125-ый грамм

Я вдыхаю тоску и питаюсь печалью,

Снег стелился по Ленинградским ноябрьским улицам. Снежинки кружились между собой, создавая танец похожий на вальс. Они будто игрались, резвились, были совсем как дети. Несмотря на такой холод, дедушка Мороз не рисовал узоры на окнах. Скорее всего, будет где-то в середине декабря. В такую стужу уже и реки все промёрзли, воду придётся вновь добывать и стоять в очередях, которые по ощущениям, заканчивались на Дальнем Востоке. – Да ну, Федь, брось. – Раздался спокойный голос Некрасова. В бывшей квартире какого-то учёного, два подростка и один первоклашка сидели тихо. Здесь каждый жил по принципу, мол, что кому досталось, тем и наслаждайся. Хоть не на улице. Серёжа рисовал в уголке за столом, пока Достоевский с Миколой опять начали о той мысли. – Ума много не надо, чтобы быть партизаном. Они сидели за столом, который стоял почти в середине комнаты. В комнате была скромная обстановка, половину мебели сожгли. Из-за этого, остался только обеденный стол, три стула, письменный стол с темно-красным креслом, такого же цвета был диванчик, широкий книжный шкаф и старая кровать. Так же на полу был цветастый ковёр. – Микола пойдёт в партизаны? – С удивлением и нотками восхищения спросил маленький Тургенев. – Коне… – Друга перебил Фёдор. – Ага, в уши тушёнку, в рот тряпку и по кустам валяться. – Серёжа загоготал от смеха, пока Некрасов лишь усмехнулся. – А, да, Серёж, зайди к Евгению Павловичу, он же обещал тебе что-то показать. Евгению Павловичу было почти восемьдесят лет. Он жил в комнате напротив. Если у нашей троицы была гостиная, то у дедушки кухня, а спальню занимала женщина, которой никогда не было днём. Сосед хороший, иногда Евгений Павлович мог посидеть с Серёжей, научить чему-то, раз в школу мелкий не ходит. Несмотря на возраст, дедушка был вполне себе жив, здоров и не был овощем, как некоторые. Маленький Тургенев кивнул, спрыгнул со стула и вышел из комнаты. Некрасов вздохнул. – Ну и? Чего ты этим хочешь? Лучше что б слышал разговоры, а не вот это вот. – Николай откинулся на спинку стула, скрещивая руки на груди. – А сам как думаешь? – А что будет плохого, если услышит? Вон, в Германии вообще, «Союз немецких девушек»1, с десяти лет тех берут. Ну, кто пострадал? – Он закатил глаза. – Да и у нас тут не крестики-нолики, об этом знать должны, чтобы не забывали. – Там детей на фронт берут, Микол. Об этом никто не забудет. – А разве это и неправильно так прививать любовь к Родине? У них там пропаганда идёт выше крыши. В школах учат тому, что евреи, советский народ. Ай! Бог знает кто ещё там, но обучают тому, что мы враги, понимаешь? Дошкольников, младше Серёжки. А мы чем хуже, Федь? – Некрасов заправил свою медную чёлку за ухо. – Что плохого в том, что я хочу помочь своей стране? – По-твоему нормально вот так эксплуатировать детей? Они толком даже и не понимают, что творят. Поэтому сейчас они арийцы, а мы кто? Мы под ними? Ты думаешь как фашист. А помогать своей Родине – это хорошо, но не так. Некрасов хотел что-то сказать, но услышав последние слова Достоевского, замолк. – А разве то, что сейчас происходит – не эксплуатация? То, что сейчас отцов отправляют на фронт, это, как, по-твоему, как называется?! – Микола взбесился и резко встал со стула, скрипнув ножкой. Психанул. – Это ещё и я фашист, да? Почему я должен думать о тех, кто убил моего отца? Его разорвало, Фёдор. – Мирные граждане не виноваты в том, что сейчас творится. – Да? А то, что они пропагандируют всем – это нормально? Для них, прости Господи, Гитлер пуп Земли! Гордость человечества! А хотя сам по крови, наверное, какой-нибудь француз! Он сейчас истребляет евреев, цыган и советский народ. Когда они обстреливают нас – это отлично, подвиг! А когда мы их, то мы скоты, твари, не заслуживающие жить! Это как? Нет, подожди, я не закончил. Почему они могут нас истреблять, а мы их нет? Почему они могут жить спокойной жизнью и не думать о том, брать ли завтрашние сто двадцать пять граммов? Почему они кофе с конфетами получают, а мы сахар? Федь, это, по-твоему, справедливо? Это правильно? Это нормально? Это и есть то, чего мы заслужили? – Это неправильно, Микол. – Достоевский встал со стула. – Но не стоит забывать, что есть и непричастные к этому люди. И для каждой стороны, обстрел со вражеской территории – причина проклинать всех причастных. Не все немцы фашисты и не все фашисты это немцы. – Есть, конечно, эти «дети». Но будут ли эти дети думать, когда станут стрелять в наших солдат? Когда будут поднимать руку к солнцу? А? Он не ответил. Некрасов сверлил его взглядом. У Николая Некрасова были бездонные глаза. Не в плане того, что они тёмные или что-то такое, они были карамельными, как две ириски, но без жизни. Этот взор не выражал ничего, кроме боли, сожаления и разочарования. Глаза Миколы теперь не умеют радоваться, не умеют смеяться, не умеют давать надежды. Умерли. Эти ириски были в стеклянной банке, которую старались оберегать и восхищались её красотой. Но потом банка разбилась. Её задели. Случайно или нарочно? Кто знает. Ириски упали на пол, после чего все выкинули. Больше в них не было смысла. Больше ничего не было. – Обещай, что не пойдёшь в партизаны. Обещай мне. – Достоевский сказал тихо. Но из-за эха показалось громко. Громко далеко. Далеко, но так близко. Можно было сделать всего несколько шагов. Несколько шагов до конца. А если потребуется больше? Если года три? Да нет, чушь собачья. – Ладно, обещаю. – Обещаешь? – Да-да, обещаю. – Обещай, что не умрёшь и дождёшься конца всего этого. – Резко выдал Некрасов, на что друг лишь вздохнул. – Обещаю. – Достоевский встал со стула. Они смотрели друг на друга. Они оба всё понимали. Понимали, что не знают, выполнят ли. Слова на ветер.

***

–Как-как? – Тургенев усмехнулся. Боец, который подписывал письмо, уже раз десять спросил про фамилию. – Майсурадзе Анатолий Джаникович. – Ну, Анатолий так Анатолий… Драникович... Дзен в мае так в мае… – Сказал какой-то рыжий красноармеец. По землянке раздался смех. Бедный письмовик пытался расшифровать имя того же бедного Анатолия. – Слушай, Джакарта, а детей как звать? – Поинтересовался солдат, завязывающий портянки. – Старшего Толик, второго Генацвале, дочка Мзевинар и Теймураз. – Джакарта покосился на сослуживца. – Теймураз, Генацвале, Мзевинар и Толик? – По землянке вновь прошёлся хохот, кто-то даже сигарету уронил. – Масурадзе Анатолий Драникович же? – Тихо спросил "писатель". – Тьфу, тебе на язык! Давай сюда, горе писатель. – Тургенев ловко схватил письмо и стал аккуратно вписывать имя. – Держи, Драников. – Ребятки, а может споём? – Сказал Гагол, тот самый вояка, завязивший портянки. – А танцы будут? – Уточнил Иван Тургенев. – Само собой, дружище! Вальс станцуем? – Солдат галантно протянул руку своей даме. Ах! Любовь-морковь и помидоры! – Конечно, родной! Поцелуемся? – Ваня наклонился к своему джентльмену. – Мерзость какая… – Прошипел какой-то парень в углу. – Ну, дорогой, не ревнуй. Хочешь, тебя тоже поцелую? – Ванечка, ботинок поцеловать приятнее будет. – Со смехом сказал рыжий красноармеец. – Он тебя уже Ванечкой называет! Дружище, я ревновать теперь точно-точно буду! – С ужасом протараторил товарищ с портянками. – А ты слышал! Сказал, мол, ботинок приятнее! Ставлю десять граммов, что лжёт, кто привык пердеть, тому век не стерпеть, ну ты себе представляешь? – Да хоть прям сейчас могу! – Рыжик фыркнул. – Слыхали? Он говорит, что зайца в верше поймал, а щуку в капкане! – Смеясь, выдал Гагол. – Да могу я! – А ты докажи! – А вот докажу! – А ты докажи! – А вот докаж… Товарищ прапорщик, добрый день. – Бедный Гагол подпрыгнул от испуга, сделал тройное сальто назад и развернулся, чтобы узреть, что никакого товарища прапорщика нет. Разумеется, в землянке за километр был слышен смех чаек. – Да нельзя же так! Щавель мне в рукоятку! Я тебе, тунеядцу, покажу, где раки зимуют! – Да ну, Гагол, он же ещё не целовался с подошвой. Ой, какая пара-то! – Тургенев облокотился о плечо товарища, который уже сам стал как рак из-за недовольства. – Да какая подошва! У тебя ещё молоко на губах не обсохло так говорить со старшими. – Рыжий плюхнулся на землю. – Вы посмотрите, зелёный ещё как трава в июле. Тебе сколько лет-то? – Восемнадцать. – Рядовой Иван, скажем, не очень любил эту тему. Начинались эти слезы и сопли. – Восемнадцать лет! Я в твои годы за девками бегал да на велике по селу разъезжал… Помню как сейчас Надьку Лебедеву, а было это двенадцать лет назад! – Красноармеец достал сигарету. – У меня тоже Надька была! Да Попова, та еще чертовка была. – Какой-то солдат стал поправлять свою невидимую пышную шевелюру. – Мою Настенькой звали, в университете познакомились. Хотели пожениться в августе сорок первого, а нет, не успели. Меня раньше забрали. – А я в медицинский хотел пойти учиться, не взяли, гады. По ощущениям это было лет двести назад, тогда мы ещё детьми были. – А теперь молодёжь кто? – Рыжий поднял голову, дабы взглянуть на собеседника. – Все мы сейчас старики, но без опыта, который получают за это время. – Тон Гагола стал непривычно серьёзным и поникшим. – Хотя может мы и молоды, но явно по-другому. Не так, как принято считать. – Он вытер руки об штаны. – Ну, не будем о плохом! – Да как тут молчать-то? Когда мы сами находимся в пекле и не говорить о плохом, умный ты. – Какой-то мужчина со шрамом на щеке усмехнулся, держа карандаш в руке. – «Сиди, я сам открою»? Тургенев молчал. Никогда не хотелось лезть в такие разговоры, тем более, когда для них он ещё зелёный. Ну да, конечно. Но с другой стороны, и их можно понять, у этих солдат есть дети его же возраста. А они что, как будто не служат? «…зелёный как трава в июле». Он уже знает слишком много того, чего не должен был. О смерти, отчаянии и самое главное, какого это, вдали от дома без связи. Как будто назад в прошлое. А хотелось бы сейчас к Сережке, плавать его учить, да прописи писать! Ну, ничего, осталось совсем чуть-чуть, победим этих фашистов и домой!

***

– Коленька, а, Коленька! Правда, что Гулливера забрали? – Лизка подняла свои глазки на брата. Они сидели на кухне, пока Гоголь рвал старые тетради. – Нет, конечно. Тебе кто это сказал? – Если честно, то Коля, мягко говоря, был удивлен. Гулливером звали их собаку, которая куда-то пропала в начале ноября. В кухоньке стоял круглый стол с аккуратной кружевной скатертью, четыре деревянных стула, сзади которых была вырезана роза, с опадающими лепестками. Самый обычный советский гарнитур, керосиновая лампа и одинокий горшок на подоконнике, без земли и волшебно-ароматных цветов. – Анна Андреевна так сказала. Говорит, что уже давно его здесь нет! – Анна Андреевна? А, у неë дочь что-ли Маруська Сквозник? Тьфу! Не родиться от свиньи бобрёнок… Больше слушай этих Сквозников, жизнь дороже! – Гоголь фыркнул. Ну правда ведь, не родиться от свиньи бобрёнок. – Как две Бабы Яги, честное слово! – А почему как Бабы Яги? – Сестрица удивленно захлопала кукольными серыми глазками. – Да они..! – Брат резко опомнился. – По кочану и кочерыжке, Лизка. – Что – они? – Лиза обиженно надула щёчки. – Нет! Николай Васильевич, я требую от вас объяснений! – Чего-чего? Не слышу! Елизавета Васильевна грозно посмотрела на брата и дала самый лучший свой подзатыльник. Да так, что аж этот негодяй Колька поперхнулся!