Радость в мелочах

      Матрена Васильевна, пухлая дородная дама тридцати шести лет от роду, пожала округлыми плечами и преувеличенно вздохнула. Кокетливо оттопырив мизинчик, поднесла блюдечко с чаем к полным, карминно-красным губам и причмокнула от удовольствия.       — Вот я ему и говорю: настойка свежая, сочная, сама все травы собирала, а он на кумачовый гроб посматривает и мнется: простите, барыня, да неужто на тот свет свести хотите?       Она снова печально вздохнула и повела раскосыми бровями.       — А третьего дня кума приходила и рассказывала, о чем у них на рыночных рядах шепчутся. Мол, Матрена-аптекарша нарочно в свои отвары белену кладет, чтобы гробы шустрее продавались.       — Да?! — глубокомысленно ответила соседка, всем видом выказывая сочувствие и понимание, а также решительное осуждение городских сплетен. Покачивая головой, положила себе еще малинового варенья.       Матрена Васильевна вдовствовала без малого второй год. Хорошенькая по молодости, она и в зрелости сохранила следы былой красоты: полные щеки алели свежим румянцем, пухлые губы ласково улыбались, а толстая, мудрено сплетенная коса по-девичьему опускалась почти до пояса. В восемнадцать ее обвенчали со Львом Ильичом — немногословным угрюмым мужчиной на дюжину лет старше, потомственным гробовщиков в n-ном поколении. Связала ли их любовь или просто расчет, о том история умалчивает, но жили супруги душа в душу. Жили-не тужили, мед-пиво пили, молодая занималась травками да отварами лечебными, а муж держал лавку. Гробы, могильные украшения и похоронные наряды — дело кропотливое, но хлебное.       Детей супруги не нажили, а под прошлое Успение скончался и сам Ильич. Осталась Матрена одна. Долго не плакала, не кричала: работать надо, клиенты и там, и там ждут. И не придумала ничего лучше, чем соединить лавки в одну и продавать на правой половине — баночки и мази, а на левой — похоронные принадлежности. Новое заведение назвала просто: «Аптекарь и Гробовщикъ».       — Мррр… — рыжая дворовая кошка мягко толкнулась под колено, выпрашивая кусок грудинки.       — Кыш, — отмахнулась вдова и продолжила. — Ума не приложу, чего им не хватает? Сплошная выгода: лечись на здоровье, а коли не вылечился и помер, так далеко ходить не надо, сразу продадим, что нужно.       — И не говори, — согласилась соседка, откусывая медовый пряник и подливая чай из расписного самовара.       — Вывеску заново покрасили, два цвета: брусничный, а по каемке черное кружево проходит, точно траурное. Каждому покупателю открытка: домовина с рюшами и надпись «На будущее», — перечисляла Матрена Васильевна нововведения, по очереди загибая мягкие пальчики. — Племянник Петр две картины нарисовал, на стенах повешу: «Если травы не помогут, саван душу исцелит» и «Похорони тещу — тестя вылечи бесплатно».       — Колокола звонят, — невпопад вставила соседка, пережевывая баранку, — ко всенощной, видать…       Матрена Васильевна одним глотком выпила почти остывший, но все еще исходящий паром липовый чай. В дверь лавки громко постучали. Не дождавшись ответа, принялись колотить настолько сильно, что даже стекла затряслись.       — Матрена! Отворяй ворота, у кузнеца жена двойнятами разрешилась. Да больно слабенькие они, не ровен час, помрут.       — Сейчас-сейчас, — подскочила хозяйка, отпирая щеколду. — Есть у меня одно зельюшко, быстро на ноги поставит. И младенца, и старуху, — она подмигнула соседке, которая с чувством скрытой гордости посмотрела на нее.       В лавку ввалился пожилой мужчина в наспех накинутом кафтане с растрепанной окладистой бородой. Сунулся следом за аптекаршей к полкам и наткнулся взглядом на разноцветный ряд гробов.       — Тьфу ты, чур меня, окаянный… — пробормотал он, истово и часто крестясь.       — Да, — задумчиво проговорила соседка, поглядывая за суетой поверх пирога со щукой, что возвышался на ее тарелке, — живут люди… живут.