еда бедных
3 июня 2024 г., 02:38
Образ Ремора всегда вызывал у меня глупую усмешку. Нет, в самом деле, Князь тьмы выглядел более чем устрашающе, но изрядно упрощенно для воплощения темных материй. Козлиный череп и черная мантия — разве не что-то такое представляется верующему при упоминании Сатаны? Когда костлявое безумие явилось впервые, отразившись в окне отчего дома, то я решил, что грядет наказание за первородный грех. Как прилежный католический мальчик, я всю ночь провел в рьяной молитве, уповая на милость божию и спасение души человеческой. Мрак так и не отступил.
Нательный крест все еще висит на груди, хотя его наличие ничего так и не даёт. Тот, кого знают как дьявол, назвался Ремором — разве разумно заблуждаться и дальше, следуя вымышленному имени и людской придумке о грехопадении? Так тьма стала для меня Ремором. Сам мрак стал понятнее. Мрак оказался виной.
Я узнал свою боль, выучил ее гнетущий силуэт, встретился с кровящей мордой в миг агонии разума. В первый раз Ремор расхохотался с молитв, как с игрушки неразумного, плотоядно оскобляясь и на поздние приемы — найти смысл жизни, найти работу, любить, воспитывать ребенка, строить счастье…
Но теперь о Реморе рассуждается гораздо спокойнее, почти как о знакомом. Свидившись с его Матерью, фокусы балованного чудища сразу же превратились в рядовые цирковые приемчики. Мокрые от крови головы, что Ремор подбрасывал вверх и разбивал об пол спальни, отдают проказливым приставанием — не сравниться с рокотом пробуждения Мабуки. При всей ее ужасности, она приняла меня гораздо заботливей, чем мои же собратья, хотя ее гостеприимство бьет по спине мокрой плёткой страданий. После такой инициации многое, если не все, проплывает мимо в дымке безразличия.
Поэтому я невольно удивился, когда рассказ об играх Ремора вызвал у д-р Харрисона растерянность. Он явно не знал, как интерпретировать подобные слова; ему хотелось узнать больше, чем давали скудные описания. Он хотел увидеть все это моими глазами, перенять каждый импульс, происходящий внутри и извне. Жадность Освальда пьянила меня. Я заряжался его скрытым настроением и пытался разъяснить столько, сколько бы не принял никто другой. Я стремился подготовить ум доктора к знаниям, что разрывают миропонимания на множество частиц. Что-то подобное он и ощущал, когда схватился за лицо во время одного из сеансов:
— Д-р Кастильо. Как же я ничтожен!.. — страх собственной незначительности вторил его голосом.
Освальд был не в силах продолжать записи.
— Как все мы ничтожны, как мы все — ничтожны…
Одиночество, которое открылось ему, резонировало с моим. Оно изводило не одно десятилетие, проступая сценами самоубийства и плача навзрыд. Ужас подтачивал стойкость Харрисона; ощущалось чуть ли не физически, как растет его отчаяние и умирает человеколюбие. Но у нас оказались разные подходы к разрешению этой дилеммы.
— Вам надо отдохнуть… Давайте, пойдемте…. — хватило только на то, чтобы встать прямо перед ним, хотя руки горели от склонности утешить.
И, словно угадав, Освальд уперся высоким лбом к предплечью, задевая пальцами широкий манжет. Опустив взгляд в пол, я вообразил, будто смог погладить его по темно-русым волосам.
— Я так вам завидую, — говорил д-р Харрисон, позволив уложить себя на одноместный диван. — Вы стали больше, чем жалкое млекопитающее.
— Не исключено, что меньше.
— Земля вам не дом, не родина, не предел…
— И все же я предпочитаю звать ее домом.
Ведь именно отсюда начался Путь.
— Вы идеалист, Кастильо…
***
Иногда сомнение кололо в затылке: стоило ли вообще сообщать кому-либо о Пяти Реальностях? Те, кто познавал их, не нуждался ни в проводниках, ни инструкциях. Какая сила вела под руку, склоняя к попыткам познать необъяснимое разумом? Устройство личности? Все то же желание не быть одному? Глупая идея — вывести людей за предел! Расширить спусковую железу и уничтожить закон рождения и умирания! Так какая же сила вела под руку? Гордыня? Жизнелюбие? Но раз организм человека предполагает в себе наличие особого зрения, почему нужно пренебрегать шансом узнать Миры? Больше не придется бояться боли. Время исчезнет. Абсолютная свобода восторжествует. У каждого будет ключ к Иверсте. Хочу верить, смотря в блестящие глаза д-р Харрисона. — Вам очень нравится Иверста, — как раз отзывается он. Опустившись на стул, я принялся наскоро засучивать рукав, чтобы сдать кровь на обнаружение эктоплазмы. Мы долго пытались найти «вещество медиумов», но практические данные опровергали наличие такой жидкости в организме провидцев. — Помните, я рассказывал, что однажды камал очистился водой и превратился в валока?.. Увидев его светлую ауру, сложно думать о чем-то другом. Слишком яркий свет слепит нас, но его тело излучало, наоборот, мирное свечение, хотя и белое. На валоков уютно смотреть. Освальд малозаметно улыбнулся в густую бороду, расположив вытянутую руку поудобнее. — Пробудившись, он сразу знал, куда ему нужно: в Иверсту. Мгновение назад в нем не было ни капли сознания, только ужас и темнота. Но вот мгновение истекло, он стоит предо мной, красивый и… счастливый? Нет, ему не нужно счастье. Он и есть счастье. Умиротворение. Валоки — это начало. Иверста — проявление света валоков, это жизнь. Они посещают Иверсту как прямое отражение своей сути. — Раз мир людей, Пандора, — это середина всех Реальностей, в которой пересекается всё, есть ли у нас форма пробуждения? Не такая, как у валоков. Но схожая. У вас есть «ключ» к Иверсте. В некотором смысле, вы тоже пробудились, д-р Кастильо. Я так думаю. Услышать подобное о себе от того же существа, что и я сам, оказалось… тяжело. И приятно. Жуткое сочетание, толкающее на слезы и благодарность, благодарность, благодарность…. Жгут сдавил предплечье до бешеной пульсации. Сглотнулось с трудом, как если бы шея была обмотана колючей проволокой. — Вы слишком хорошо обо мне думаете, д-р Харрисон… Разве я что-то сделал? Просто рожден… Почти черная кровь заполняет полость шприца. — Вы страдали и практиковали волю. — А вы — разве нет? — горечь осела в моем вопросе. Освальд заметно посерел и хмуро задумался; он стал жестче, непримиримее и будто бы на грани чего-то очень неприятного как для него, так и меня. Ответ нашелся только после того, как по моим венам вновь двинулась кровь. Он отодвинулся подальше и отчеканил: — Страдания окупаются вашей помощью.***
Д-р Харрисон сиял от восторга, когда я предложил опробовать тестировочный эктопломатин на себе. Как оказалось, эктоплазма не выступает на кожных покровах, как убеждали в том медиумы. Это — один из гормонов шишковидной железы, избыток которого приводит к метаморфозам сознания. (Не переношу термин «измененное сознание»: это всегда патология, бред, неадекватность, сумерки.) Он не выдержал и схватил меня в тот миг за плечи, сжимая и сбивчиво тараторя: «потрясающе!.. Мистер Кастильо, когда мы решимся, прошу, сообщайте о любых переменах! Если вам будет плохо, то мы немедленно прекратим опыт. Ваше состояние дорого не только центру, но и лично мне, мистер Кастильо…!». Затем решительность меркла, и через два часа, после воодушевленной готовности, приходила слабость, выраженная в печальном взгляде: «Нет… Я не могу ставить под удар ваше здоровье. Давайте обождем точных данных». Никогда раньше не доводилось видеть, как д-р Харрисон разрывается напополам: он спокойно расселял пациентов клиники, опрашивал об их прошлом, составлял картотеку для прибывших, припоминал мерзкие детали для точного определения психотравм… Ко всему он относился ровно, вздымаясь нравом лишь в личных разговорах о волнующих темах. Изредка в спорах со мной он доводил себя до злости, редея в щеках и ушах — не больше. И тут — нежданная нервозность, настоящая пытка для него и моих дотошных мыслей. Имелись доводы, которые могли бы убедить испытать препарат: мое безразличие к телесным мукам и непомерное желание находиться в Ультра-реальности повсеместно, без перерывов и выжидания особых состояний, которые рано или поздно заканчиваются. Зачем-то я захотел вернуться домой, к этой планете, и, начав снова влачить бренность, заскучал по нераскрытым тайнам вселенных. Как окажется позже, эктопломатин применится на психически нездоровых детях. Они наиболее чувствительны к другим материям, поскольку их земная оболочка еще незрела и парит между мирами, а психика — разобщена. Шишковидная железа активно функционирует у всех детей, но у переживающих сильный стресс доходит до сильнейшего выброса эктоплазмы, аномально расширяется — у близнецов. Д-р Харрисон спросил меня о ребяческих годах между прочим, пока я штриховал углем клетку Ремора. Я понимал, зачем он спрашивал про отца и мать, про многочисленных братьев и сестер…. Освальд не раз пытался добиться определенных ответов касаемо ранней жизни, но многое из оной оказалось бы для него непонятным, странным и… ненужным. Все самое тревожащее покрылось рубцом, перекрывающим детали, тонкости и нюансы. В вопросе прежних переживаний я чист, как вода Палонтраса; источник боли выцвел и больше не топит по ночам, склоняя к краю помешательства. Гораздо полезнее делиться сведениями о населении иных реальностей, чем выписывать детство Леона Кастильо, появившегося на свет еще в начале прошлого века. Вряд ли от него осталось хоть что-то из того, что я принес в клинику. Лишь видения, не поддающиеся здравому смыслу. — Ваша фамилия… Вы родом из Испании? Сейчас — из пустоты. — Мои родители — испанские переселенцы, аристократы, но мы уже давно считаем себя аргентинцами… Считали, наверное? Моя безродность значила больше, чем действительное происхождение. — Мы остались верны унитаристам, когда началась гражданская война…. Но я уехал. Жить было невозможно. — Я очень мало знаю об Аргентине… — у Освальда почти обжигающее дыхание, когда он следит через мое плечо, как оформляются страницы дневника. Я разрешаю смотреть и отмечать. А еще — бережно вытирать мои черные пальцы, перемазанные грифелем или чернилами. Он обладает удивительной способностью давить, не налегая; снимать скальп, просто находясь немного сзади, и разрушать, слегка прижимаясь к спине. Я даже не уверен, правда ли я жил в Южной Америке. Но, гуляя и влачась по улицам, гетто и таунхаусам, заметив свежую тушу, подвешенную на крюках, я не удержался и зашел. С купленным стейком энтранья я вернулся в клинику. Я прижимал к груди упругий и жаркий кусок, словно вырванное сердце, а сумка постанывала шорохом мне в ответ. Освальд как раз собирался на ужин, но я внес существенные изменения в трапезу. Вместо крепкого кофе и столовой еды — мясо по аргентинскому рецепту. — Выглядит вкусно. Но очень твердо… Какая часть говядины? — вилка не берет плотность стейка, слегка кровящего от прокола. — Крайний кусочек диафрагмы. Мясо для бедных, — и что-то колоссальное, давящее, способное раздавить в хлипкое ничто, размазало меня по кафелю. Я нехотя расплакался, точнее, расплакался, не надеясь, что у меня получится. Но как только память подкинула старое, чуть ли не античное воспоминание, как я убегал к домашней прислуге, чтобы разделить с ней не до конца прожаренную диафрагму, то связь с материей натянулась. Стало непонятно, почему я вдруг оказался в Англии, я не смог понять, как вообще может такое случиться, что я, катавшийся в свои сорок лет на каретах, езжу сейчас на трамвае и метро… А ведь мне все ещё не исполнилось сорок один… Стало одичало: я оторвался от севера Буэнос-Айреса… Я больше никогда не увижу свою mamá… Да нет же, она уже мертва, как мертв и я сам! Впервые захотелось задуматься: а сколько же лет Леону Кастильо? То есть, сколько лет мне? Этот некий Леон подброшен в мир, оставлен у его порога, не зная ни близких, ни самого себя, но нуждаясь в каждом из. Чудо, что получилось не погрязнуть в мощнейшем наплыве растерянности. Я озирался и смаргивал непрошенную влагу, пока мою голову не остановили. Уже не выйдет спрятаться или заметаться: ладони прижались крепко, внушающе и — с призывом посмотреть перед собой. Я так и сделал. Трудно. — Я вам очень благодарен, д-р Кастильо. — Почему? — …За вашу помощь, за вашу доброту, за то, что вы решились вспомнить, о чем вспоминать не хотелось, но вы сделали… ради меня… Спасибо за ужин, Леон, — он говорил, а я пытался перенять это тихое спокойствие, струившееся от глаз напротив. Мне захотелось склониться поближе и ощутить тепло рук на затылке. И когда я поник плечами, Освальд обнял мою макушку, будто точно зная, как я нуждался в этом. Вдруг я обнаружил в себе энергию, чтобы не только встать, но и опуститься вниз, на блестящий холод бирюзовой плитки. Уже не волновало, как бы это смотрелось, если кто-то зашел; если бы я задумался, стоило ли вообще показывать свою уязвимость. Но в хлипкий миг потерянного сознания я прибился к единственной константе, которая была мне доступна. Я оказался не просто рядом — у самых ног. — Поднимитесь, — Освальд не разозлился и не испугался. Он всего лишь посоветовал, как если бы хотел предложить лучший выход. Не то чтобы победа и успех меня сколько-нибудь направляли. — Не хочу, — честно сознался я. Наоборот: покой завязывался лишь в близости, которой мне желалось поделиться. Вряд ли я однозначен в сокрушенном падении, красным от слез лицом и прижатой к коленкам щекой. Но для моего зрения все казалось кристально чистым и прозрачным, как утреннее небо. Если д-ру Харрисону определено понять, если он только поймет… тогда я точно не ошибся. — Если не хотите, то просто оставайтесь со мной.
