Шоуду

      За три года Ира всё же научилась ориентироваться в страшном лабиринте под названием «Шоуду». Первое время аэропорт её до ужаса пугал — чужой город, чужие люди, чужой язык. Её то сбивали с ног, то не давали проходу. Да и вечно несмолкаемые голоса, доносящиеся сразу отовсюду, заметно дезориентировали и мешали сосредоточиться. Оказавшись тут в первый раз, она особо сильно почувствовала тоску по родному дому. Чуть было не запросилась обратно в самолёт, едва сдерживая подступающие слёзы. Беспомощность — вот, что она чувствовала и что запомнила из того дня. Всё остальное было как в пелене, полностью меркло на фоне дребезжащего сердца и трясущихся рук.              Но сейчас, оказываясь здесь, она чувствовала себя в своей тарелке. Привыкла, освоилась. Не столько в самом аэропорту, сколько в самой себе. Ей было смешно разглядывать фотографии с первого курса — потерянный взгляд, абсолютно бледное лицо, вечно натянутая улыбка. И толстовки. Десятки — сотни! — толстовок на все случаи жизни. Девушка почти не вылезала из них, словно для пряток от толпы не хватало её кудрявых рыжих беспризорников.              Пекину хватило трёх лет, чтобы слепить из неопытного подростка уверенную в себе девушку. Она уже не тряслась от сбивающих с ног прохожих. Почти стала одной из них, каждый раз уверенно проходя мимо потерявшихся туристов, не удостаивая и взглядом. Ей стали нравиться топы и безрукавки, а груды мешковатых кофт давным-давно покоились где-то на полках секонд-хенда. В честь этого на руке появилась и блеклая татуировка мотылька на веточках — точная копия Элли из любимой игры. На улицах Ира оставляла мягкий лимонный шлейф — подарок университетской подруги — вместо идиотского приторного аромата. Да и взгляд, как ей казалось, стал более острым и цепким, пускай она так и не могла заставить себя взять в руки подводку.              Родители как-то пошутили, что страшный Китай проглотит её и выплюнет. Сейчас говорили, что одно только её преображение стоит всех тех денег за обучение и проживание.              Ире и самой нравилось, какой её сделала чужбина. Но с родителями была не согласна — она вовсе не преобразилась. Дополнилась. Можно даже сказать завершилась. Ведь несмотря на новую одежду, походку и татуировку, есть вещи неизменные. Например, на веки застывшая в голове привычка пить молоко перед сном. Или рыжие кудряшки, пышно кружившие вокруг лица. И, конечно, её природная неуклюжесть, оставившая с десяток шрамов на нежной коже по всему телу. Это всё осталось при ней. Разве что она перестала этого стыдиться.              Хотя, казалось бы, какой к чёрту стакан молока перед сном в её двадцать два?              Ещё одной константой в жизни оказалась любовь к чтению вдали от людей. Вот и сейчас, забравшись в дальний угол поближе к пустому книжному магазину, девушка собирала верхние пряди в высокий хвост. До самолёта было ещё полтора часа — привычка приезжать заранее тоже никуда не делась — и на коленках уже лежал потрёпанный томик «Войны и мира», смиренно ждущий, когда его откроют. Это уже стало чем-то вроде традиции. Шоуду видел Иру без любимой книги лишь единожды, когда она ещё не успела купить её в здешнем торговом центре. И с тех пор каждый раз девушка брала её с собой в аэропорт, предпочитая телефону Бородинское сражение.              Однако в этот раз Ира не торопилась начинать. Словно чувствовала — надо подождать. Покачала тяжёлый роман на коленках, подёргала изорванные уголки и корешок. Кое-как управилась с резинкой, в сотый раз перепроверила билет, телефон, паспорт; всё, что попадалось на глаза.              Вплоть до тех пор, пока на глаза не попалась она.              Чёрт, девушка была готова поклясться, что по ней пробежал ток, когда в поле зрения появилась эта Анджелина Джоли во плоти. Острые шпильки, строгая юбка карандаш, широкоплечий пиджак под которым, казалось, помимо золотого колье не было абсолютно ничего. Одна рука тащит за собой небольшой чемоданчик, другая прижимает к уху телефон. Ира судорожно открывает первую попавшуюся страницу, пытается укрыть бесстыдный взгляд за огромными текстами на французском. Провожает Джоли до самых дверей магазина и лишь тогда позволяет себе облизнуть пересохшие губы.              Деловой вид будоражит её до мурашек по всему телу; до кома в горле; до пустоты в голове.              Книга опускается обратно на колени, моментально захлопывается. Ира ждёт её выхода с нетерпением — хочет взглянуть по-настоящему, без стеснительной игры в прятки. Взрослые женщины такое не любят. А она уверена, что Джоли была намного старше. И дело даже не в наряде или внешнем виде — девушка и вовсе не разглядела лица. Это было ясно по вздёрнутому подбородку, ровной осанке, походке. Ира уже представляла, как звонкие каблуки шагают по её спине. И, она знала наверняка, наступи эта женщина на неё, студентка бы сама бросилась извиняться, упав к ногам.              К этим изящным открытым ногам.              Она с трудом сглатывает пустоту, чувствуя, как во рту становится всё суше. Ей не составляет большого труда представить, как чужие руки касаются тела, срывают ремень с джинс, без спроса забираются под ткань нижнего белья. Внизу живота становится до неприличия тяжело, стоит образу властной женщины ворваться в голову.              Она была бы не против подчиниться этим каблучкам.              Когда Джоли наконец показывается в дверях, Ира задерживает дыхание. Даже если бы она захотела повести себя как приличная девушка и отвернуться, она уже не могла — глаза приковались к острым скулам, к квадратным очкам, которых пару минут назад и в помине не было. Тёмное каре словно назло открывает светлую шею и ключицы, пиджак и вовсе слегка натягивается на груди. Ожидания оказываются неоправданными — реальность сметает их с пути. Она намного лучше, чем можно было представить.              В голубых глазах загорается искра желания, стоит им ещё раз пройтись по наряду. Эдакая серьёзность вперемешку с эротикой. Ира вцепляется пальцами в книгу, замечая точно такую же в руках неизвестной. Магазинная обёртка поблескивает на свету, и студентке становится смешно — что это за дурацкое совпадение?              Но до смеха так и не доходит. Женщина, точно чувствуя чужую заинтересованность, поворачивается к ней. Непонимающе морщится, вглядывается. А затем вдруг останавливает взгляд на коленях и улыбается краешком губ.              Звон шпилек отдаётся колоколами в Ириной голове. Она нервно закидывает ногу на ногу, прокашливается. Смотрит неотрывно, так и не сумев побороть дикое желание, и при этом чувствует, как к щекам приливает краска. Ей так хочется, чтобы она не прошла мимо и села рядом. Ей так страшно, что она сделает именно так. На фоне взрослой женщины Ира снова чувствует себя первокурсницей в растянутой толстовке. Потерянная, неуверенная, перепуганная. И все те черты, которые казались ей достоинствами какие-то минуты назад, обратились против неё.              Растрёпанные волосы, точно у маленькой кудряшки Сью, старая книга в ногах, упоротые наклейки на портфеле. Портфель? Какого чёрта она вообще до сих пор берёт портфель в ручную кладь, а не купила маленький чемоданчик? Почему ещё не выкинула чёрные кроссовки и не влезла в настоящие туфли с десятисантиметровым каблуком? Даже татуировка, которую она так любила, которой так гордилась, неожиданно показалась совсем дурацкой, просто подростковым бзиком. Она даже потянулась пальцами, пытаясь закрыть рисунок тканью. А когда вспомнила, что на ней безрукавный топ, тут же сложила руки на груди, густо покраснев.              — Привет? — скорее утвердительно, чем вопросительно начала Джоли и присела рядом. Ира в ответ лишь кратко кивнула головой, не в силах сказать и слова, — Мы знакомы?              — Нет, — женщина удивлённо вскинула брови, и Ира протянула неловкое «а-а-а», перестраиваясь на английский, — Нет. Нет, не знакомы.              — Китайский, да? Недурно.              Изящные пальцы тянутся вперёд, и Ира на секунду засматривается на колечко с гравировкой «Love u» на безымянном пальце. Интерес жжёт горло напрашивающимися вопросами. Кто подарил его женщине? До сих пор ли они вместе? Счастливы ли? Но вместо того, чтобы спросить, Ира неуверенно отвечает на рукопожатие.              — Эйва.              — Ирен.              Студентка без зазрений совести представилась именем, которым её окрестили здешние друзья, и тут же успокоилась. Исковерканное имя придавало уверенности, а чужой язык и вовсе укутывал обманным чувством вседозволенности. На секунду она даже почувствовала себя равной с новой знакомой. Всего на секунду.              Пока Эйва не склонила голову набок, сканируя новую знакомую с головы до пят.              Ире нервно отняла руку. Ей стало до одури жарко.              — Смотрю, Вам пригляделась русская классика? — осторожно затараторила девушка, пытаясь привыкнуть к тянущему чувству внизу живота, — Или это подарок?              — Да, решила попробовать. Никогда раньше не читала ничего подобного, — коричневые глаза опустились к книге на чужих ногах. Эйва невзначай тянется к ней, проводит большим пальцем по названию. У Иры перехватывает дыхание, — Смотрю, ты таким интересуешься, — поднимает взгляд и на миг замирает, — Есть какие-то предостережения?              Студентке думается, что она сошла с ума. Она разглядывает сдержанный макияж — едва заметные золотистые тени, острые стрелки, тёмно-коричневая помада — точку-рубец от пирсинга в носу, кофейные зрачки, глядящие прямо в душу. Весь её вид так и кричит: я взрослая, самодостаточная женщина, а ты лишь маленькая девчонка, которая не видела и четверти того, что видела я. Но ей кажется, что в чужом голосе резвятся игривые нотки, кроется не меньшее желание и интерес. И даже в таком простом вопросе «есть какие-то предостережения?» она слышит умело завуалированный флирт.              — Если Вам интересно моё мнение, то роман несколько сложен для восприятия. Это не книга на вечер, её недостаточно один раз прочитать и поставить на полку. Её нужно перечитывать, освежать в памяти. И с каждым разом Вы будете открывать для себя всё больше и больше. Из плюсов — с ней Вы, вполне вероятно, сможете выучить французский.              — Вот как?              Эйва, точно довольная ответом, поворачивается чуть сильнее, оперевшись локтем на спинку сидения. Пальцы осторожно стягивают очки, кладут в карман, и тёмные локоны осыпаются на лицо. Ире льстит это действие. Точно одним взмахом руки женщина дала понять — она заинтересована в диалоге и в ближайшее время не собирается отвлекаться от него на новую покупку. Или на что-либо ещё в целом. Эта лёгкая эйфория настолько кружит голову, что студентка окончательно перестаёт нервничать. Глотает первый шот, тянется к незнакомке, заправляя пряди обратно за ухо.              Кончики пальцев едва касаются тёплой кожи, щекочут подбородок. Эйва теряется, приоткрывает рот не то от удивления, не то от удовольствия. Ира шумно выдыхает, балансируя между землёй и пропастью. Женщина точно слеплена специально под неё. Собрана из всех потайных желаний и фетишей только лишь для того, чтобы вскружить ей голову в этот день в самом большом аэропорту Китая. Только лишь для того, чтобы они сидели здесь вдвоём, вдали от основной толпы, и смотрели друг на друга изголодавшими глазами.              Второй шот.              — Вы очень красивая, Эйва, — выдаёт севшим голосом, окончательно теряя стыд. Уже даже не пытается скрыть желание: откровенно пялится на губы, опускается к вороту пиджака, к сведённым от напряжения коленям. Когда вновь поднимается к лицу, то замечает лёгкий румянец на щеках и едва слышно усмехается, убирая руку.              — Ты очень мила, Ирен, спасибо, — голос едва заметно дрогнул, но, надо отдать должное, женщина и бровью не повела, — Давай, расскажи. Что ты забыла в Китае?              — А Вы?              Эйва сдержанно рассмеялась и положила руку на чужое колено.              — Я была первой.              Ирины сомнения в невинности разговора стали ещё больше. Особенно когда ногти начали выписывать незамысловатые фигурки на джинсах, вызывая мурашки по всему телу. Девушка тяжело сглотнула от первого контакта — добрая половина её грязных фантазий начинались как раз с подобного.              — Я студентка третьего курса Столичного Медицинского Университета.              Эйва слегка прищуривается. Её забавлял этот официальный тон, пускай она понимала — вероятней всего, кудряшка говорит заученными фразами, боясь допустить ошибку.              — Расслабься, милая, — почти запела она и провела руку чуть выше по ноге, — Нет нужды в этом официозе. Я не учитель, наказывать за ошибки не стану. Мне по душе пряник. Если ты понимаешь, о чём я.              Ира согласно кивнула, едва ли понимая, что вообще сказала женщина. Её мысли улетели ещё на слове «наказывать», когда Эйва понизила громкость, почти прошептав слово между губ. Наверняка специально, подумалось ей.              — Как тебе будет угодно. Ну, а ты?              — Я?              — Что ты забыла в Китае?              — Ах, ты об этом, — женщина устало прикрыла глаза, поправив и без того идеально уложенные волосы, — Была на конференции. Не здесь — в Корее. Ненавижу пересадки, но в этот раз быстрее было таким путём, — большой палец как бы невзначай коснулся колечка на безымянном, и Ира вновь задумалась над тем, кому же может принадлежать выгравированное признание, — Не думала, что здесь можно будет найти книгу на английском.              — Почему? Это ведь аэропорт, тут можно найти почти всё, что душе угодно.              Эйва кратко пожала плечами и откинулась на спинку, убрав руку с чужого колена.              — Я не часто бываю в таких местах. Меня вообще тошнит от аэропортов. Слишком громко — невозможно ни отдохнуть, ни поработать.              — Понимаю. Я из-за этого купила наушники с шумоподавлением. Кстати, прямо в Шоуду. Мне тогда нужно было закончить проект, а я всё никак не могла сосредоточиться. В итоге сорвалась и пошла в ближайший магазин техники.              — Правда? И как? Им удалось тебя удовлетворить?               Ира на секунду замешкалась, перекручивая вопрос по сто раз. Она просто не могла поверить. Ну не может быть такого, чтобы взрослая женщина так бессовестно флиртовала с незнакомой студенткой! Да ещё и с таким невозмутимым видом. У неё даже уголки губ не дрожат! И всё же в вопросе сквозит всё что угодно, кроме простого человеческого интереса. От этого заигрывания между строк уже начинает закипать кровь.              Девушка прикидывает, насколько реально влюбиться в первую встречную женщину в аэропорту за пять минут разговора. Смотрит в глаза — густое кофе без дна — вдыхает цепкий аромат табака. Кивает самой себе — да, реально. Ещё как реально.              — Вполне, — отвечает запоздало, невпопад. А затем набирается духу — третий шот — и тянется к руке. Позволяет неописуемую дерзость, проводит кончиком пальца по кольцу. Кивает, указывая на него: — Замужем?              Эйва выдёргивает руку. Недостаточно сильно, чтобы обидеть, но достаточно, чтобы выстроить определённые границы, которые нельзя переступать. Ира с досадой облизывает губы. Не злится, но чувствует, как интерес бушует где-то под сердцем, втыкая в него острые иглы.              Она медлит, прежде чем отстраниться. Словно надеется на крики, обвинения в немыслимой дерзости и излишне длинном носе. Ждёт, когда Эйва напялит свои квадратные очки обратно, встанет и, не объясняясь, уйдёт, так и оставшись красивой незнакомкой из Шоуду. Она следит за каждым движением женщины. Та теребит кольцо, смотрит в сторону. Точно ждёт, когда Ира достанет камеру, хлопушку и крикнет «мотор!». С такого ракурса она кажется ещё более взрослой. Слишком далёкой, совсем недостижимой. И на установленной границе вырастает Китайская стена.              — Чем ты увлекаешься, Ирен?              Вот так просто. Без требований слащавого «прости», без истерик и скандалов. Поставила точку, застучала шпильками дальше. «Чем ты увлекаешься, И-р-е-н?» Растянула имя, будто знает — не настоящее, изувеченное. Смакует на языке, примеряется к звучанию. И-р-е-н. Одна изменённая буква, другая и вовсе приёмная. Два символа, два звука. А уже совсем чужая мелодия. Ира кривится — ей режет ухо. Становится стыдно за маленький обман. Точно примерила к себе чужое лицо.              — Люблю читать, — усмехается краешком губ, отползает ещё дальше. Четвёртый шот выливает в раковину, бросив всякую надежду, — Могу все выходные провести за книгами и не заметить. Ещё стихи нравится читать. Если попадается такой, что за душу берёт, то и вовсе заучиваю.              — Правда? Сможешь сейчас прочесть?              Вызов в голосе подстёгивает, зажигает азарт. Ира перебирает в голове четверостишия, ищет ту пару-тройку кратких на английском.              — Не действует по принужденью милость…              — Как тёплый дождь она спадает с неба        На землю и вдвойне благословенна:        Тем, кто даёт и кто берёт её.              Ира так и остаётся сидеть в изумлении, прерванная на полуслове. Эйва всё не смотрит на неё — упирается подбородком в ладонь, стучит ногтями по щеке. Ухмыляется, не то от самодовольства, не то от воспоминаний.              — Ты знаешь его.              — Конечно, знаю.              — Выходит, тоже интересуешься поэзией?              — Если бы, — женщина закатывает глаза и качает головой. Тёмные волосы вновь падают на лицо, но на этот раз Ира сдерживает себя, дожидаясь, пока собеседница не поправит причёску сама, — Бывший босс обожает Шекспира. При каждом удобном случае цитирует. Так что, уж прости, удивить меня Вильямом не выйдет.              — Что бы ты знала, я бы спокойно тебя удивила, будь английский моим родным языком.              Задетое достоинство так и рвалось язвить, будто это могло что-то доказать. Ира даже не поскупилась сложить руки на груди, выказывая крайнюю степень недовольства.              — Во-от оно как? — с насмешкой протянула Эйва и повернулась к студентке, — Ну давай, удиви. Можешь прочитать на любом языке, я не против.              Студентка искоса посмотрела на неё. Желание утереть нос оказалось слишком сильным, и она снова пробежалась по собственному списку.              — Я научилась просто, мудро жить,        Смотреть на небо и молиться Богу,        И долго перед вечером бродить,        Чтоб утомить ненужную тревогу.        Когда шуршат в овраге лопухи        И никнет гроздь рябины жёлто-красной,        Слагаю я весёлые стихи        О жизни тленной, тленной и прекрасной.        Я возвращаюсь. Лижет мне ладонь        Пушистый кот, мурлыкает умильней.        И яркий загорается огонь        На башенке озёрной лесопильни.        Лишь изредка прорезывает тишь        Крик аиста, слетевшего на крышу.        И если в дверь мою ты постучишь,        Мне кажется, я даже не услышу.              Ира читала стихотворение с особым удовольствием, благодаря собственную хорошую память и Марью Васильевну — учительницу литературы — за особое внимание к выразительности. Девушка старалась наблюдать за собеседницей лишь боковым зрением, боясь сбиться — Эйва смотрела на неё до того заинтересованно, что нервный смешок всё время терпеливо сидел прямо в горле. Ей нравилось, как выражение лица слушательницы становилось всё более сосредоточенным. Точно с каждым прошёптанным словом женщина находила ответ на вопрос «быть или не быть?»              И что-то в ней щёлкает. Карие глаза вновь пробегают по собеседнице с головы до ног. Оценивает, сканирует. Молчит. А затем едва щурится и деловито вздёргивает подбородок, вынося приговор:              — Это было… неожиданно.              — Что, думала я шучу?              — Нет, просто ожидала другого. О чём это стихотворение?              — Я бы сказала, о том, как жизнь прекрасна своей скоротечностью. Героиня наслаждается ею, почти утопает в ней. «И если в дверь мою ты постучишь, мне кажется, я даже не услышу», — переводит, — Последние две строки. Она настолько погружена в это умиротворение, что совсем ничего не замечает. Думаю, так.              — Занятными вещами ты интересуешься, Ирен, — на этот раз имя слетает с губ почти мечтательно, словно женщина очарована им. Рука возвращается на колено, продолжая рисовать невидимыми чернилами, — Чем ещё ты увлекаешься?              — Тебе мало? — смеётся Ира, задумываясь над ответом дольше положенного, — Мне очень нравится музыка. Я много слушаю, много пою. Когда-то даже пыталась создать группу с друзьями, но всё как-то так и осталось на стадии задумки.              — Я бы хотела послушать. Может, ты и играешь?              Ира судорожно сглатывает, стоит чужим пальцам очутиться в непозволительной близости с животом. По телу бежит заряд, волоски встают дыбом. Она знает — собеседница прекрасно видит, как краснеют её щёки. И всё же четвёртый шот безвозвратно бежит по трубам, и девушка целомудренно кладёт ногу на ногу.              — Играю. Родители отдали на уроки фортепиано в первом классе.              — У тебя, наверное, очень ловкие пальцы, — Эйва, полностью проигнорировав намёк, кладёт вторую руку на плечо и приближается. Останавливается совсем близко, обдаёт ухо горячим шёпотом, — Покажешь?              Она встаёт, собирает вещи и, бросив короткий взгляд через плечо, уходит.              У Иры сердце бьётся в горле. Кожу всё ещё обжигает чужое дыхание, мысли в голове сжимаются в одну точку, крутятся вокруг шипящего «покажешь?». Она с трудом сглатывает, смотрит вслед женщине. А затем оцепенение проходит — пятый шот. Вскакивает, собирает вещи и ускорено шагает за острыми шпильками.       

***

      Кабинка туалета отдаётся громким щелчком по пустому помещению. Девушки ничего не разбирают — бросают вещи у раковин, влетают в первую попавшуюся дверцу. Эйва быстро защёлкивает замок, так и не отрываясь от чужих губ. Поцелуи влажные, страстные. Без чувств, без трепета и нежности. С горьким привкусом табака.              Ира позволяет вдавить себя в холодный кафель, сама расстёгивает ремень, не в силах терпеть и дольше. Всё тело сводит от болезненных прикосновений, тепла чужой кожи и скопившегося желания в животе. Ей мало воздуха. Громкие частые вздохи тщетно пытаются наполнить лёгкие, но женщина не позволяет ей насытиться — мажет коричневой помадой по губам, оставляет тёмные следы на скулах, шее, ключицах. Студентка наблюдает за ней из-под полуприкрытых век и едва усмехается с её вида. Распалённая, добитая до предела. От соблазнительной серьёзности не осталось и следа. Взрослая женщина, только отстукивающая похоронный марш своей боевой походкой превратилась в похотливую, почти обезумевшую под натиском лимонного шлейфа.              И всё же стальные нотки из Эйвы так никуда и не исчезли. Она без особых усилий зажимает свою жертву, путешествует по телу коготками, заставляет тихо скулить и выгибаться. Ненасытная, с этими золотистыми тенями на прикрытых веках, в которых Ира разглядывает звёзды.              Пальцы пробираются под топ, заползают дальше, сжимают грудь до первого всхлипа-стона. Не торопится стягивать одежду — хочет растянуть наслаждение, оставить самое приятное напоследок. Ждёт, когда студентка начнёт умолять её, требовательно кусаться. Проводит пальцем по соску, припадает к губам, ловя очередной вздох.              Ира извивается в объятиях, льнёт ближе, прижимается к колену между ног. Кровь встаёт в жилах, когда женщина наконец стягивает с неё верх и целует-целует-целует. Кожа горит от влажных касаний и едва заметных засосов, и девушка выгибается сильнее, подставляя грудь — хочет вся покрыться следами и отметинами. Блуждавшие по шее руки опускаются ниже. С губ срывается смешок — под пиджаком и вправду ничего нет. Она тянется к единственной пуговице, кое-как расстёгивает. Рывком отрывается от стены, перехватывает контроль. Проводит языком по соску, сжимает талию. Думает, наверняка потом проявится красная пятерня. И сдавливает кожу ещё сильнее.              Опускается на колени.              — Да, вот так, — шепчет Эйва, прижимая Иру к своему животу. Царапает голову, скидывает резинку на пол, хватает за локоны.              Поцелуи опускаются ниже, руки ползут вверх по ногам, забираясь под юбку. Узкая ткань вдавливает пальцы в бёдра, больно натягивает кожу, но Ира ни на секунду не замедляется. Проводит пальцами по внутренней части, давит на клитор сквозь влажную ткань. Эйва шумно выдыхает, откидывает голову назад. Тянет рыжие кудри так, словно пытается выдрать с корнем, и студентка в отместку оставляет яркий засос на животе, прямо рядом с линией юбки. Отстраняется лишь на пару секунд, созерцая доказательство своего извращения. Такой не скрыть, не замазать кремом — бордовое пятнышко словно окольцовано отметинами от зубов.              Она давит на него большим пальцем, с ужасом понимая, что ей это нравится. Что женщине никак не укрыть это от чужих глаз. Стоит только снять пиджак, как он сразу бросится в глаза.              В голову вновь лезет золотое колечко с признанием на безымянном пальце. Аккуратное, такое красивое, заботливо отполированное. Кем бы ни был этот тайный любовник, уж такого следа на коже возлюбленной он не сможет пропустить. И эта мысль возбуждает похлеще любого поцелуя. Подстёгивает, пробуждает яростную ревность, что толкает кусать больше, дольше, сильнее; целовать до рваных губ, до размазанной по всему лицу помады. Касаться до громких стонов, ярких вспышек перед глазами. Трахать до исчезновения любовника из воспоминаний.              Юбка задирается так резко, что Эйва поскальзывается и упирается руками в стены. Каблук слетает, и она нервно скидывает второй, разводя ноги шире. Ира оттягивает ткань трусов, водит пальцами, так и не заходя внутрь. Мажет губами по внутренней стороне бедра, постепенно подходит ближе, обдаёт горячим дыханием. Женщина требовательно давит ей на затылок, дышит с хрипотцой от пересохшего горла. От такой близости уже становится невыносимо: слишком тесно, слишком душно. Слишком-слишком-слишком.              Она в последний раз бросает короткий взгляд на иностранку. Красные щёки, капельки пота, бегущие по шее, приказной тон в кофе. Запахи смешиваются. От неё уже веет не табаком и даже не остатками горьковатых духов, которые Ира распробовала на вкус во время безумных поцелуев у груди. Теперь пахло лишь сексом.              От ситуации у девушки начинает плыть перед глазами. Она и не думала, что в ней может быть столько извращения. Что она может почувствовать настолько сильное желание овладеть кем-то, что будет готова запереться в первом попавшемся туалете аэропорта. Но вот она здесь, на коленях перед женщиной, с которой познакомилась пару минут назад. Наплевала на рамки приличия, на возможность быть пойманной за непристойностью. И всё, чего она сейчас хочет — остаться в этой кабинке ещё на пару часов, лишь бы и дальше чувствовать податливое тело в своих руках.              — Хватит медлить, Ирен.              Эйва выдыхает это едва слышно, уже почти самостоятельно насаживаясь на чужие пальцы, но девушка не позволяет ей этого. Есть нечто особенное в том, какой доминантной остаётся эта женщина, даже будучи полураздетой и перевозбуждённой. Как она пожирает глазами, как требует и заставляет. И Ире не остаётся ничего, кроме как подчиниться.              Она касается языком клитора одновременно с тем, как вводит первый палец. Всего на фалангу, словно примеряясь, но в уши тут же врезается жадный вздох.              — Да, вот так, — повторяет Эйва, извиваясь дугой.              Ира почти сразу добавляет второй палец, заходит глубже, действует быстрее. Её сводит с ума, как эта женщина зарывается в её волосы, тянет их на себя, сжимает в кулаках. Стонет сдержанно, как-то особенно по-взрослому, закатывает глаза от удовольствия, кусает губу в перерывах между грязными матами. Шепчет имя снова и снова. Ирен, Ирен, Ирен, Ирен. Иногда с паузами, иногда без перерыва, когда девушка ускоряет темп или касается особенно чувствительной точки. Снова матерится, стоит Ире замедлиться, и тогда сама садится ниже, врезается ягодицами в чужую ладонь.              Комната моментально заполняется вздохами, становится совсем душно. Становится совсем влажно, думает Ира, и перестаёт издеваться. Стягивает нижнее бельё, целует ляжки, затем сжимает их до болезненного всхлипа. Снова входит, но на этот раз резко, до тихого шлепка. Не замедляется, не срывается в самый важный момент. Позволяет Эйве насладиться ей сполна. Целует, царапает, кусает, лижет, входит-выходит. И так вплоть до того, пока женщина не мякнет, достигнув пика.              Чужие пальцы вдруг становятся до неописуемого нежными. Отпускают локоны из хватки, гладят по голове, ведут дорожку по царапинам на шее. Учащённое дыхание быстро приходит в норму, но Эйва так и стоит с закрытыми глазами, отходя от оргазма. Студентку веселит эта неожиданно вернувшаяся собранность. Ей нравится думать-понимать-видеть, что она только что взяла эту женщину в туалете и смогла вывести её из колеи. Что именно она была причиной дрожи в коленках, до боли сжатых кулаков и всех тех стонов-всхлипов-криков пару секунд тому назад.              Металл обжигает шею, и Ире кажется, что она даже за это короткое прикосновение успела почувствовать чёртову надпись. Ревность снова берёт своё, заставляя припасть к животу с поцелуем. А затем чуть выше. И ещё — прикасается к мягкой груди с особой жадностью. И ещё — ключицы уже покрыты багровыми пятнышками вдоль и поперёк, но девушка всё равно добавляет пару новых. И ещё — губы ловят очередной вздох, отбирают коричневую помаду.              — Кажется, кто-то ещё не удовлетворён, — сквозь смех шепчет Эйва и делает шаг вперёд.              Ремень летит на пол, вслед за ним следуют и джинсы с трусами. Женщина оставляет Иру полностью обнажённой, пожирает взглядом с каким-то особым наслаждением. Не церемонится — разворачивает одним резким движением, прижимает к стене. Спина тут же покрывается ожогами от горячего дыхания, рука ползёт от талии к животу. Ниже, заползает промеж ног, проводит кончиком пальца по влаге. Студентка, не ожидавшая такого напора, прикусывает тыльную сторону ладони. Сердце стучит в самых ушах, а тело льнёт ближе, упираясь задницей в чужую кожу.              Она чувствует, что Эйве и делать особо ничего не придётся — ей будет достаточно одного только этого контакта, чтобы кончить. Но у женщины совсем другие планы.              — Шире, — кусает за мочку уха, надавливая на клитор сильнее.              Из горла рвётся стон, в животе завязывается узел, но Ира безвольно выполняет приказ, разводя ноги. Вторая рука натягивает кожу на ягодицах, опускается глубже. Женщина входит резко, без предупреждения, массируя свободными пальцами клитор. Шея беспрерывно усыпается поцелуями, вслед за ней спина, целая линия вдоль позвоночника. Каждый позвонок. Ира уже не знает за что хвататься — царапает ногтями стены, глушит стоны прямо в горле. Наклоняется сильнее, вдавливается в чужой живот. Между ними не остаётся ни сантиметра на вдох, ни миллиметра на выдох. Уже не может терпеть — движется навстречу, опускает голову, выдыхая похоть прямо себе на грудь. Настойчивые движения резонируют с мягкостью губ, и тело охватывает крупная дрожь.              Дверь в туалет неожиданно отворяется. Слышатся шаги, шум воды. Ира в панике закрывает глаза, встаёт как вкопанная, закрыв рот ладонью. Еле сдерживается от вскриков — Эйва и не думает останавливаться, ни капли не смущённая гостем. Напротив, пальцы входят ещё глубже, прикосновения к клитору становятся агрессивней и быстрей, доводя до сыплющихся из зажмуренных век искр. Шум воды сменяется гулом сушилки, и девушка сладко скулит в рот партнёрше.              — Страшно? — злорадствует та, осторожно прикусывая косточку на плече.              Дверь вновь впускает свежий воздух и закрывается как раз в тот момент, когда Ира издаёт последний стон. Ей приходится самостоятельно остановить действия между ног — кто ещё здесь не удовлетворён? — почти умоляя о пощаде и передышке.              — Возможность быть пойманными так возбуждает, не так ли?              Студентка смотрит на неё через плечо, всё ещё чувствуя приятную слабость во всём теле. Эйва оказывается достаточно заботливой — не отходит, продолжая удерживать её в своих полуобъятиях.              — Извращенка.              — Правда? — она убирает влажные волосы назад, довольно щурясь, — Не припоминаешь, кто пару минут назад трахнул меня языком?              Ира чувствует, как щёки наливаются краской, и стыдливо отводит глаза. Стоит отхлынуть волне похоти, как произошедшее становится похожим на порнофильм — словно и не она участвовала во всём этом разврате. И следы на чужой коже — ключицах, животе, бёдрах — выглядят совсем чужими, остывшими и пугающими. Ведь не могла же всё это сделать она! Не могла так забыться, чтобы разукрасить тело всеми оттенками красного. Не могут эти громкие стоны, застывшие заевшей пластинкой в голове, принадлежать ей. Невозможно!              А затем Эйва отходит, поправляет юбку, застёгивает пиджак. Закрывает все последствия, прячется за тканью. И Ира понимает — это реально, это возможно. Это есть.              Женщина без страха выходит из кабинки, оставляя студентку одеваться в одиночестве. Брезгливо смотрит в зеркало, быстро смывает остатки помады с подбородка, убирает осыпавшуюся тушь. Ира выходит к ней минуту спустя — Эйва даже не поворачивается в её сторону. Лишь кратко уточняет, смывая с пальцев вязкое возбуждение:              — Куришь?       

***

      — Куда дальше? — первая нарушает молчание студентка, сбрасывая пепел.              Эйва глубоко затягивается, прежде чем ответить. С момента, как они пришли сюда, её взгляд ни разу не падал на студентку. Теперь её больше привлекают проходящие за стеклянной стенкой парочки и семьи.              — Домой. Гамбург, Германия, если интересно, — бычок летит в урну, и Эйва не задумываясь достаёт третью сигарету подряд, — Ну а ты? Летишь отбывать каникулы?              — Ага.              — И куда же?              — На другой коней света, — с толикой грусти в голосе отвечает Ира, — Восток России.              Женщина ухмыляется, опускает взгляд на острые носы каблуков. Снова затягивается и тут же тушит почти целую, наспех заглядывая в телефон. Прикидывает — другой конец света это далеко. Дальше, чем она может позволить. Дальше, чем она может захотеть. Кажется, и в этот раз начать всё с нуля не выйдет.              Другой конец света — это очень далеко.              — Я догадывалась. Уж прости, но акцент у тебя ужасный.              — Всё настолько плохо? Какие были варианты?              — Не то чтобы ужасно, но заметно. Думала, может из захолустья штатов. Хотя всё же надеялась, что что-то из Европы.              — Разочаровала? — Ире с трудом удаётся сдерживать обиду, шипящую в горле насупившимся котом. Она видела, как с каждой секундой внимание женщины уходит всё дальше и дальше. На контрасте с их коротким диалогом в начале отстранённость ощущалась даже более острой, чем есть на самом деле.              — Нет. Скорее отрезвила, — в последний раз заглядывает в телефон, печатает сообщение, — Мне уже пора.              Эйва поднимается с кресла, разминает шею — каждая отметина отдаётся покалыванием в позвонках. Ира вскакивает вслед за ней. Не раздумывая хватает за рукав, не даёт сдвинуться с места. Наконец окунается в кофейную гущу, и этот зрительный контакт оказывается болезненней пощёчины. Ведь глаза у женщины пустые. Не осталось былых азарта и игривости, не осталось вообще ничего. Только напускная серьёзность, будто Ира пришла к ней на собеседование, и отражение рыжих кудряшек где-то в самой глубине.              — Может… может обменяемся контактами?              Стыдно, неловко. Но девушка находит в себе силы спросить. Ей хочется попробовать, узнать, проверить. Она хочет. Она так сильно хочет увидеть ту Джоли, которая выходила из магазина с не распакованным томом «Войны и мира» в руках.              — Знаешь, есть такое выражение: нужный человек в неподходящее время, — Эйва дожидается согласного кивка и продолжает, — Так вот, мы с тобой полная противоположность. Неподходящие люди в нужное время. Прости, милая.              Строгость неожиданно сменяется мягкостью. Уголки губ слегка приподнимаются, глаза наполняются сожалением и бесконечным не надо-прости-так вышло. Она перехватывает ладонь, проводит большим пальцем по запястью. А затем прижимается. Обнимает сдержанно, как и подобает взрослой женщине, но так по-детски тычется носом в тёплую шею, оставляя напоследок лёгкий поцелуй.              — Удачи, Ирен.              И уходит. Колокольный звон шпилек постепенно растворяется, привнося в жизнь Иры уже привычный шум аэропорта. Она смотрит вслед удаляющейся фигуре, в последний раз разглядывает наряд: строгую юбку карандаш, широкоплечий пиджак под которым, как она уже убедилось, не было ничего, кроме золотого колье. И маленькое колечко с выгравированным признанием на безымянном пальце. В голове ещё свеж запах табака вперемешку с лимонными духами, которыми она её заразила, когда вслед за стуком каблуков пропадает и сама женщина.              Эйва. Большая тайна, маленькое сожаление. И ещё немного — совсем чуть-чуть — воспоминаний, оставшихся приятной тяжестью в низу живота.              Девушка решает — она попросит друзей выбрать ей другое имя. Что угодно, только не Ирен. Не одна исковерканная буква и ещё одна приёмная. Пускай оно останется здесь, в Шоуду. Пускай оно останется её прерогативой. Потому что никто и никогда не сможет назвать её им так, как, прощаясь, назвала она.              Ира стоит на месте ещё некоторое время, улыбаясь в пустоту. А затем смотрит на часы, берёт портфель и уходит — скоро посадка на её рейс.