Терять тебя в каждой жизни

      Имя появилось на войне. Среди режущего звона мечей и нескончаемого потока крови прорезалось намертво на коже. Для Эймонда боль стала неотъемлемым явлением, что он и не сразу обратил внимание на изменение в теле. Подумаешь, ещё один порез. Война приучила принимать все порезы как данность. Но это оказалось имя… Красиво украшающее кожу. Вплетающее навеки, служащее знаком, что он не один. Эймонд заметил имя уже ночью, когда безуспешно пытался уснуть. Мир, казалось, притих ненадолго, как перед наступлением зимы, о которой неустанно твердили мейстеры из цитадели последние две недели. Тяжёлый вздох. Ещё слишком рано для зимы, они даже не одержали победу. Медленное, едва ощутимое прикосновение пальцев к имени. И не сосчитать, сколько ночей он не спал, фантазируя, что однажды проснётся с именем на запястье. Наконец-то с гордостью заявит, что и он обладатель родственной души. Горький, почти надрывный смех вырвался из его уст. Если говорить честно, в имени нуждался Эймонд мальчишка. Воин Эймонд уже не верил ни во что.       Люцерис       Он знал только одного человека с именем Люцерис в своём поколении. Он его отверг. В одну летнюю ночь, когда говорить стало как-то проще, хотя он обычно любил выслушивать. Слова вот только той ночью оказались резкими и, наверное, причинили боль Люцерису.       Его глаза. Честные и до боли невинные. Его волосы. Постоянно же они торчали детскими кудряшками. Эймонд не забыл их встречу в Штормовом пределе: Люцерис, даже трясясь от холода, всё равно с решительным видом смотрел на него. Дерзкий мальчишка.       Как он мог оказаться его родственной душой? Неужели в мире не нашлось более подходящей кандидатуры? Или боги так смеялись над ним? Сначала связав их потерей глаза, а потом назло сделав родственными душами.       Но… Люцерис ведь знал? Иначе почему всегда цеплялся за него, как ребёнок за мамину юбку. Искал в нём что-то, почти со слезами на глазах. Искал в нём… отражение собственных чувств?       Больше оставаться в палатке Эймонд не мог. Не сейчас. Торопливыми движениями он накинул кожаный дублет и выбрался наружу. Звёзды уже давно померкли, лишь луна одиноко украшала ночное небо. А где-то вдали было безграничное море, способное захлестнуть человека с ног до головы. Может Люцерис, будучи ребёнком, гулял у берега моря и швырял по воде первые попавшиеся камушки. Может чувство невообразимой свободы накатывало на Люцериса всякий раз, когда он вместе с драконом пролетал над морем. Может и он сам однажды собирался покорить море, отправившись в дальнее путешествие навстречу порывистому ветру и штормовым волнам.       Имя появилось слишком поздно. Ничего уже не изменить. Останки тела Люцериса находились на глубине моря. Бастард, умерший как настоящий Веларион. Или ещё одна шутка, или знак свыше.       В следующей жизни...       Не то обещание, не то успокоение для души дал себе Эймонд.       В следующей жизни всё закончилось, не успев начаться…       — Дядя, Эймонд! А кто твой предназначенный?       Эймонд показательно усмехнулся. Ещё бы стал делиться такой личной информацией со всеми подряд. Имя предназначалось для единственного человека… У старшего брата и сестры уже прорезались имена, наконец-то и он гордый носитель метки. Шкатулка с кожаным браслетом, подаренная матерью в прошлом году на десятилетие, дождалась своего часа. В их мире браслет позволял скрыть имена от лишних глаз, и только предназначенным разрешалось смотреть на метки друг друга. Сокровенный момент, который многие с нетерпением ждали.       Лишь один факт огорчал Эймонда. Имя… среди всех имён ему досталось имя надоедливого племянника. И как ему это выносить? Всю жизнь терпеть? Люцерис тоже не облегчал задачу, едва увидев метку, завалил его бесконечными вопросами.       — Не скажу, — оставалось надеяться, что короткий ответ удовлетворит племянника и он отстанет.       Не отставал. Ни разу. Каждый новый день приносил ещё больше вопросов и никому ненужных размышлений. А как предназначенные находят друг друга? А могут ли они присниться друг другу?       — Я жду, когда имя появится у меня!       — То же мне будет у тебя имя. У бастардов не бывают предназначенных.       Эймонд всегда бросал в ответ колкие комментарии. Задевать людей словесным путём он умел. Но больше всё же предпочитал ставить окружающих на место интеллектуальным путём.       — Твоя метка проявится наверняка с запозданием.       — Не устал ещё витать в несбыточных фантазиях?       Если бы Эймонд знал, что пожалеет о своих словах позже…       Плечи Рейниры поникли от тяжести потери ребёнка. В течении похорон она ни слово не вымолвила, внимательно следя за церемонией. Та длилась медленно. Даже очень. Матушка настоятельно просила его, Эйгона и Хелейну после церемонии подойти к Рейнире и ещё раз выразить соболезнования.       Семья разделяет скорбь каждого…       Ещё несколько веков назад их семья славилась драконами, подарившими Таргариенам невообразимую власть. И, наверное, свободу… В прошлом Таргариены на ритуальных церемониях отдавали дракону приказ о сожжении.       Люцериса никто не сжигал.       Он был рождён Веларионом.       Эймонд вспомнил сюжеты книг, которые Люцерис не так давно рассказывал. Вспомнил бабочек сестры с удивительно красивыми зелёными крылышками, того же цвета, что и глаза Люцериса. Эймонд никогда не хотел признавать, что у племянника были красивые глаза, из раза в раз тёплой палитрой красок переливающиеся на солнце. Вспомнил, как Люцерис стоял на пороге его комнаты с предложением почитать вдвоём книгу на ночь. Можно ли было это считать их общим вечерним ритуалом? Неожиданно, но вспомнил все мгновения, когда заставлял племянника смеяться.       Вспомнить было много что…       Один ледяной порыв швырнул тысячи упавших листьев обратно в воздух, и на миг Эймонду показалось, что он уже терял однажды предназначенного.       До следующей жизни...       В которой их разделило время…       Жизнь умела удивлять. Ты уже начинал принимать правила тошнотворной игры под названием «жизнь», находил иллюзию стабильности и благополучия, как одно событие переворачивало всё с головы до ног… Имя прорезалось тогда, когда Эймонд уже и не надеялся. Свыкся с мыслью, что с одной стороны он перспективный сотрудник в одной из лидирующей компании в сфере маркетинга, с другой — неудачник без малейшего намёка на родственную душу.       — Блять, Эймонд, твой соулмейт наконец-то родился!       — Мне тридцать, Эйгон.       — Спасибо, что напомнил! Немного опоздал в «клуб 27»…       Брату лишь бы шутить. А что дальше? Ему будет сорок, его соулмейту исполнится лишь десять лет. Тридцать лет — это слишком большая пропасть. Её не преодолеть. Да и стоит ли?       Эйгон как будто почувствовал все его непрекращающиеся мысли, не дающие ему ни спать, ни вести привычный образ жизни.       — Эймонд…       Ясное и до ужаса знакомое произношение имени заставило Эймонда поднять голову. Он тяжело сглотнул, понимая, что Эйгон вновь активировал режим старшего брата, который в обычное время стабильно не работал. Один, два, три… но вместо ненужных поучений с важным видом столкнулся с доброй улыбкой и слегка грустным взглядом.        — Это ведь не всегда про романтику и любовь до гроба. Связь соулмейтов нечто иное, и она воплощается в разных ролях: друзья, любовники, союзники. Стань ему что ли наставником, проводником в этот грёбанный мир!       И умел же Эйгон, когда надо, говорить не только подколами. Эймонд устало кивнул брату. Не часто им удавалось видеться в потоке непрекращающихся рабочих дней. Иногда Эймонд думал, что они почти не знали друг друга, просто пересекались в запланированных семейных событиях и вынужденных разговорах, а иногда были до боли честны перед друг другом, как сегодня.       Ближе вас никто не будет, не уставала твердить мама. Она не теряла надежды увидеть в них настоящих братьев, стоящих друг за друга спиной, чьи взаимоотношения можно будет ставить в пример.       Лишь одно знал Эймонд ясно — разговор не исцелит его полностью. Он был разбит душевно уже давно, если не всю жизнь.       Возможно, всё началось в школе, когда вокруг все получали метки и хвастались друг перед другом. Эймонду ещё тогда казалось, что своё имя он так просто не заполучит, если вообще. Как будто он всегда был рождён пребывать в одиночестве. Предчувствовал что ли… или всего лишь плохо навизуалировал.       Но не об этом.       — У тебя ведь есть связи?       — Да…       Естественно. Это же Эйгон.       — Через шестнадцать лет пробьешь его имя.       Не знал Эймонд, что не придётся ждать шестнадцать лет, на четырнадцатый год своей жизни его соулмейт умрёт.       Однажды Эймонд проснётся и почувствует, что-то не так. Имени не будет. Но заметит он это тоже не сразу. Потребуется утренний, практически ледяной душ, приводящий мысли в порядок.       И одно осознание: чего-то не хватает. Имя уйдёт.       И ненадолго появившийся смысл разобьётся вдребезги на мелкие осколки. А дни превратятся в череду невыносимых кошмаров.       Так долго ждать, практически лелеять смысл родственных душ. Не признаваться себе, что ни разу не задевал факт отсутствия соулмейта. А потом наконец обрести… чтобы вновь потерять.       Напоминаем о нём станет татуировка. Однажды Эймонд зайдёт в ничем непримечательный салон, не задумываясь о его репутации и профессионализме мастеров.       — Что будем набивать?       — Имя… имя будет Люцерис.       Отчаявшийся.       Отчаявшимися в их мире называли людей, которые не могут двигаться дальше после смерти соулмейта и набивали имя предназначенного, продолжая жить в иллюзиях. Успокаивали себя. И жили, притворяясь.

***

      Люк никогда не говорил о метке. Мог поддержать разговор на любую тему, но из раза в раз тактично избегал тему родственных душ. Даже, будучи слегка пьяным, ни разу не проболтался. Удивительно. А Эймонд, в свою очередь, не мог позволить спросить. Да и что тут спрашивать? Его парень представитель молодёжного течения, отвергающего саму концепцию соулмейтов.       Люцерис… до невозможности мелодичное имя. Жаль только он неустанно просил называть его «Люк». Просто Люк… будь они героями в средневековом антураже, Эймонд бы посчитал эту просьбу святотатством. Негоже так сокращать имя Люцерис…       — Что с тобой?       И снова эта чарующая улыбка. В их отношениях Люк улыбался за двоих. Каждая улыбка – подарок свыше, каждый смех – приятный разносящийся эхом звук.       — А что, по-твоему, со мной?       Каждая их словесная перепалка – игра, в которую они могут играть вечно. Победителя нет.       — Ты грустный.       Неожиданно, что Люцерис так быстро научился считывать его эмоции. Не сказать, чтобы Эймонд был очень закрытым человеком, но с предыдущими партнёрами невольно выстраивал дистанцию. Люк и тут обошёл всех. Ворвался в его жизнь с заветным решением сложной головоломки.       Он и был решением.       — Знаешь, Эймонд, у тебя такой взгляд, будто ты уже тысячу раз терял…       Только Люк и умел так открыто смотреть на него, говоря честно и открыто...       Эймонд никогда не забудет, как он впервые положил руки к нему на плечи, будто всегда был полноправным хозяином. Слегка привстал на носочки и невесомо прошептал: «Поцелуй меня!».       Неловкие касания рук в попытках найти удобное положение. Постепенно объятия становятся крепче. Руки Эймонда обвивают талию Люка плотнее, не давая вырваться…       — Терял кого?       — Кого-то очень дорого твоему сердцу… Я на кухню, тебе как обычно крепкий кофе?       Эймонд кивает, лениво провожая Люка взглядом. После закрывает глаза и прислушивается к внешним звукам, раздающимися за окном.       Иногда Эймонду кажется, что он сможет так провести всю оставшуюся жизнь. С уважением относится к выбору партнёра не узнавать о родственных душах, и неуклонно прятать свою метку под браслетом. И глубоко запрятывать страх, что однажды Люк уйдёт. А ему, возможно, ничего не будет стоить. Он молодой.       Эймонд же будет хранить имя Люка под браслетом, гадая, а какое имя скрывалось на коже Люка. На правом запястье, покрытом витиеватыми татуировками. Знак протеста против предопределения пары.       Был ли это он? Никто, кроме него. Пожалуйста.       Ни разу не смея сказать: «Да, для меня это был ты!»       Терять тебя стало моим проклятием в каждой жизни…       Эти строки бесконечные спутники Эймонда в последние недели. И сколько бы раз он не пытался избавиться от навязчивых мыслей, не получалось. Он ведь никого не терял, а, кажется, именно обрёл.       Завершил последнюю деталь в пазле, и, как никогда прежде, почувствовал себя цельным.       — Эймонд, ты идёшь?       Идёт. Всегда по направлению к Люку. Может этот путь однажды приведёт к долгожданным и честным словам: «Люк, я хотел признаться… хоть ты и не хотел затрагивать тему соулмейтов, но так совпало, что твоё имя украшает моё запястье. Но не этот факт стал решающими в моём отношении к тебе. Правда»