125-ый грамм

Я не знаю, не знаю, как жить без тебя.

Ноябрь, 1942 год

Взрывы. Падающий снаряд. Окопы. Выстрелы. Крики. Смерть стоящая сзади тебя. Спереди? Или стоит повернуть голову направо? Нет. Она везде. Ждёт момента, чтобы обнять и забрать тебя с собой. Смерть страшна. Ужасна. Пока тихо, это только пока. Такими моментами надо наслаждаться, ведь не знаешь, как долго будет покой. Хотя покой на войне – это кончина. Ещё лучше, если быстрая. Большинство говорили, часть курили, некоторые писали письма. Михаил писал в окопе чужим карандашом телеграмму брату, пытаясь рассказать как можно покороче, что да как. Достоевский вздохнул, один из молодых ефрейторов и в целом вояка… Хотя, кто знает? «Дорогой мой брат, Федька-редька, здравствуй! Как твои дела? Как Серёжа, Микола? Как на фронте у Вани? Батя как? Как в Ленинграде? У нас в Белгороде более-менее спокойно, пока никуда не переводят. Ранений у меня нет, здоровый как бык. Правда, мозоли на руках от винтовки, но разве серьёзно? Не буду о фронте, у вас там скорее всё пишут в газетах. Ты же ещё в госпитале работаешь? Спроси про ефрейтора Льва Николаевича Мышкина, его должны были отправить в Ленинград на лечение. Мы тут с товарищами хотим знать, что там с ним да как. Если не в твоём, найди в каком, Федь. Это важно для меня и сослуживцев, правда. А красота, какая в Белгороде была! Такие памятники, поляны! Хотелось бы после этого всего приехать сюда, но душе будет неспокойно, столько товарищей похоронил в этой земле гнилой, от пуль немецких. Ты спрашивал, как нас тут кормят, кормят хорошо, но не хватает дома. Ещё помню, вроде был вопрос, нет ли у меня морщин и седых прядей. Федька! Какие морщины и седина? Мне всего девятнадцать, не придумывай! Что ж, уже пора кончать. За рисунок Серёже спасибо, передай, что мне очень понравился.

Твой брат Мишка».

Достоевский усмехнулся со своих же написанных слов. «Какие морщины и седина? Мне всего девятнадцать!». Но он уже не выглядит на девятнадцать лет. Он изуродован войной. В его темных волосах давно была пара-тройка седых прядей. В его глазах давно не было счастья и жизни, это было тогда. Когда? Он не помнит. Он перестал радоваться. Он когда-то умел? Умел. Выстрел. Приказ главнокомандующего. Пора. Мир закончился, не успев начаться. Впереди товарищ опешил, получил пулю в ногу. Этого только не хватало. Михаил подхватил его с другим солдатом, Алексеем. Сзади, в метрах десяти-пятнадцати от них прогремел взрыв. Вот же… – Кузя, ты идиот? Тут не умирай, у тебя семья, дочь ждёт! – Лёша слегка похлопывал по плечу Кузьку, схватившего пулю. Конечно, поначалу можно было подумать, что он драматизирует, мол, кто умрёт от пули в бедро? Умрёт. Попали в вену? Смерть. Не успели до врача? Прощай. – Бросьте меня здесь, у меня есть что кинуть, а так, мы всем сводом упадём прямиком в бездну. – Он усмехнулся. – Жены уже скорее нет, у неё плеврит же. А дочь? А что там у них в Гомели? Лучше что ли? – Достоевский сжал рану Кузьки сильнее. Выстрел. – Тц, Кузька, мы тебя тут не бросим в этом аду. – Лёша держал товарища сильнее, но… Увы! Раненый улыбнулся. Он толкнул двоих сослуживцев вперёд. Кузя улыбался, говоря что-то тихо и неразборчиво. Миша хотел подбежать к приятелю, но Лёша лишь пихнул того посильнее вперёд. Алексей теперь тоже улыбался, его глаза светились так впервые за год. Казалось, что в них проснулась жизнь. Он оказался совсем близко к товарищу с простреленной ногой. Взрыв гранаты Кузьки. Алексея Барсукова и Кузьмы Медоедского больше нет. Смерть обняла их. Забрала с собой, туда, наверх. Миша никогда не верил в рай и ад, но он хотел, что бы эти люди попали наверх или хотя бы что бы они переродились в мирное время. Где они никогда не возьмут в руки оружия и не убьют человека, никогда не будут клеить скотч на окна, никогда не услышат звук взрыва вживую. Ни-ког-да. Позже вечером, в палатке, Достоевский осознает слова Кузьки. «Я очень люблю свою дочурку, Светочку». Светочка… Медоедская Светлана Кузьминична. Гомель, Белорусская ССР. Солдат поздно ночью кладёт две винтовки около двух берёзок. Покой. Вроде бы.

***

Ржев. Звуки ада. Да, звуки войны сравнимы со звуком ада. Только вот не понятно, что звучит страшнее. Крики, выстрелы, приказы, запах крови, шёпот смерти. Всё это смешалось между собой. Иван Тургенев не помнил, когда видел место спокойнее гроба. Ржев – чёртов ад, который особенно ошибок не прощает. Война в целом оплошностей никогда не прощала, за всё здесь приходится платить. Но города, связанные с операциями… Интересно, а лет так через восемьдесят с лишним, об их поступке будет кто-то помнить? Какой тогда будет планета? Будет ли там чистое небо? Будут ли дети улыбаться чаще? Дети… Как там Серёжка? Федя давно не писал, недели так две. Может телеграмма затерялась, мало ли. Не успевают уносить тела, все солдаты падают друг на друга. Если там оставалось хоть что-то от того, что мы называем человеком. Позже скорее их здесь и захоронят. Похороны? Здесь никогда не бывает традиционных поминок, хотя, всё зависит от места и людей. Главное – умереть на Родине, больше не надо. В их отряде собирались поздно вечером и отдавали честь за боевых товарищей, потерянных за сегодня. Здесь нет чужих или не родных, если ты сражаешься за свою Родину – ты уже близкий. Если ты не на стороне врага, то ты сын, брат, отец, дед и так далее. Все красноармейцы – родня. Взрыв. Уже стало привычным ощущением и звуком, ничего такого, уже привыкаешь к подобному, только уши может неприятно покалывать. Тургенев целился из окопа во врагов. Выстрел. Попадание. Смерть или ранение. Самое главное не отвлекаться, иначе схватишь пулю в лоб, и всё, поминай как звали. Иван целился вновь, как вдруг неопытный и совсем зелёный солдат то ли от испуга, то ли от чего, решил выйти из окопа. Большинство хоть и проклинали его за это, но всё ровно понимали, что он толком жизни не видел, вон, всего восемнадцать и то, недавно исполнилось. Восемнадцать… Рядовому Ивану Тургеневу восемнадцать лет. А казалось-то, вся жизнь впереди. Конец десятого класса, мысли о поступлении в лингвистику, во что одеть Серёжу на первое сентября. Думалось, что вот, самый обычный день, двадцать второе июня, тысяча девятьсот сорок первого года. Погода была не слишком теплой, но солнце светило в небе. Слабо грело под бас Молотова по радио. «Граждане и граждански Советского союза! Сегодня, в четыре утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны, германские войска напали на нашу страну, атаковав нашу границу во многих местах и подвергнув бомбежке со своих самолетов наши города... Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!». «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами». Победа будет за нами… Молодого бойца оттянули назад, что-то ему предъявляя. Санёк, лейтенант, ему было лет двадцать семь, как раз предъявлял новобранцу за глупость. – У тебя совсем шарики за ролики выехали? – Выстрел. – Если бы ты сейчас выдал нас, то всё, всё коту под хвост! А тут же ещё мирные жители, ты совсем не подумал? – Взрыв. Совсем рядом. Паршивцы. – Девочки, чего уставились? Юбки наденете после армии, работаем, красноармейцы! – Он грубо бросил нового служившего, сплюнув и подходя к Тургеневу. – Так, надеваешь юбку и бежишь сверкая пятками передавать признание в любви. Всё ясно? Вот, возьми ещё. – Лейтенант отдал то ли фото, то ли какую-то записку, бережно завёрнутую в платок. – Так точно, товарищ лейтенант. – Иван отдал честь, Санёк лишь усмехнулся. – Девчата, активнее! Вы… – Дальше рядовой не слышал, он бежал. Если нужно передать весть – нужно бежать как от смерти. Как будто сзади... Смерть? Она не так страшна. Страшнее всего попасть в плен, оттуда выхода нет. Хотя… Выхода нет только из могилы, и то, рядовой Тургенев выкопается. Он спешил, стараясь не спотыкаться в окопе и наклоняться. Товарищи по оружию могли кивнуть головой, как бы приветствуя, и снова браться за ружьё. Самое главное – успеть передать и доложить если нужно. Взрыв. Совсем близко. Землю слегка затрясло, но достаточно хорошо, чтобы сбить с ног торопящегося человека. Тургенев выругался, вставая и оглядываясь, где прогремел взрыв. Он опешил. Несколькими минут назад, рядовой был там, где сейчас неглубокая яма. Рядом с сослуживцами, молодым воякой и лейтенантом. Залп из винтовки мимо пробудил Ивана, теперь он бежал быстрее, ведь в его руках была последняя запись лейтенанта Жукова, Санька. Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами. В телеграмме был доклад и как уже понятно, было написано о том, что лейтенант Жуков Александр Александрович в последний момент взял всё главнокомандование на себя, тем самым, оказав помощь дальнейшим действиям. Солдаты умерли героями, может быстро, но вот что не давало Тургеневу покоя, один вопрос. «Выходит он спас меня. Почему?» – проносилось в голове рядового, пока он не развернул записку в платке. «Девочка, если ты читаешь это, скорее всего меня уже нет. Знаешь, почему я сохранил именно твою жизнь? Вспомни разговор, когда ехали в Тверь. Надеюсь, что смекаешь. Мне некому говорить или передавать что-то, поэтому солдат, вот что я тебе хочу написать. Я сохранил тебе жизнь, так не упусти шанса и доживи до конца этого всего. Советские люди одержат верх. Удачи». Спасибо, лейтенант Жуков Александр Александрович. Разговор, когда ехали в Тверь? Но он не говорил с вышестоящими лицами, только… Жуков?

Февраль, 1942 год.

Зимний утренний ветер дул прямо в лицо, от чего ресницы, брови и некоторые пряди волос покрывались инеем. Вокруг были сугробы, а снег хрустел под ногами. На вокзале стояло много людей. Кто-то пытался уехать, другие на фронт, остальные приехали обратно. Молодой гражданин, в шинели, с ремнём, старой, местами грязной чёрной шапке-ушанке и с тёмным рюкзаком на плечах. Стоял на платформе, вместе с другими сослуживцами, в ожидании поезда. Крестцы - Тверь. А вообще, ну как наш молодой человек стоял, к слову, никак. Иван ходил из стороны в сторону, потирая руки в зимних перчатках, друг об друга и слегка двигая пальцами ног, пока некоторые уходили обратно в здание. Он и не заметил, как подошёл старый мужчина. – Ты на фронт? – Спросил дедушка. Он был одет в серое тёплое пальто, на воротнике был значок в виде герба СССР и в коричневую меховую шапку. На ногах хорошие сапоги. Тургенев молча кивнул. – Такой молодой? Куда хоть? – В Тверскую область. А вам? – Пожилой гражданин рассмеялся, поправляя шапку. – В Бабаево, фронтовик. – Вот как. – Тургенев бросил взгляд на вещи старичка. – Вам нужна помощь? – Февральского солнца не было, только мороз. Сильный мороз. Наверное, в Ленинграде ещё сильнее, из-за чего у большинства может быть озноб, главное, что бы у Серёжки с Федей не было. – Нет-нет, а ты сам-то откуда? – Дедушка кашлянул в воротник пальто. – Некому провожать? – Из Ленинграда. Провожать есть, да не хотел их в такую стужу тащить. – Иван перевёл взгляд на табличку. Поезд через двадцать минут, а у собеседника, Крестцы - Пестово, через полчаса. Плохой хозяин собаку в такую погоду не выведет на улицу, что тут до людей? – Вам не холодно? Я могу дать перчатки. – В такую стужу, дедушка был без перчаток и варежек, прятал руки в карманы. Наверное, все пальцы ледяные. – Да нет, сынок, не стоит. – Пожилой мужчина хохотнул. – Как тебя зовут? –Иван Тургенев, а вас? – Он нахмурился. – Уж извините, но я не могу смотреть, как вы стоите без перчаток в такую холодину. – Тургенев порылся в рюкзаке и нашёл новые зимние перчатки, протягивая их своему собеседнику. – Спасибо, но не стоило, Ваня. Александр Андреевич Жуков. – Дедушка надел перчатки на свои покрасневшие и, скорее, окоченевшие пальцы. – Так кого ты не хотел в такой мороз пускать тебя провожать? – Да младшего брата Серёжу и друга моего. Они хотели пойти в Ленинграде меня провожать, а там ситуация не для проводин, не пустил, в подарок же ещё и снег. – Тургенев шмыгнул носом. – А вы, почему одни? – На этот вопрос старичок усмехнулся, пряча руки в карманах. – Сын тоже на фронт ушёл, как ты, ещё и в Ржеве. А то, что не дал своим болеть это хорошо. Слышал в Ленинграде сейчас тяжело. Иван поговорил ещё немного с дедушкой, пока не подошёл поезд. У пожилого человека была хорошо поставлена речь, грамотная и внятная, в общем, всегда хочется продолжать разговор с такими начитанными людьми. Тургенев развернулся к мужчине, чтобы пожать руку и попрощаться. Хотя уже поднималась метель. Какая же отвратная погода… – Спасибо вам, Александр Андреевич за диалог. Берегите себя. – Жуков в ответ протянул и пожал руку. – И тебе спасибо, перчатки я буду хранить. Да и ты береги себя, мало ли что. – Он сделал паузу, улыбаясь. – Советские люди одержат верх. Удачи. Посадка на поезд Крестцы - Тверь завершена. Жуков Александр Андреевич. Жуков Александр Александрович. «Сын тоже на фронт ушёл, как ты, ещё и в Ржеве». Всё стало ясно. Он уехал в Бабаево? И где оно? Должно быть, на пути с Пестово. Там как?