любить ночь (это мое дело)

В начале десятого Люку в голову стукает гениальная мысль доесть вчерашнюю пиццу. В нем не было ни процента уверенности, что она все еще там, в холодильнике. По дому рыскал Джоффри – голодное чудовище, как звал его Деймон, и глотал все без разбору. В вопросах пиццы не стоило доверять и Джекейрису. Люк не был голоден, пока не вспомнил о ней. Последние дни детства учили накрывать желания ладонями, как желтобрюхих светляков, и следовать за ними. И не отмахиваться – а, потом. Потом не существовало. Люк рос в предчувствии войны и жил в ней, ее зловонной гуще, в страхе за себя и маму, в неправильной любви и таком же неправильном счастье. Поэтому он хотел – и сразу брал. Хотел – и вместо уроков гонял мяч с младшими братьями-одуванчиками. Хотел – давился остатками пиццы: можно было заказать еще, мама бы не возразила, но не было ничего слаще, чем свистнуть последний кусок у Джейса из-под носа. Ну, и хотел-целовал Эймонда. Это было лучше всего на свете. Лучше Маргариты, пятерки по ненавистной химии и похвалы Деймона. Лучше, чем лето. Мокрое, тайное, как ночная волна прикосновение к уголку губ, которым Люк просил прощения, Эймонд проигнорировал. И снова – когда его туда же аккуратно лизнули. Люк не смутился одним усилием воли. Сперва было неловко даже пытаться. В школе не учили целоваться, и все равно все умели и упражнялись в тенистых углах. Люк сердился на себя за неспособность и – с ревностью – на всех, с кем набрался опыта его дядя. Эймонд вел без заминки и утешал этим. То «все в порядке», которому не судилось быть озвученным, сшивало нитями их юные губы. Они боялись, но очень хотели пробовать. Люк напарывался на хриплые смешки, когда делал что-то особенно глупое. Сейчас Эймонд был лишен и тени ухмылки. Его глаз сверкал в зареве уличных фонарей, а жестокий рот тянул: Пицца? Брезгливо, будто Люк предложил ему поднос тухлых устриц. В месть Эймонд скользнул рукой под его пижамную рубашку, и Люк едва не передумал. И еще раз, осознав, что должен будет выпутаться из этого жаркого блаженства. Но ему хотелось что-то сделать. Учудить. Эймонд влез в его окно с закатом, как беспечный подросток, и продолжил быть им, когда они целовались на кровати. Люк мешал ему и хохотал так, что его слышала пристань. Его дядя снова был здесь, в его комнате – лишняя крупица в хаосе. Только Люку больше не было стыдно. Ни за бардак, ни за то, что он вверил свое сердце именно Эймонду. Любовь изменила его так быстро и бесповоротно, что Люк не успел воспротивиться. Это все был Эймонд. Порой хотелось укрыть его собой и никогда никому не показывать. Порой – нарываться на взгляды, быть вместе среди людей или хотя бы в домашних стенах. Любить и не бояться. Но все, что у них было – четырнадцать квадратных метров и они двое, спасенные от кровавой гонки без начала и конца. Они знали, что переступят порог – и вцепятся друг другу в глотки за своих матерей, с какой бы нежностью здесь не любили. Их чувства бросали вызов вселенной. В этой тесной комнатке Люк и Эймонд были богами, пишущими свою реальность. Ту, в которой у них обоих был выбор. Люк прижал к своим щекам запястья Эймонда, которые бережно поднял и поцеловал. Друг с другом они были осторожными, как с самым хрупким, и беспощадными перед Алисентой и Рейнирой. Оба знали, что второго такого вечера, спокойного и мятного, не будет. Дряхлая – раритетная – лестница скрипела в трех местах, и на все три Люк наступил в темени по дороге. Жизнь погрузилась в сон, и он не боялся быть замеченным. Люк трещал без выдохов, он хотел вовлечь и Эймонда в пузырь их дома. Кузины гостили у бабушки, Джекейрис отсыпался перед тренировкой, Джоффри потрошил сахарницу под кроватью, Деймон и Рейнира… Они определенно где-то были. И Люк, и Джейс, и Джоффри взрослели и не нуждались в постоянном присмотре. Они разрешали маме быть молодой и живой, и Люк бы никогда не понял, как это важно, если бы не столкнулся со своим счастьем так рано. И он был даже рад. Оказалось, непросто молчать под внимательным взглядом мамы, когда всему миру хочется кричать о том, какая любовь тебя распирает. Первая. Самая крепкая и бесконечная. Люк говорил о братьях, что мама заказывает доставку, когда и ей, и Деймону лень готовить, а Джейс вчера напек поднос песочного печенья. Он любовался Эймондом, который не планировал сегодня ступать дальше его постели. Который не догонял, как это – еда на вынос и поздние ужины кому когда вздумалось. Люк показал ему столько вещей, как можно по-другому, что уже не знал, кто из них ведет, и куда. Тогда никто не был ниже или выше – они были на одном уровне. Одинаково сильные и одинаково слабые. Раковина была завалена посудой с позавчера – все ненавидели мыть ее. Тарелка с печеньем Джейса стояла перед Эймондом, который так к нему и не притронулся. Кухня дышала в унисон с ними. Люк жевал холодную пиццу, закинув ногу Эймонду на колени, и был до одури счастлив. Если взрослая жизнь похожа на это, он был не прочь ее встретить. Вероятно, они смогли бы так когда-нибудь – только вдвоем. На своей кухне. Без мамы, Деймона и братьев. Без страха и стыда. — Ты ведь тоже ее хочешь, — фыркнул Люк под липким взглядом Эймонда, растекшегося по стулу рядом. По любимому стулу Деймона, который предпочел всем других. Могучие плечи и вечная насмешка в губах померещились и пропали, и Люк поразился тому, что удался в мать даже вкусами. — Кого? — Эймонд кривился в отвращении, неотрывно за ним наблюдая. — Смерть от повышенного холестерина? Он язвил, но рассеянно гладил колено Люка. Их путь к доверию тянулся мили. Все, чего Эймонд в себе стеснялся, изуродовали руки Люка. Его же собственные ребра синели по дядиной вине. Поводов для стыда было достаточно, чтобы не прятаться хоть друг от друга. Эймонд впился в него тяжелым взглядом. После подобных стоило прощаться с глазом. Он наклонился ближе, и Люк перестал жевать. — Я больше никогда тебя не поцелую. — Очень жаль, — Люк не отказал себе в удовольствии облизать губы, и зрачок Эймонда странно задрожал в ночи. — А мне казалось, у меня начало получаться. Он дразнил Эймонда, ставил ему шах и ждал ответный выпад, который перевернул бы фигуры на доске. Мата в их игре не существовало. Люк раздумывал, как клюнуть его в щеку или – назло – в губы, что было почти безумием. Эймонд хмыкнул. Интерес в нем, уголек, разрастался в лесной пожар. Удивительно, сколько обещаний никогда не крошилось, только они оказывались наедине. — Это означает «да»? — целовальные попытки Люка были безнадежными, но будоражили. И наверняка нравились Эймонду, как бы усердно он не учил племянника делать это правильно. Или хотя бы приятно. Правильно во всех аспектах было не про них. Эймонд усмехнулся по-простому, без остроты в губах, что случалось редко, и вмиг лишился нескольких лет. Очень горьких и очень взрослых лет. — Это означает «может быть», Люцерис. Люк подпер подбородок рукой, правой, уже целой, теперь будто более легкой, чем левая. Он даже жалел, что гипс сняли так рано. Люк хотел всегда помнить боль и ту цену, которую платил за любовь. Он передумал есть и разглядывал Эймонда, пытаясь выудить из скомканных тенью черт нечто очень важное. Открытие, которое ждало Люка, всколыхнуло бы звезды. — Ну, что еще? — молчание затянулось, и Эймонд первым не выдержал приторных гляделок. — Обожаю, когда ты произносишь мое имя. Эймонд тут же понимающе кивнул. — Я перестану. Я люблю тебя, вдруг осознал Люк, и биение сердца стало таким громким, что грозилось поднять на ноги сонный дом. Оно рвалось от чувства. Люблю тебя гремело сотнями различных интонаций, и продолжалось бы до тех пор, пока он не выдал бы это вслух. Люк никого не любил до Эймонда. Естественно, была мама, и он не мог не любить ее – часть себя, это было все равно, что не любить свою руку. Но их связь с Эймондом была другой. Обретенной. Она была решением – его первым взрослым решением. Люк не мечтал о любви, не играл в нее, как возились в детстве с куклами Бейла и Рейна. У него был футбол, Джейс и чертовы кислоты с щелочами. Он даже не думал, что способен на любовь, и все равно она его догнала и сожгла. Люк плевался ее пеплом и жил по-настоящему лишь когда хлестал Эймонда словами – недостойными, которыми бы не гордилась Рейнира, но восхитился Деймон, – зная, что часом позже будет целовать его до беспамятства. — Эймонд, — позвал он твердыми губами, которыми чеканил каждую букву имени. Люк не узнавал себя, столько в нем было решимости. Но их дом не умел быть тихим или терпеливым. Он даже спал шумно. Шуршал бесчисленными одеялами, скрипел кроватями, свистел ветром из форточек. Босые ноги то и дело шлепали на кухню за водой. И когда его сердечные старания прервал смех мамы из прихожей, Люк не удивился. Не могло быть иначе, не здесь. Дом запрещал им хранить секреты, он плевал на те заветные слова, что Люк грел на языке. Он отпрянул от тепла чужого тела прям под гильотину. Мама, я ведь признаюсь в любви. Ну почему сейчас? Деймон пробасил жене ответ, который раззвеселил ее еще сильнее, и пару секунд, очень долгих и мучительных, Люк размышлял, прятать под стол себя или Эймонда. Шумели куртки, которые стянули и бросили на груду одежды в коридоре. Никто не хотел разгребать ее. Весь дружный семейный коллектив закрывал на нее глаза. Рейнира мелькнула в коридоре, счастливая, мягкая – его замечательная мама. Они с Деймоном пахли солью и лунной набережной. Люк забыл об их вечерних субботних прогулках. У них с химией не было ни единого шанса, с его-то дырявой башкой. — Еще не спите? — Рейнира заглянула в кухню и все спутала в потемках. Ей хватило непослушных вихров Люка, чтобы дорисовать соседнему стулу старшего сына, который пригрозил ранним подъемом всем, кто не попробует его стряпню. Она переступила порог – и разглядела повязку, пожиравшую ночь своей черной болью. Люк и сам сверился с Эймондом – хотелось знать, что в маму не прилетит нож из рукава – и ужаснулся тому, каким его дядя казался. Совсем другим, чем с ним наедине. Скалой, которую декадами затачивал прибой. Деймон втиснулся на кухню следом, смешливый, пока что безопасный, малыш Визерис сонно поморгал с отцовской шеи брату. И все так резко замолчали, как будто занавес свалился на труппу их трагедии. Доля храбрости ушла на то, чтобы подняться. Взгляды иглами вонзались в шею, бросали в жар и заморозки, но Люк стоял. Он загораживал Эймонда от собственной семьи. Частью которой был всю свою жизнь. Без которой не представлял будущее. Как же Люк ненавидел себя и Бога за это. Они без слов разбились на два лагеря, и в обоих он казался себе предателем. Люк долго метался прежде, чем Эймонд вонзил катану во звон тишины. — Сестра, — он тихо поздоровался. Хладнокровия в нем было не меньше, чем на дежурном рауте Хайтауэров, но Люк чувствовал его панику. — Дядя. Эймонд уставился на подругу детства его матери. Хозяйку дома, «королеву» положения в его глазах, и домашнюю Рейниру – на деле. Не железную леди, которая вгрызалась в горло одним строгим платьем, а простую женщину. Маму Люка. Даже с сыном на руках, в растянутой футболке, Деймон внушал благоговение. И Люк вдруг задумался, как, наверное, удивительно-странно Эймонду видеть своих врагов скучными. Уставшими, растрепанными, которые, укрывшись от детей и забот, подолгу целуются на крыльце. Люк попробовал представить в домашнем Алисенту, которая несла в глазах всю боль вселенной, и провалился. Во взгляде Деймона наоборот бесились искорки-смешинки. И Деймон, и Рейнира были взрослыми. Недостижимыми, знающими своих детей куда лучше, тем те знали себя сами. Они были умнее, опытнее, в конце концов, и, как бы Люк не зазнавался, видели его прозрачные мысли. Они ведь тоже проходили через юность. Люк полыхал и очень боялся стрельнуть глазами в Эймонда. Потому что тогда бы все окончательно уверились – невесту в дом он не приведет. — Твоя мама хотела что-то передать нам? — поинтересовалась тихо Рейнира, осторожная, сговорчивая. Она будто кралась к бабочке по ломким солнечным лучам. Ее кротость ошарашила. Люк с жадностью рассматривал родное лицо, подчеркнутые тенью скулы. Он ждал угроз, злых слов, может быть даже лязга лезвий – такой была его семья. Но мама буднично прошлась к холодильнику. Словно Таргариены через день ужинали за одним столом с ее детьми. Люк думал о том, как ядовито Эймонд ненавидел Рейниру, и какой равнодушной она была к его злости. Он никогда бы так не смог. — Зовет меня на переговоры? — спокойно продолжила мама. Эймонд молчал в поисках путей отступления. — Я же сказала, я… — Эймонд – мой гость, — перебил ее Люк. Собственный голос показался низким и незнакомым. Принадлежащим Люку, который был смелым, защищал свою любовь и гордо заявлял родным о своих на нее правах. Они встретились с Рейнирой взглядами. Это был короткий рваный диалог. Мама проверяла, на месте ли его конечности и не нужна ли ему помощь. Ее глаза лучились лаской, которую Люк не заслуживал. Он любил мужчину. Своего дядю, почти убийцу и врага семьи. И никто не посмел бы жалеть его за это. Потому что Люк хотел любить его и больше никого другого. Никогда. — Я пригласил его, мама. Рейнира и Деймон настороженно переглянулись – и Люк знал, что они поняли, не успел он закончить предложение. Их семью сейчас могла бы вспороть трещина, но она давно уже там была. Люк больше не был любимым маминым хвостиком, который всегда был частью ее истории и никогда – своей собственной. Полной провалов, которые могли стоить ему жизни, но он сам был ее творцом. Не мама. Не отчим. Но они все-таки были так похожи. Их сердца делали те же ошибки. Пойми меня, мама. Прости меня, мама. Люку некуда было податься, его дом был единственным, но он бы ушел, если бы Рейнира велела ему. Люк готов был нести ответственность за свои решения – его учили этому мать и Деймон. Мать и отец. Он окинул Эймонда взглядом и лишь убедился в своей правоте. Непокорный, он был яростью их общих предков. Эймонд мог изменить этот мир. С одинаковой вероятностью, вознес бы его к рассвету или утопил бы в крови, и при любом раскладе Люк выбирал стоять рядом. — Что ж, — никто не знал, что Рейнира отыскала в глазах мужа, но когда она обернулась, ее лоб посветлел. — Тогда мы не будем мешать вам. Она сдержанно улыбнулась сопротивленцам, как мама-на-работе, которая вершила дипломатию, как улыбалась приятным посторонним. Но мама Люка была в ней, на глубине, и была встревожена. Люк окончательно перестал что-либо понимать. — Мы не будем? — озвучил его мысли Деймон, резко крутанувшись к Рейнире, и столкнулся с ее уверенным взглядом. Он переносил бы Эймонда чуточку спокойнее, не будь в них так много сходства. — Не будем, — отрезала мама, и их война глазами была гораздо более развернутой и нецензурной. Люк восхитился ими, каким потрясным, дополняющим дуэтом они были. Как осаждали друг друга и уравновешивали, спорили, швырялись посудой и при этом любили. Как сплочали детей своим примером и переступали через все противоречия рука об руку. Они были далеки от идеала, что вместе, что по отдельности. Как и Люк с Эймондом. Воспользовавшись их немой перепалкой, он снова обернулся к Эймонду, теперь только без опаски. Люк посмотрел на него с нежностью. Ни мама, ни Деймон не обращали на них внимания, да ему было и плевать. Эймонда нельзя было прочитать. Он безжалостно колол взглядом всех, кто дерзнул им с ним встретиться. Второй раз за вечер Люка сбила с ног нужда сказать вслух, что любит его. Просто чтобы Эймонд знал. Рейнира мимолетом задела его плечо, когда возвращалась, и ее забота ощутилась иначе. Так Люк понял, что дороги назад, в детство, больше не существует. Мама оставила пакет на столе. — Молоко, — объяснила она, глядя куда-то сквозь сына, и Люк с дрогнувшим сердцем догадался, что она обратилась к Эймонду. — С ним печенье вкуснее, милый. А ведь Люк думал, что был счастлив до этого. Когда Эймонд целовал его, когда смеялся ему в плечо, когда они не могли отлипнуть друг от друга – оба получали так много тепла, что не могли перестать отдавать. Наивный. Слова мамы убили его. Люк не понимал, чем заслужил столько любви и принятия. Они окружали его и липли к подошвам кроссовок. Он мог обхватить руками целую вселенную, которой восхищался до последней клеточки. Но Люк не мог быть безупречен – он был человеком. И, как и все люди, самые жадные и мелочные животные, он получал и тут же хотел большего. Тогда Люк – наивно, глупо, детски – почти поверил, что их с Эймондом семьи помирятся. Он был маминым сокровищем, одним из, но ничуть не слабее любимым. У Рейниры было пятеро сыновей и только один Люцерис Веларион. И даже она смягчилась и простила Эймонда. Своего младшего брата. Война могла бы окончиться на кухне, когда Рейнира пожелала своему сыну лучшей судьбы, чем выпала ей. И гораздо больше лет любви, которых их с Деймоном лишило слово Визериса. И мама сдержала обещание. Кивнула Люку – как совершенно взрослому – и схватила мужа под локоть. Деймон наградил его взглядом «надеюсь, ты знаешь, что творишь, маленький забавный человечек», которым провожал даже своих дочерей. И они ушли. Люк не чувствовал ног, пока притягивал стул и садился. Не чувствовал бестолковых ладоней, губ, готовых защищаться, только свое сердце. Он уложил руки на колени и просто слушал нарастающий гул. Эймонд управлял собой получше, и оставалось лишь гадать, какая в нем гремела канонада. Он величественно занял место Деймона и на короткий робкий миг стал меньше походить на ангела смерти. Они умолкли, дышали вразнобой и пробовали понять себя. — Рейнира знает, — проскрежетал Эймонд спустя минуты молчания, которые длились часами. Люк не смог определить, в ужасе его дядя от этого, облегчении, эйфории, злости или все сразу. Получилось только кивнуть, как глупая кукла, на чей затылок надавили. Люку было страшно коснуться своей радости, лишний раз о ней вспомнив. Она бы тут же рассыпалась. Он не смотрел на Эймонда, как и дядя на него – только вперед, в ароматную ночь, ведь то, что оба сейчас изучали, другие люди прятали от глаз рубашками. Над ними трещали половицы. Деймон и Рейнира спорили, попеременно шикая друг другу – дети же спят! И препирались дальше, даже не стараясь быть тихими. А Люк ведь рос с ними. Он спал бы и под автоматную очередь. Не сложно было угадать предмет дебатов. Люк запрещал себе думать о всем, что обронила мама. Он переберет все в памяти позже, когда доберется до спальни, прижмет триумф к груди – и разочаруется. К утру старые страхи вытеснят новые, это было неизбежным, но могло подождать. Потому что рядом с Люком сидел Эймонд. Король без короны, его боль и любовь. Мгновений с ним вдвоем было так мало. — Мне нужно возвращаться, — Эймонд безжалостно бил их мечты, и уже сверлил Люка взглядом, когда тот обернулся. Это был не его путь и не его выбор – выдавать врагу свою слабость. Так решил Люк. Впервые за обоих. Софиты гнали Эймонда из дома, он стыдился находиться здесь – и не быть чьей-то страшной тайной. Он терялся, когда женщина, которую его учили бояться, обращалась с ним, как со своим сыном. Люк впитывал в себя его лицо. Злые тонкие губы готовили что-то летальное, глаз выжидал. Вблизи повязка казалась еще чернее и чужероднее. Страшнее была только пустая глазница, которую она прятала. Люк был одержим идеей увидеть то, что утворил однажды ребенком – и с тех пор ни одного дня не жалел. Чего так смущался Эймонд. Он любовался искусством и не считал секунды, которые коварно сыпались сквозь пальцы. Но каждая из них, пропущенная Люком, будила в Эймонде дракона. Он ждал упреков и заранее винил несправедливый мир. — Думаешь, я от тебя сбегаю, племянник? — процедил Эймонд, и это было не худшее, чем дядя мог его ранить. На самом деле, он умел вовремя тормозить, и берег Люка от настоящей горечи, которая бесконечно жгла ему язык. Эймонд резко съехал взглядом в сторону и сдался. — Не от тебя. — Я понимаю, — Люк встретил всполох его злости с сожалением, но не мог не быть мягким. Кто-то ведь должен был. Он грезил доверием, интимным, их общим, что подвязалось бы не к стенам или комнатам – к их тесным сердцам. Никто не боялся быть хрупким сильнее Эймонда. Но это ведь было так просто. Даже знай Люк, что Эймонд в итоге убьет его, на этой же кухне, забрав в месть его глаз, он все равно бы прильнул к нему тем вечером. И следующим. И через день. И в посмертии тоже ни о чем бы не жалел. Люк уперся подбородком в скалистое плечо. — Иди, если так тебе будет спокойнее, — он наслаждался Эймондом, его запахом, гибким телом и тем, как много ему теперь позволялось. Но нужно было прощаться. — А я буду здесь, — пообещал Люк тихо, и не говорил толком – шептал в ночное таинство, боясь спугнуть дядин взгляд. — Когда ты вернешься. Он коснулся щеки Эймонда кончиками пальцев. Невесомо, как касалась его лба губами мама в колыбельной – самых сладких снов тебе, мой мышонок. Кожа была теплой и очень живой. Не мраморной. Люку было бы гораздо – гораздо – проще делиться своей лаской, моргай Эймонд хотя бы изредка. Иногда он казался роботом. Иногда – самым нежным и ранимым из людей. Диск на глазу в равной степени манил и отталкивал тайной, и Люк знал – она догонит его в одном из кошмаров. Он наплевал на ценность своей жизни, когда обвел подушечками шрам, рассекший щеку. Все в Эймонде могло быть идеальным и чистым, если бы не он. Не шрам и не Люк. Глупее было бы только трясти перед дядей алой тряпкой, но Люк пьянел от этой смелости, их общей, которая другим не стоила бы никаких усилий. Своей – коснуться, и Эймонда – позволить ему. Он гладил шрам, который болел вот уже вечность. Может, только творец имел на это право. Касаться мягкости, что сам же изувечил. Люк двигался наитием, когда тянулся ближе, к сокровенному теплу, и целовал туда же Эймонда – в шершавую полоску. Он дотронулся губами и отпрянул, он не понимал, в какую бездну кануло их детство. И почему так больно было дышать. Эймонд тут же вжался в его лоб своим, горячим. Он размеренно дышал, а влажный блеск глаза, который дядя прикрыл, Люку, должно быть, привиделся. Это было прощанием. Еще одним. Им сулились еще сотни и тысячи, но столько же и встреч. Люк убеждал себя, что был рад лишь этому – любить Эймонда вне своей комнаты, – и каких-то две минуты, соленых и очень жалких, чувствовал себя свободным. — Мама не расскажет Алисенте, — шепнул он в щеку Эймонду, слепой от чувств. — Ни за что. Я обещаю тебе. Люк ни во что не верил, как в это. Рейнира хранила все его секреты, самые безобидные и нелепые, и он по-прежнему шел с ними к ней. Не к друзьям. Не к Джейсу. И все равно, за всю заботу в благодарность, Люк полюбил ее врага. Жизни не хватит, чтобы простить себя. Эймонд кивнул ему, когда уже стоял на ногах. Коротко, рысьим рывком подбородка, он давал знать, что услышал. Что верил. Только поэтому Люк был готов броситься голой грудью на копья. Он убил бы, человека, себя, но сдержал свое слово. Его дядя был неумолим и непреклонен, как крейсер, чье брюхо вгрызалось во льды Арктики. Люк мог бы взорвать планету – столько в нем было могущества, – когда защищал Эймонда от мамы и отчима. Он защищал самого сильного мужчину, которого знал. Обычно Эймонд уходил быстро. Он страшился слез и просьб остаться, они были ему не в новинку. Но сейчас просто стоял. Смотрел вниз, на Люка, его смущенную улыбку с таким надрывом, будто они прощались навсегда. Впервые в жизни – его осознанной, взрослой жизни – Люку казалось, что вокруг них все идет своим чередом. Как нужно. Он хотел видеть Эймонда здесь. В своем доме. В своей семье, которая приняла бы его в итоге, как решение Люка, как летнего ребенка, который был немногим старше их Джейса. Это больше не казалось безнадежной мечтой. — Люцерис, — позвал Эймонд, прожигая в нем дыры пытливым взглядом – но они и так смотрели друг на друга. Весь мир молчал и наблюдал за ними. Пусть наслаждается – они были красивой парой. Опасной. — Эймонд? Кадык нервно дернулся. Эймонд явно с кем-то воевал внутри себя, очевидно, с новой ветряной мельницей. Сжав губы в тонкую полоску, он выдал. Бросил. Хлестнул: — И я тебя. Люк уронил ухмылку быстрее, чем если бы ему влепили пощечину. Она бы сейчас не помешала. Это мог быть сон или даже наркотики, которые он ни разу за жизнь так и не видел воочию. Да, Люк бредил Эймондом в своих фантазиях, его поцелуями и нежными пальцами под коленом. Но он не был готов к настоящему Эймонду, реальному и очень серьезному, который твердо заявлял о своей любви. Даже воображать это было слишком смело. Люк не знал, каким идиотом казался со стороны, и не мог вступиться за себя – его челюсть валялась где-то там, в прихожей, с куртками. Но какая была разница, когда тот, кого он так рьяно желал, боялся, ненавидел, берег и горячо любил, говорил, что любит его в ответ? — Мальчишка, — рыкнул Эймонд и спешно запустил руки в его волосы, но так же спешно и убрал их за спину. — У тебя всегда все на лице написано. Ты такой скучный. Все, что Люк смог – это придвинуться ближе к дяде и рассмеяться в его теплый бок. Его слышали Деймон и Рейнира. Джейс, который спал, накрывшись одеялом с головой. Даже Джоффри в своих огромных наушниках. Люк смеялся и понимал теперь, почему мама и отчим были такими громкими. Ему было хорошо. Ему было просто потрясающе. Он мог обидеться на «скучного», но все еще был под впечатлением от слов – чужих, и ощущений – своих собственных. Люк был чьей-то любовью. Чьим-то заветным желанием. Как Деймон был маминым, а мама – его. — Но ты не можешь уйти, — воспротивился Люк, задрав голову вверх, чтобы увидеть Эймонда еще раз. Он думал о том, каких стараний дяде стоило признаться ему. Почти что первым. Эймонд, до этого – рассеянно трепавший его по косматому затылку, поднял бровь. — Ты не попробовал печенье. Он не был прежним Эймондом, когда, едва заметно улыбнувшись, самыми уголками, перед уходом дернул Люка за нос. Ни тебе язвы, ни колкости, которые не хотелось слушать и – тем более – парировать. Не в этот сладкий вечер. Наверное, Люк старел. Они оба.