125-ый грамм

Я скучаю, любимый мой друг, я скучаю Ноябрь, 1942 год.

Четыреста сороковой день блокады. Голод. Холод. Чьи-то тела. Очередь за хлебом. Тишина убаюкивала, но и одновременно только тревожила, хотя метроном, был спокойный, и со вчерашнего вечера не было быстрого тика. Все стояли в очереди, неважно, сколько было карточек, и были ли они детскими, все хотели несколько граммов хлеба на день и вновь стоять за ним завтра утром. В очереди также стоял подросток и ребенок. Подростка звали Федор Достоевский, ему было четырнадцать лет. Федор был одет в зимнее черное пальто, поверх которого был ремень, белую шапку-ушанку, на шеи виднелся малиновый теплый шарф, такого же малинового цвета были теплые перчатки, а на плече была темно-коричневая почтальонская сумка. Ребенок, Сережа Тургенев, которому было семь лет, одет в коричневую шубу, тоже с ремнём, в теплую шапку на веревочках такого же цвета, на ручках же были темно-зелёные вязаные варежки. У всех были красные щеки от ноябрьского мороза. – Федь, а ты ящик хорошо проверил? Точно телеграмму никто не прислал? – Сережа поднял свои карие глазки на подростка. – Точно-точно? – Да, может вечером будет от кого-то, завтра утром тоже проверим. Тебе не холодно? – Достоевский вздохнул, был собачий холод для ноября, а что же тогда будет в декабре? А в январе? Прошлая зима в Ленинграде не далась легко. Федор подошёл к кассе и протянул карточки, три детских. Сто двадцать пять граммов подростка, сто двадцать пять граммов для другого подростка и столько же и для мальчика. Женщина за кассой вздохнула. – Да мы тут скоро все с голодухи вымрем, никого не останется! Вон, скажите на милость, кто будет ходить на донорство, когда им дают двести пятьдесят, дети скоро пойдут работать, а потом вовсе снизят. И что потом? – Тетя Юля, как раз таки женщина за кассой, жаловалась на весь магазин, заворачивая в салфетку хлеб и протягивая его Достоевскому. – Дети уже на улице лежат! – Да этим детям после этих фашистов страну поднимать! А кто ее будет поднимать? Кто? – Уходящая бабушка поддержала разговор. Федор и Сережа вышли из продуктового магазина, направляясь в сторону школы. Направлялись. Быстрый темп метронома. Достоевский взял на руки Сережу, потому что мелкий не успеет бежать за первым. Какой-то пожилой мужчина впереди случайно задел девочку в синем пальто, из-за чего у той выпал хлеб из рук. Подросток цокнул, но хлеб поднял, говоря и протягивая его Тургеневу: «Запомни девочку в синем пальто, чтоб отдал». Мелкий лишь кивнул головой, мол, не съем, отдам, чужой же. До бомбоубежища дошли благополучно, но глазам искали девочку. Фёдор поставил Серёжу. – Видишь ее? – спросил у мелкого Достоевский. – Нет, не вижу... Здравствуйте, извините, а вы не видели девочку в синем пальто? Шапка такая, меховая, серая, ушки длинные. – Серëжа поинтересовался у рядом сидящей бабушки, та лишь указала пальцем на вид десятилетнею девочку, рядом с которой стоял парень, подросток, он ее обнимал, видимо пытался согреть или успокоить, пока та зарывалась носом в грудь. Хотя они стояли почти в самом углу, практически в темноте. Парень рядом с девочкой был одет в черное зимнее пальто с мехом и ремнем, черную шапку-ушанку со значком-звездой в виде герба СССР и черные зимнее перчатки с мехом, в руках была черная кожаная сумка. Десятилетняя на вид девочка стояла в том самом синем пальто, на воротнике которого была брошка с цветком, серую меховую шапку с длинными ушами, видимо вместо шарфа, и такого же цвета меховые варежки. Причем у парня были пепельные волосы, которые выглядывали из его шапки, а у девочки виднелась светло-русая челка. – Коленька, ну а где его теперь искать, а? Забрал кто-то и все, и все! – Девочка прижималась к подростку, которого судя по всему, звали Николаем. Сережка подошёл к ним и протянул кусочек хлеба. Подойдя поближе, был виден шрам на левом глазу у парня. – Ты же обронила, да? Хочешь… – Сережа отдал в руки хлеб, порылся в карманах и развернул из салфетки кубик сахара, предлагая его девочке. Та же, взяла и кусочек своего заслуженного хлеба, и кубик сахара. – Спасибо, а тебя как зовут? Меня Лиза. Ты тут один? – Лиза спрятала еду в карман пальто, завернув в платок. – А, это Коля, брат мой. – Коля лишь наклонил голову вбок, ища глазами того, кто мог бы быть вместе с мальчиком. – Ой, Лиза, меня Сережа, а я тут не один. – Серёжа повернулся к Феде, как бы зовя его, чтобы подошёл к ним. Достоевский вздохнул и подошёл к этой троице. – Твой брат старший? Я Коля, Гоголь Коля. – Тот улыбнулся и протянул руку. – Да, брат его старший, Федор Достоевский. – Легче сказать так, чем разъяснятся перед левыми лицами. Федор в ответ протянул руку и слегка пожал Гоголевскую. Рука у Николая была большая, а хватка – сильная, да и в целом он выглядел массивно. Как часто ему советовали идти на фронт? Медленный темп метронома, можно выходить. Они вышли на длинную улицу, обращая внимания, нет ли таблички с надписью "Граждане! При артобстреле, эта сторона улице наиболее ОПАСНА". Иногда останавливаясь, чтобы поддержать людей, падавшие почти в голодные обмороки или для того чтоб поправить шапки малышне, которые носились как сумасшедшие. После своей физ. минутки, они шли спокойно, бурно что-то обсуждая и изредка жестикулируя. Достоевский с Гоголем шли позади, ну мало ли что будет? Но иногда приходилось говорить младшим, мол, ну вы чуть сбавьте звук, метроном не слышно. Николай шёл рядом с Фёдором, иногда улыбаясь. Не сразу были заметны его разноцветные глаза. Правый глаз был голубым, но блеклым, а второй же шрамом - жёлтым. У Коли была приятная речь, грамотная, а как бы с его басом можно было читать книги.… Вчетвером шли довольно долго, пока на улице начинался дубак и в некоторых районах был иней. Зима уже стучалась в двери. Проклятье. – А вы где живёте? С родителями? Я с Лизкой и матерью около Суворовского. – Гоголь покрепче накинул на плечо сумку. В его сумке что-то побрякивало, а из переднего кармана сумки выглядывал перочинный ножичек. – Рядом с Финляндским вокзалом, со знакомым моим живём в комнате. – Глаза Николая странно поблескивали, в них виднелось удивление, но кроме этого, в его взоре было что-то еще. Но можно было сказать точно, в его взгляде была жизнь, надежда. Надежда на что? Не понятно. – Где? У Финляндского? Там же обстрелы, екараганда! Вы там как выживаете? – Можно сказать, что вся страна сейчас не выживает. – Ну, все ровно ведь, если в некоторых районах поспокойнее, то там секундомер. – Ага, только нам уже идти надо. – Федор берёт за руку Сережу. – Ждут уже давно. – Коля слегка кивнул головой, отводя взгляд на другую сторону улицы. Будто найдя что-то глазами, вздыхает. – А ты где-то работаешь? Где найти тебя можно будет? – Гоголь подходит ближе к ним, пока Лизка сзади еле поспевает. – В госпитале, тут он неподалеку, найдёшь. На Финляндский вокзал или около него не стоит идти. – Достоевский с Тургеневым скрываются во дворе, оставляя Николая с сестрой одних. Сестра слегка машет на прощание Сереже. Подул ветер. Плохо дело. А они не успели взять керосина. Очень плохо дело. Лиза слегка дергает брата за рукав. – Коль, они ребята хорошие, да и живут на Финляндском вокзале, может… – Она не успела договорить, как Гоголь развернул ее, взял под руку, быстро зашагав. – Нет, Лизка, ты же знаешь наше положение тоже. Они же живут с другом, наверняка его тоже возьмут, а мы же не знаем, какой он человек, а ты знаешь, зато нашу маму. – Ветер подул сильнее и между тем, пошёл небольшой снег. Снег в ноябре.

***

Фёдор стелил новые постели, пока рядом мыл пол Некрасов. Николай Некрасов, которому было пятнадцать, был тем самым другом, с которым жил Достоевский с Тургеневым. На удивление, они были одни в большом помещении. Пока в соседней комнате были стоны от боли, суета сестер в белых халатах и вскрики. Вскрики ужаса. Война уничтожает вид людей, те, кто здесь лежат - никогда не станут прежними. В их глазах больше никогда не загорит огонь, они навсегда унесут свое счастье и радость назад. Прошлые они ушли навсегда. Ушли на вокзале в конце июня сорок первого. – Федь, а, Федь. Может мне в партизаны пойти? – Первым нарушил "тишину" своим вопросом Некрасов. – В партизаны? Микол, ты же знаешь, что… – Достоевский не успел договорить, как друг резко уронил швабру. –Да, Федь, партизаны! На кой черт мне тут сидеть, скажи, а? Чтобы получать сто с лишним граммов хлеба? Для чего? У меня отца в Сталинграде подорвали фашисты! Там даже хоронить нечего, Федь! Мать эвакуировалась, чудом не утонув, и то, в Ярославль. А что в Ярославле? На несколько граммов больше дают? Да тут в больнице кормят нас иногда. Федь, мне мать обещала-обещала эвакуацию мне, и что с того? Она мне с мая месяца не писала! Федя, май месяц, я ей нужен, скажи? Я в этом Ленинграде с ума сойду, люди как мухи дохнут и дохнут, и это ещё не зима, Федь, мы в заднице! У нас город в кольце, бои на пороге столицы. – Он вновь взял швабру, оттирая пятна крови с белого кафеля. – Федь, обо мне мать родная забыла, так кому я нужен, если в партизанах убьют? Нет, Достоевский, я не договорил. Там-то я хоть умру за Родину, Федь. За страну, за Советский Союз, за долбанный холокост, за советских людей, да ладно, за будущее, которого у нас теперь нет, за будущее наших детей! Железная молодежь, Федь, молодежь! Но молоды ли мы? Молодость? Она давно прошла. Мы уже старики*. Достоевский молчит. Некрасов прав. Они уже не молоды, они старики, у которых нет будущего. У них ничего нет, кроме веры. Веры во что? В советский народ. – Микола, я не думаю, что буду счастлив, если ты умрешь. Тем более что скажу Ване? Тебя второй быстрее на котлеты пустит, чем фашисты. О Сереже подумал? Он-то что будет делать, когда я у него один здесь, в Ленинграде останусь? А если и со мной что-то будет? Куда пойдёт первоклашка? Его сразу же отдадут в детдом, а как потом брата найдет, скажи? А у тебя там, если что случится, мы как узнаем? Если у нас дом подорвут, то конечно, в другую пойдём квартиру, а ты как об этом узнаешь, скажи? Если ты с отрядом будешь в лесах, да где-то на окраинах? Николай кусает губы. Лишнее точно сказал. Стоило промолчать. –Закончим уборку, поедим и дома обсудим. – Сухо выдаёт Некрасов. «Дома»… А есть ли у них этот дом?