче, кусаться и никнуть все ближе, под самую кожу, как если бы она могла принять не только мои поцелуи, но и меня самого. Когда Освальд сказал, чтобы я согнул его колено и прижал к торсу, моя заминка вызвала у него улыбку:       — Боишься, что у нас не хватит опыта или знаний? — он так хорошо дразнил меня… боже, он постоянно поддевал меня.       Я обессиленно засмеялся, уткнувшись в него лбом. Меня будто застыдили, поймали, как школяра за дурной ошибкой. Но почему-то от такой остро́ты сталось легко, чересчур свободно и искренне. Думалось только об объятиях, сладостно сдавливающих в плечах и спине.       Моя рука поднялась от колена Освальда к бедру, тронула выпирающую кость и, замедлившись, скосилась под углом вниз.       — Д-р Харрисон, вы все еще здесь?       Господи, Кристин, ты…       Освальд нахмурился. Голос медсестры за закрытой дверью разозлил его, и он захотел поскорее забыть о нем. Касания стали судорожными. Трудно сдержать сдавленный выдох. Я глухо промычал.       Стук.       — Д-р Харрисон?..       Освальд закатил глаза, проклиная эту настойчивость. Ей бы неприятно досталось в любой другой ситуации — злость Освальда не жалела никого. Но мы смолчали, надеясь, что робость возьмёт над г-жой Фонтен вверх.       Тело мучительно изнывало.       — Это важно! Насчёт сестёр Дагенхарт…       Мы разочаровались.       Освальд уже не мог думать о нас, и он отстранился от меня, стягивая губы в тонкую-тонкую полосу. Ему стало не по себе оттого, что он предал свое дело, а оно, брошенное, напомнило о себе вульгарным вмешательством. Но опустошение, которое испытал я, несоразмерно с ученым обязательством. Наслаждение, подарившее мне смелость, показалось пустым и коротким. Я был готов проклинать и свою плоть, и ту смелость, которую позволил себе с Освальдом. Она не стоила нагрянувшей серости и стыда.       Когда я очнулся, он уже надевал рубашку с непроницаемым видом. Я подсел поближе, предлагая свою помощь излишне прямолинейно: мне захотелось поднять его на руки и упростить перемещение.       — Какая прелесть, — мягко выдохнул Освальд, прежде чем остановить меня поглаживанием по руке, — но не стоит. Лучше придержи за бок.       Я повиновался.

***

      Бутылка разлетается вдребезги. Пуля прошивает ее насквозь, и она, не выдерживая, повержено визжит. Впечатляющее зрелище. В столкновении свинца и стекла есть свое очарование, какой-то естественный порядок вещей. Я не могу до конца понять, что сам же имею в виду, но увлечение Освальда определенно меня вдохновляет.       — Три из пяти, — считаю я, свидетельствуя о наращиваемых победах.       Харрисон усмехается, прежде чем перезарядить револьвер. Он делает это не хуже, чем орудует скальпелем или кемертоном.       — Итак… — целится, — что думаешь о Люсии и Грейс?       Выдающиеся девочки с несчастной судьбой. Когда я смотрю на них, то умираю. Они растут в условиях клиники, но проклятье рождения все еще висит над их челами.       — Люсия держится в стороне, Грейс кажется более контактной. Обычно говорит она. С тобой также?       Выстрел хлопает на всю округу. Где-то далеко эхом разошлась ворона, отсчитав четыре из пяти.       — Да. Кажется, она привязалась, видя во мне родительскую фигуру. Ей остро на хватает общения. Ум этой девочки схватывает новые задачи, ей тяжело усидеть на месте. Ее природная энергия даёт выход неврозу. Правда, иногда достается сестре. Кажется, она подавляет ее. Я не уверен, бьет ли она Люсию, но подозреваю, что всё-таки да.       Потом мы заметим, что спина у младшей близняшки была усыпана синяками. Хотя я часто проводил с ними время, мне так и не удалось стать свидетелем насилия со стороны Грейс. Однако, когда они подросли, то их отношения значительно улучшились. Сестры стали очень близки, повторяя привычки друг друга с большим энтузиазмом и любовью. Освальду была очень интересна подобная перемена. Он занимался ею, делясь различными гипотезами на перерывах или в личных встречах. Но пока мы все ещё в размышлениях, как определить связь близнецов и их странную неприязнь, похожую на болезненную созависимость.       Я подошел поближе к Освальду, держа ладони в карманах и слегка сутулясь. Мне захотелось посмотреть с его стороны, как выглядит мишень: далекая маленькая чашка. Будто из сервиза, который бывает в детских наборах для маленьких леди. Нет сомнений, что хрупкость и беззащитность милого фарфора не остановит его.       Хлопок, звук битого… Пять из пяти.       Меткость Освальда потрясающа. Я бы ещё долго прицеливался и решался, прежде чем выстрелить. Он балансирует между импульсивностью и расчетом, не боясь совершать ошибки и терпеть неприглядность последствий. Прорывы в науке совершаются именно такими людьми. Я таких качеств не имею.       — Отец научил меня держать оружие, когда я начал испытывать слабость в ногах. Он увлекался охотой и хотя принадлежал к интеллигенции, пытался приучить меня к действию. Ему было важно видеть во мне мужчину, который может за себя постоять. Тревоги старика сошлись с моими интересами: я и впрямь полюбил стрелять. Не больше, чем читать, но все же.       — По тебе видно. Ты чистишь, заряжаешь пистолет без раздумий. Почти инстинктивно. При том, что в работе и словах предпочитаешь взвешенность и тщательность.       — Ты все также наблюдателен.       Освальд почему-то никак не привыкнет к моим замечаниям. Он добродушно улыбается, когда поднимает на меня глаза.       Жест его твердой, но сухожильной руки выражает просьбу подойти.        Трава жухло шуршит под ботинками.       Я немного наклоняюсь вперед, показывая настрой слушать или говорить. Смотря о чем попросят.       — Протяни ладонь.       Вдруг холодный металл обжёг мою кожу. Пистолет утяжелил меня; его серое тело, скупое и смертоносное, дурно смотрелось в моей хватке. Но я постарался взять оружие правильно, посмотрев с немым вопросом.       — Я ни разу не промахнулся из него. Пусть он являет символ нашей работы. Я хочу, чтобы он стал твоим. Все вооруженное далеко от меня. Я впервые заметил, что мое сердце ухнуло от несвойственной радости. Я принял сталь с негодничеством и вместе с тем смирением: мне захотелось разобрать пистолет на месте. Почитать о его механизме, ещё лучше — послушать от Освальда.       Чуть позже я изображу подарок в своем дневнике, мучаясь над формой и приглядностью рисунка. Картинка будет стираться чуть ли не до дыры на листке, но закончится сентиментальной фразой рядышком.       Чуть позже дуло пистолета окажется у меня под челюстью.