Пятнадцать поцелуев

Первый

Когда это происходит в первый раз, ты прижимаешь меня к стене в школьном коридоре. Твоя палочка утыкается прямиком в моё горло — сразу под подбородком. Я смотрю на тебя без тени страха. На самом деле мне жутко. Я знаю, что ты принял Метку, пусть у меня и нет никаких доказательств. Теперь от тебя можно ожидать чего угодно. Проклянёшь? Чудом выберешься из Хогвартса, таща за собой моё лишённое сознания тело? Но тебе я этого не покажу. Мои пальцы скребут воздух, палочка валяется на полу. Ты поймал меня, когда я следил за тобой, крадясь следом по ночным коридорам. Обернулся, сдёрнул с меня мантию, прошипел: «я слышу твоё дыхание». Дыхание, Мерлин! Небольшая стычка, небольшая оплошность, и вот мы здесь. Я кошусь вниз и раздумываю над тем, смогу ли я ударить тебя в живот. И успею ли — до того, как ты произнесёшь какое-нибудь проклятье? Твои глаза странно блестят, чернота расширенных зрачков почти поглощает. Огонь в факелах вьётся и трепещет, будто бы кто-то дышит на него, тени пляшут на твоём меловом лице. Почти маска из воска. Давай. Давай, сделай хоть что-нибудь. Я успею среагировать в этот раз. И ты делаешь. Издаёшь странный звук: то ли полузадушенный всхлип, то ли сдавленное ругательство, а потом резко дёргаешься вперёд и целуешь меня. Я распахиваю глаза широко-широко, смотрю на твои трепещущие светлые ресницы и ничего не делаю. Я в ужасе. Это длится секунд пять, не больше — вот мы стоим, прижавшись друг к другу губами, замерев двумя неловкими изваяниями, а вот ты убегаешь. Каблуки твоих начищенных ботинок оглушают своим стуком. Я стою, потеряно глядя тебе вслед. Потом поднимаю свою палочку, дрожащими пальцами цепляю мантию-невидимку и бреду к себе. Медленно, шаркающе.

Второй

В совятне темно, сыро и воняет птичьим помётом. Но это лучшее место — сюда точно никто не придёт среди ночи. Я думал над Башней Астрономии, но отмёл эту идею. Туда слишком часто сбегаются парочки, чтобы сидеть под звёздами и целоваться. Романтичное место, тут ничего и не скажешь. Переминаюсь с ноги на ногу. Верчу в руках палочку — на всякий случай. Разглядываю балки над головой, где теснятся десятки сов. Рыжий филин вдруг смотрит прямо на меня и громко ухает. Уверен, назвал придурком — я им и являюсь. Я жду тебя. И ты приходишь. В одной руке палочка — надеюсь, что тоже на всякий случай, — в другой помятая записка. Моя записка. Она немногословная, место и время. Я подумал, что ты узнаешь мой почерк. Теперь несёшь её, будто щит. — Что тебе нужно? — мрачно спрашиваешь ты, останавливаясь в нескольких шагах от меня. Кончик палочки смотрит в землю, и я проделываю то же самое со своей. Но пальцы сжимаю покрепче. Я готов, видь это и знай. Открываю рот, потом закрываю. И снова. Я никогда не был хорош в подобных разговорах. Действовать куда проще. И всё же… — Что это было? Вот так, в лоб. — О чём ты? Хмуришься. Ты вообще постоянно хмуришься, я это заметил ещё в поезде, когда затаился на полке, обложенный вещами, и внимательно слушал каждое твоё слово. Кстати, я так и не спросил, как ты нашёл меня. Неужели тоже по дыханию? Я так громко это делаю? Между твоих бровей две морщинки. С каждым своим появлением они будто бы глубже. Кажется, я впервые смотрю на тебя… Ну, просто смотрю. Без ненависти, раздражения, неприязни, подозрительности. Не потому, что тот поцелуй что-то поменял. Он просто выбил меня из привычной колеи. — Зачем ты пришёл, если не понимаешь, о чём я? Поджимаешь губы. Нижняя чуть больше верхней, а верхняя — странной формы, с очень узкой носогубной складкой. Никогда не обращал на это внимания. — Почерк не узнал. Перепутал с кое-чьим, — наконец, отвечаешь. Я почти смеюсь. — То есть, дыхание моё ты отличаешь, а почерк — нет? — Слишком много о себе думаешь. И отворачиваешься, чтобы уйти. Я дёргаюсь вперёд, быстро и стремительно, прям как ты в том коридоре, хватаю тебя за рукав мантии. Оборачиваешься с этим своим злобным выражением лица, я ненавижу твоё лицо. Ненавижу — и целую. Потому что я очень плох в разговорах, зато в необдуманных действиях всегда был хорош. Иногда из них даже что-то путное выходит. Замираем оба, вновь, будто в ловушку пойманные. У меня губы сухие, а у тебя — нежные, слишком нежные для поздней осени с её ветрами. Ты, видимо, и за их состоянием тоже пристально следишь, как и за своей кожей, причёской и одеждой. Всё ладное, гладкое, волосок к волоску. Это тоже — ненавижу. Ты отрываешься от меня, на твоём лице отражается что-то паническое. Делаешь три шага назад, пятясь спиной, а потом убегаешь. Снова.

Третий

Твои руки появляются из темноты и хватают меня так резко, что я едва не вскрикиваю. Вернее, вскрикнул бы, но твоя узкая ладонь мне рот зажимает. Смотрю на тебя с укором — какого чёрта ты делаешь? Ждал меня в тёмной нише, серьёзно? Испытываю острое желание больно укусить твою руку. Ты будто чувствуешь опасность и убираешь ладонь. Я шиплю на грани слышимости: — Что? Нет, серьёзно, что? После совятни ты даже взгляда на меня не кинул. Ни на уроках, ни в Большом зале. А я вдруг понял, что привык к тому, что мы оба нет-нет, а смотрим друг на друга. Долгие годы смотрели, а теперь… Ты целуешь меня — вот же чёрт! — снова. Уже почти традиционно оба решаем не двигаться. А потом твои губы приоткрываются, совсем чуть-чуть, и я решаюсь шевельнуть своими. Ты будто только этого и ждёшь, чуть склоняешь голову вбок, и влажный звук поцелуя заполняет воцарившуюся вокруг тишину. У тебя тёплый язык. Тёплый и скользкий. Ну, такой, каким он и должен быть, если подумать. Не то чтобы я много языков перещупал за свою недолгую жизнь. Только вот на этот раз убегаю я, испугавшись, когда ты просовываешь его в мой рот.

Четвёртый

Я не знаю, зачем я всё это делаю. Рон и Гермиона переживали за меня, когда я не расставался с Картой Мародёров и без устали утверждал, что ты стал Пожирателем Смерти, но, как оказалось, это было далеко не худшим. Узнай они, чем я занимаюсь теперь, отправили бы прямиком в Святого Мунго. Мерлин, да я сам уже туда хочу. Я целую тебя в пустом классе. Мы оба собирались после урока мучительно долго, ты отправил вперёд Крэбба, Гойла и Панси, а я — своих друзей. Они не хотели уходить, Гермиона даже шепнула своё укоряющее «Гарри», кажется, понимая, что я хочу остаться с тобой один на один, но я довольно жёстко их отослал. Теперь мне стыдно, совсем немного. Но куда больше мне стыдно за то, что, когда последний ученик переступает порог, мы едва ли не хором кидаем на дверь запирающее заклинание и вцепляемся друг в друга мёртвой хваткой. Ты напираешь, больно прижимая меня к краю парты, а я хватаюсь за твои плечи, словно боюсь упасть. Мы больные, понимаешь? Больные. Твой язык в моём рту уже не пугает. Мои ладони горячие и немного мокрые от волнения. Твои возмутительно сухие. Ты держишь в них моё лицо. Отстраняешься. Снимаешь с меня очки. Бурчишь, мол, мешают. И целуешь снова, уже куда крепче. Наши языки встречаются, ты рвано выдыхаешь прямиком в мой рот, и я вцепляюсь в край парты, чтобы не рухнуть прямо на покрытый меловой пылью пол.

Пятый

Я много думаю. То есть как, думаю — верчу в голове одни и те же мысли, как будто жвачку, давно потерявшую вкус, жую. Мы продолжаем встречаться: в тёмных коридорах, в совятне, в пустых классах, даже на чёртову Астрономическую Башню пару раз забираемся. Наши встречи короткие и рваные, прямо как обрывки пергамента, на которых мы пишем друг другу записки, всегда содержащие только время и место встречи. Записки зачарованы так, чтобы никто посторонний не мог их прочесть. Это ты придумал. Мы не говорим. Ну, почти. Отдельные слова: «тише», «иди сюда», «я что-то слышал», «подожди». Всякое такое. Я пытаюсь понять, зачем вообще всё это делаю. Продолжаю следить за тобой по карте, а ты продолжаешь куда-то с неё исчезать. Гермиона говорит, что я стал тобой одержим. Я смеюсь нервно: она даже не подозревает, насколько. Не подозревает, что и ты одержим мною. Я сейчас понимаю, что давно. Не считая двух моих лучших друзей, ты единственный человек, с которым мы никогда не расставались все эти годы. Ты был рядом — язвительной тенью, маленьким ядовитым ублюдком, выплёвывающим острые слова, да занимающимся ну совсем откровенным бредом, вроде брошенного заклинания подножки, когда я спускался по лестнице. Я тоже был рядом. Отвечал, плевался ядом, мечтал разбить твоё идеальное лицо. Я уже упоминал, что я ненавижу твоё лицо? А теперь ты целуешь меня у кромки Запретного Леса, спрятавшись под сенью деревьев, пока все на ужине. А я отвечаю — и кошусь на твоё предплечье, сокрытое тканью тёплой мантии. Я ведь просто могу взять и рвануть этот рукав вверх, вместе с рукавом твоего форменного свитера. Рвануть — и, наконец, всё узнать. Я не делаю этого. Я боюсь. Я не знаю, на чьей ты окажешься стороне. Ты не знаешь, что я должен буду умереть. Ты прикусываешь мои губы. Я тяжело дышу.

Шестой

Верхние пуговицы твоей рубашки расстёгнуты, галстук снят. Белая кожа чуть поблёскивает — я долго водил по ней губами, лизал и мягко прикусывал. Укусил тебя однажды, а ты вдруг издал такой звук, такой почти-что-стон, что я не удержался и сделал это ещё с пару десятков раз. А на следующей встрече снова. И снова. Оба смотрим на часы, заполняющие своим назойливым тиканьем класс Чар. Флитвик никогда не запирает дверь, это мы выяснили случайно. Близится утро. Нам пора идти. Повинуясь нелепому порыву, стаскиваю с себя галстук и накидываю его на твою шею. Ты поднимаешь брови, смотришь на меня, как на придурка. Впрочем, как на придурка, делающего что-то интересное. Затягиваю узел. Красно-золотой, обвиваясь вокруг твоей шеи, кажется на ней чужеродным. Хмыкаешь. Берёшь в руки свой. Одно резкое движение — и он уже на моей шее. Смотрим друг на друга, как два идиота. Тихо посмеиваемся. — Тебе идёт, — разглядываешь внимательно. Твои пальцы скользят по шелковистой ткани, сжимают край галстука кончиками. — Представляешь, так и выйти отсюда. А потом прийти на завтрак, — говорю я, беззаботно улыбнувшись. Беззаботно. Давно я этого не делал. Но ты не спешишь улыбаться в ответ (ты вообще улыбаешься?). Твоё лицо меняется на глазах, уголки губ плотно застревают, обернувшись вниз, а две знакомые морщинки залегают между твоих бровей. Я испытываю вдруг желание провести по ним пальцами. Резко дёргаешь за галстук, развязывая узел одним движением. Смотришь на меня выжидающе. Отдаю тебе твой. Ты не целуешь меня перед тем, как поспешно выйти за дверь.

Седьмой

Я понимаю, почему делаю всё это, когда выбегаю из гостиной Гриффиндора, напоследок хлопнув дверью. Полная Дама негодующе восклицает за моей спиной. Не слушая её причитаний, я шагаю прочь. Замедляюсь, лишь миновав пару коридоров и три лестничных пролёта. Оказавшись в закутке, стены которого покрыты мрачными гобеленами, останавливаюсь у окна и опираюсь руками о подоконник. Медленно выдыхаю. За стеклом сгущаются сумерки, такие ранние зимой, из-под деревянной рамы стелется холод. Поссорился с друзьями. Взбесился жутко, а теперь чувствую себя мразью. Они просто переживают за меня, в конце концов. «Ты стал странным, Гарри». «Где ты пропадаешь?» «Ты опять следил за Малфоем?» «Это из-за той истории с… с крестражами, да?» Где-то на этом месте я вскочил и пулей вылетел из гостиной. Я уже жалею, что рассказал им. Не всё, конечно — только то, что объяснил мне Дамблдор в начале года. О том, что части души Волдеморта, заключённые в разные предметы, вообще существуют. А потом я узнал, что один кусок застрял во мне. Случайно. И осознал всё из этого вытекающее. Но им не сказал. Не хотел, чтобы они смотрели на меня и думали о том, что осколок Волдеморта прочно сидит где-то внутри меня. А ещё о том, что я должен буду умереть, чтобы забрать его с собой. Ни к чему это. Я просто хотел провести рядом с ними ещё один год. С ними, уже давно не беззаботными, но такими родными, тёплыми, наполненными смехом и ярким блеском глаз. Не получилось. Всё изменилось, когда на мои плечи опустилось то знание. Все вокруг стали далёкими, потому что невозможно думать о том, что тебе осталось не так уж много (и никто не знает, сколько именно — год или месяц) и быть как все. И вот теперь, стоя во всеми забытом закутке и чувствуя, как тролль с гобелена откровенно пялится мне в спину, я вдруг понимаю. Всё же так просто: ты ничего от меня не хочешь. Ничего не ждёшь. Не переживаешь, что со мной что-то не так. Не заботишься обо мне. Ты ничего мне не рассказываешь, ты хранишь какие-то страшные секреты, но одновременно с этим ты ошеломительно честен. Ты хочешь целовать меня — и, чёрт побери, целуешь. Я топлю себя в тебе. Топил с самого начала года, когда решил следить за тобой. И продолжил топить, просто уже по-другому. Опасно ли это? Враг ли ты для меня? Я понятия не имею. Я рискую, рискую глупо, но мне так это нужно. На моё плечо вдруг садится бумажный журавлик. Хватаю его, как снитч — быстро и крепко сжимая. Будто бы может улететь. «Северная башня. Одиннадцать ночи» Я прихожу. Твои губы трогает улыбка. Мягкая. Едва заметная. Я целую тебя первым.

Восьмой

Я осознал, что произошло, когда вошёл в туалет Плаксы Миртл. Ты стоял, склонившись над раковиной, я не видел выражения твоего лица в зеркале, зато видел твою спину — судорожно вздрагивающую. Потом я услышал короткое всхлипывание. Ты плакал. По-настоящему. Ты плакал, а я стоял за твоей спиной, держась так, чтобы моё отражение не появилось в заляпанном зеркале, и сводил одно к одному. Ты бегал от меня уже несколько недель. Я следил за тобой по карте, выходил, чтобы нагнать тебя, но ты, будто чувствуя моё приближение, всё время либо оказывался в гостиной Слизерина, либо пропадал в выручай-комнате. Да, в какой-то момент до меня дошло, что это её двери уносили тебя прочь от нарисованных на карте коридоров. Это был ты. Всё это время — ты. Ты чуть не убил Рона. Чуть не покалечил Кэти Белл. Ты пытался убить Дамблдора. Все мои внутренние органы завязываются тугим, ледяным узлом. Шатнувшись, я приваливаюсь к покрытой кафелем стене. В моём мозгу прыгают, сталкиваются между собой тысячи мыслей. Всё это время я был прав, и, видит Мерлин, эта правота меня больше не радует. Как я мог закрывать глаза? Свёл бы я всё в одно раньше, если бы не твои поцелуи? Если бы я так не скучал по ним. По ним? По тебе? Я уже ничего не понимаю. Мне дурно и душно, несмотря на то, что во всеми позабытом туалете гуляет сквозняк. Я ослабляю галстук и с силой дёргаю воротник рубашки вниз. Пуговица. Отлетает. Её металлический звон такой громкий, что не услышит только глухой. Ты оборачиваешься всем телом. И смотришь. Молча. Я медленно поднимаю палочку, зажатую в руке, как бы давая тебе время поднять свою. Давай же. Защищайся. Но ты просто стоишь на месте. Твои волосы в беспорядке, твои щёки красные, в глазах отблески слёз, и ты весь трясёшься — лихорадочно. Почти судорожно. На секунду мне кажется, что ты вот-вот рухнешь передо мной на колени. — Я не могу, — ты почти шепчешь. Моя рука, всё ещё сжимающая палочку, дрожит. Вот же он. Вот этот момент! Мне больше не надо искать никаких подтверждений. Больше не надо бороться с желанием поднять рукав твоей рубашки. Я уже знаю. Я могу оглушить тебя и позволить всем увидеть правду. Слёзы катятся по твоим щекам. Я медленно убираю палочку в карман брюк. — Что ты наделал? — мой голос звучит так неверяще. И ты всё-таки падаешь на колени. Я подхожу к тебе, рывком опускаюсь рядом, вцепляюсь в твои плечи так сильно, что даже пальцам становится больно. Ты стонешь, потеряно, истерично, твоя голова склоняется вниз, и я принимаю её на своё плечо. Моя рубашка мокрая от твоих слёз. Твой шёпот лихорадочен: — Я должен это сделать. Должен, понимаешь? Иначе он убьёт меня. Он убьёт нас всех. Я мотаю головой судорожно. Нет, нет, я не понимаю. Я отказываюсь понимать. У тебя есть выбор, у тебя есть шанс, я должен, обязан показать тебе его. — Дамблдор тебе поможет, — мои пальцы зарываются в твои волосы. Чуть тянут их — наверное, это больно, но ты ни на что не обращаешь внимания. — Мои родители у него. У него. И ты взрываешься новой порцией слёз. Твои хриплые всхлипывания и дрожащее тело делают мне больно почти физически. Мы так и сидим, опустившись на колени, я цепляюсь за тебя почти в панике, больше всего на свете боясь, что ты вырвешься из моих рук и убежишь. — Я не хотел, чтобы пострадал кто-то ещё. Я не могу, понимаешь? Я не могу. Я зажмуриваюсь. Так крепко, как только способен. Опускаю руку, стискиваю твоё левое предплечье. Словно могу своим прикосновением очистить твою кожу. Прижимаюсь губами к твоей макушке. Целую. Целую. Целую. Я говорю: — Пожалуйста, Драко… Твоё имя скатывается с моих губ, словно камень, летящий с обрыва.

Девятый

Ты смотришь на меня как-то особенно. Я видел этот взгляд прежде, но урывками, случайными моментами, будто бы ты просто не успевал спрятать что-то, таящееся в глубине твоих светлых глаз. Это «что-то» пугает меня и завораживает одновременно. Так, что с места не сдвинуться. Ты подходишь. Твой галстук падает на спинку дивана. Я наблюдаю за тонкой линией твоих ключиц. Мы в выручай-комнате. В какой-то момент она перестала быть твоей и стала нашей. Она сделала для нас гостиную, ловко переплетая наши желания и ожидания, и теперь красный бархат соседствует с чёрными кожанами диванами, а тёплые отблески огня в камине танцуют на стёклах окон, за которыми плещутся воды Чёрного Озера. Наши факультеты переплелись, и это выглядит странно, но одновременно так правильно. Мой галстук падает рядом с твоим. Ты медленно тянешься к пуговицам моей рубашки. Проталкиваешь в петельку одну. Затем другую. Я вздрагиваю вместе с каждой. Твой поцелуй — неизбежность, твои руки — всё, чего я хочу. Лёгкий толчок. Сажусь на подлокотник дивана. Пальцы на моих губах. Один толкается в мой рот. Я задыхаюсь на мгновение, а следом заставляю задохнуться уже тебя — когда касаюсь подушечки языком. Вбираю глубже, движусь к ладони, облизываю тонкую складку кожи между указательным и средним пальцем. Твои зрачки такие широкие, что я едва вижу радужку. Ты вновь толкаешь меня, дальше, и я послушно ложусь, двигаясь, чтобы дать тебе места. Твои пальцы такие. Твои пальцы на моей обнажённой груди. Гуляют, трогают, изучают. Твоё дыхание пахнет яблоком, а обжигает так, будто ты дышишь искрами. Я отодвигаюсь, когда ты расстёгиваешь ремень на моих брюках. Пряжка сдвигается с тихим металлическим отзвуком. Он отчего-то кажется мне почти тоскливым. — Почему сегодня? — спрашиваю я тихо. Твоё лицо, раскрасневшееся от возбуждения, сковывает отчаяние. Ты говоришь жарким шёпотом: — Потому что времени больше не будет. — Ты всё ещё можешь… — Не могу. Ты же знаешь. Я знаю. Я зажмуриваюсь. А потом тяну тебя ближе к себе. Времени больше не будет — это касается нас обоих. Пуговицы на твоей рубашке заканчиваются. Вся моя кожа горит твоими влажными поцелуями. — Сними, — прошу я. Тяну ткань вниз. Дорогой шёлк скользит, стремясь вырваться из моих пальцев, но я цепляюсь крепко. В твоих глазах возникает страх. Ты дёргаешься, пытаясь отодвинуться, но я тебе не позволяю. Рука на твоей щеке — обещание. — Я знаю, что она там, — я стараюсь звучать как можно мягче. — Можешь не прятать. Ты медленно садишься на моих бёдрах. Смотришь с отчаянным знанием о конечности нас. А потом поводишь плечами, и белая ткань, наконец, падает вниз. Я не смотрю на Метку. Мне это не нужно. Мне нужен ты, настоящий, открытый, ничего от меня не скрывающий. Больше не нужно этого делать. Время для пряток закончилось, как и время вообще. Я тянусь вверх и целую твои ключицы. Я вхожу в тебя молча, потому что стон встаёт поперёк моего горла от того, насколько это хорошо. Ты тоже молчишь, только дышишь так судорожно, словно вот-вот потеряешь сознание. Твои рёбра, обтянутые белой кожей, движутся вверх-вниз как в лихорадке. Я толкаюсь вперёд, ещё, ещё, ещё, пока ты вдруг не вскрикиваешь — так громко, что я пугаюсь. — Больно? Твой взгляд — сплошная поволока тумана. Ты хватаешь ртом воздух пару секунд, а потом медленно качаешь головой. И добавляешь, тихо, просяще: — Сделай так ещё. Я понятия не имею, что я там сделал, но подчиняюсь с охотой. Ты снова вскрикиваешь, твои короткие ногти беспомощно скребут по моей спине. Я почти рычу, уткнувшись носом в твой висок, слизываю капельки пота. Ты кончаешь первым, твои мышцы резко сжимаются, и мне тесно, очень тесно, жарко, мягко, безумно, так безумно, что и в мыслях нет, что я смогу продержаться долго. Падаю. В моих ушах шумит, когда я обессиленно утыкаюсь лбом в твоё плечо. Твоё дыхание смягчается, успокаивается, и вместе с ним успокаиваюсь я сам. Прекращается дрожь в руках, перед глазами перестаёт всё плыть. Я смотрю на твою шею из-под ресниц и больше не хочу шевелиться — никогда. — Давай поспим сегодня здесь? — говорю я, когда ты начинаешь шевелиться, пытаясь выбраться из-под меня. Ничего не говоришь. Садишься. Твой позвоночник — маленькая лесенка, по которой я хочу пройтись пальцами. Обвожу каждый выступ. — Ведь уже нет разницы, так? — спрашиваю я вновь. Ты оборачиваешься через плечо. Свет огня в камине делает твои острые черты лица мягче. Твои губы красные, чуть приоткрытые, белые пряди волос спадают на высокий лоб. Ты вдруг улыбаешься и ложишься обратно. Выручай-комната тут же услужливо подсовывает нам одеяло, толкнув его под переплетённые ноги, а диван как будто бы становится немного шире, хотя в последнем я уже не уверен. Может, мне просто кажется, что ты слишком далеко от меня. Мне нужно ближе — мне нужно, чтобы мы сплелись полностью. Мы замираем, лёжа напротив друг друга. Молчим. Мальчик, который должен умереть. И мальчик, у которого нет выбора. Огонь в камине гаснет, оставляя нас в темноте. Ты целуешь мои веки, а затем мы оба проваливаемся в крепкий сон. Утром я просыпаюсь в одиночестве.

Десятый

Уткнувшись лбом в щербатый деревянный стол, я слушаю радио. Мы все слушаем, все трое. Это радио — лучик надежды в старой тесной палатке, наше маленькое окошко во внешний мир. Мы отрезаны от всего и ото всех, прячемся в гущах деревьев, среди скал и подножий холмов, и только голоса радиоведущих дают нам знать о том, что происходит с нашими близкими. Лучик надежды — и одновременно топор в руках палача. Ведущие составляют списки мертвецов и пропавших. Каждый раз я думаю о том, услышу ли среди них твоё имя. Мне стыдно думать об этом, но в какой-то степени Рону проще. О его семье скажут точно, о тебе — совершенно не факт. Сообщат ли в газетах, которые мы порой таскаем, выбираясь за продуктами? Магические попадаются нам так редко, что это скорее погрешность, чем что-то более-менее регулярное. Я хочу верить в то, что почувствую твою смерть. Как во всех этих дурацких любовных романах, что повсюду разбрасывала Парвати Патил. Должно же хоть что-то в них быть правдой. С обещаниями вечной любви, которая всё побеждает, как-то не получилось, так, может, получится хотя бы с этим. Мне так остро нужно знать, всё ли с тобой в порядке. Мне так остро нужен ты. Голос, звучащий из пыльного динамика, сменяется размеренной мелодией незнакомой песни. Я закрываю глаза и сам не замечаю, как проваливаюсь в сон. Во сне ты целуешь мой лоб и зовёшь меня по имени. И смеёшься. Так звонко и просто, как не смеялся, кажется, никогда.

Одиннадцатый

Когда я, наконец, вижу тебя, моё сердце заходится от облегчения. Ты исхудал, стал ещё бледнее, чем раньше, некогда мягкая кожа кажется мне посеревшей и сухой, как лист пергамента, а две морщинки между бровями стали совсем глубокими. Но это ты — и ты жив. В следующий миг облегчение оказывается грубо вытолкнуто из моей грудной клетки чувством страха. Ты присаживаешься напротив меня, и я сам не понимаю, чего именно боюсь — кажется, что всего и сразу. Боюсь за жизнь своих друзей, малодушно — за свою, пусть с каждым днём, с каждым уничтоженным крестражем, она имеет всё меньше значения. А ещё я боюсь за тебя. Что ты сделаешь? Ты ведь узнаёшь меня. Знаю это. Как бы ты мог не? Мы встречаемся взглядами. Твоя нижняя губа дрожит, как у ребёнка, который вот-вот расплачется. — Ну что, Драко? — голос твоего отца звучит жадно и нервно прыгает вверх-вниз, когда он сжимает руку на твоём плече. — Это он? Это Гарри Поттер? В этот момент я почти смиряюсь. Рано или поздно я бы всё равно оказался в этой точке: окружённый Пожирателями Смерти, загнанный в западню и готовый умереть. Настолько, насколько вообще можно быть к этому готовым. Я просто не хочу тянуть своих друзей за собой. И тебя. Вот, что пугает меня больше всего. — Н-не знаю… Я перестаю дышать. Мои пальцы беспомощно скребут по мраморному полу. Если бы я мог остановить время, заставить замереть всех, кроме нас с тобой, я бы попросил тебя попытаться помочь Рону и Гермионе. А потом сдать меня ко всем чертям — потому что моё время, очевидно, подходит, а тебе нужно думать о своём благополучии. — Не уверен, — выдыхаешь ты прямо мне в лицо. Твой голос звучит слишком твёрдо для сомневающегося человека. В следующий раз я вижу тебя уже в подземелье. Мой мозг работает на пределе. Я хожу туда-сюда, запустив руки в волосы, давясь запахом затхлости, сырости и земли, когда ты спешно спускаешься вниз. Я не знаю, зачем ты здесь, и всё равно бросаюсь к прутьям клетки, словно ты пришёл ко мне. С секунду ты смотришь на меня огромными глазами, а потом бросаешься вперёд тоже. Вцепляешься в прутья с силой и глядишь на меня с каким-то невыразимо острым отчаянием. — Привет, — шепчу я. Это так глупо, что ты, не выдержав, хрипло смеёшься. Смех твой рваный, с ноткой истерики, в которую и я сам готов сорваться. Мои нервы едва ли не искрят, до такой степени они вытянуты в струну. Ты резко выдыхаешь, будто бы на что-то решаешься. И шепчешь, горячо и яростно, склонившись ко мне так близко, что наши губы коснулись бы друг друга, если бы не эта чёртова решётка: — Послушай меня. Я нашёл Добби. Он вам поможет. Я жмусь ещё ближе, так, что на лбу наверняка останутся следы. Привкус железа невесомо гуляет по моему языку, очки больно вдавлены в переносицу. — Пойдём с нами. Прошу, пойдём, — я готов умолять. Но ты только качаешь головой. За моей спиной что-то говорит Рон, кажется, интересуется, какого чёрта тут происходит. Я даже не оборачиваюсь. Если мы выживем, у меня будет достаточно времени для того, чтобы всё ему объяснить. А вот тебя — не будет. Я знал это даже до того, как предложил тебе уйти с нами. Знал — и всё равно сказал в тупой надежде на чудо. — До встречи, — ты говоришь это едва слышно, так сдавленно, будто едва сдерживаешь слёзы. Твои глаза лихорадочно блестят. А может, это просто слабый отсвет факелов. Я впиваюсь взглядом в твоё лицо. Хочу сохранить его в памяти, каждую чёрточку, от прямой линии носа до крохотной родинки на подбородке. Я бы отпечатал его на внутренней стороне своих век, если бы мог. Ты целуешь тыльную сторону моей ладони, намертво вцепившуюся в прутья решётки. А потом стремительно уходишь. Я медленно сползаю на пол, пытаясь выровнять дыхание. У меня нет права на слабость, отчаяние и жалость к себе. Я позволяю себе задохнуться от боли и тоски лишь на мгновение, а затем вновь расправляю плечи. Пока я дышу, я должен бороться.

Двенадцатый

В какой-то момент мне кажется, что моя куртка загорелась — с такой силой жар обдаёт мою спину. Пламя лижет подошвы ботинок, и я прижимаюсь к древку метлы всем телом, чтобы разогнать её. Прутья возмущённо вибрируют. В голове кристально чисто, я слишком собран, чтобы паниковать. Глаза жжёт от дыма, а я всё высматриваю твою макушку среди вороха мебели, со всех сторон пожираемой пламенем. Вижу. Я протягиваю тебе руку, и ты вцепляешься в неё так крепко, что едва не выдираешь из сустава. Рычу от боли, тяну тебя к себе, и выдыхаю только тогда, когда твои ладони стискивают мою поясницу. Мы вылетаем из выручай-комнаты под звук взрыва, сотрясающего её стены. Древко метлы, потерявшей управление, втыкается в каменный пол, и я лечу, перекувырнувшись через голову. Удар вышибает из моей груди воздух. Хриплю. Ты падаешь рядом. Мы глядим в лица друг друга и тяжело дышим. Твоя кожа покрыта сажей, на щеке огромная свежая ссадина, а твои волосы, посеревшие от пепла, немного завиваются на концах. Я смотрю в твои глаза и не верю, не верю, не верю. Ты так близко, протяну руку — коснусь. Ты вздрагиваешь, в твоих глазах, до того бездумно всматривающихся в мои, возникает осознанность. Дыша сквозь зубы, подползаешь ближе, сдирая ладони о камни, тянешься вперёд — твоя рука вцепляется в мои одеревеневшие пальцы. Улыбка непривычно тянет мышцы на моём лице. Я отвык от неё. Одним рывком пододвигаюсь к тебе вплотную и обнимаю, вдыхая запах гари, которым мы оба пропитались. До нас доносятся громкие голоса сражающихся людей, в воздухе трещат заклинания, и нам всем нужно бежать, торопиться, действовать, но я лишь прикрываю глаза, утопая в чувстве твоей близости. Ты настоящий. Мы — настоящие. Твои губы легко касаются моей скулы. — Мне надо идти, — выдыхаю я тебе на ухо. Мне надо — это правда. Диадема уничтожена Адским пламенем. Осталась только змея. И я. Со змеёй они справятся, уверен. С собой же должен справиться я сам. Пора прекращать эту безумную битву, которая не остановится до тех пор, пока Волдеморт не убьёт меня, не подозревая, что этим поступком даст себя уничтожить, теперь уже окончательно. Ты вцепляешься в меня крепче. Я так и не сказал тебе правду. Но ты понимаешь, да? Ты же умный. Всегда таким был. — Нет, — бормочешь ты, качая головой. — Нет, не надо. — Я должен, — на выдохе. Медленно сажусь, впрочем, не выпуская тебя из своих рук. Прижимаюсь лбом к твоему лбу, смотрю внимательно. Твои слипшиеся светлые ресницы дрожат. Дыхание тревожит кровь, запёкшуюся в уголке моих губ. Ты замираешь, будто раздумывая, а потом целуешь их. Осторожно и нежно, словно я такой хрупкий, что от этого поцелуя могу рассыпаться. Слово «прощай» застревает поперёк моего горла, когда я поднимаюсь на ноги. Я так и не произношу его, вообще ничего не говорю, только позволяю себе взглянуть на тебя ещё раз. В последний раз. «Я люблю» — так и не встретившее воздух снаружи моего рта. Но, вообще-то, была ли необходимость говорить об этом? Ты ведь и так всё понимаешь, да? Прикрываю глаза на секунду, запоминая твоё лицо. Будь со мной до конца, хорошо? И ухожу. Вновь.

Тринадцатый

— Гарри Поттер. Мальчик, который выжил. Моё дыхание ровное и размеренное, я разглядываю темноту под своими веками. Я не хочу смотреть в лицо Тома Реддла, когда это произойдёт — о, нет, он не заслужил этого. Мой последний взгляд направлен внутрь себя, на всех, кого я любил, всех, ради кого я сейчас стою здесь. Секунда. Ещё секунда. Я мечтаю, чтобы всё закончилось как можно быстрее. До того момента, как я потеряю самообладание и поддамся страху, до того, как сердце моё вновь начнёт колотиться подобно тяжело ухающему барабану, до того, как собьётся дыхание. Я думаю о них всех. Под моими веками мелькают лица, места, люди. Голоса, цвета, смешки. Смертельное проклятье звучит, когда я вижу твоё лицо — так чётко, словно ты стоишь прямо передо мной. Ты улыбаешься той редкой улыбкой, которую я наблюдал на твоём лице от силы пару раз. Твои губы касаются моей ладони, которую ты сжимаешь в своей руке. И когда я падаю в темноту, окутанный мягкостью этого лёгкого прикосновения, мне больше не страшно. Я помню ради чего делаю это.

Четырнадцатый

Я могу лишь слушать и чувствовать. Не рискую даже пошевелиться — только глазные яблоки едва заметно подрагивают под смежёнными веками. Я чувствую, как Хагрид трясётся от слёз, но ничего не могу сделать. Я жду. Жду — и слушаю, как твои родители зовут тебя в наступившей тишине. Тишина эта мрачная, неестественная и такая тяжёлая, что я могу ощутить её на своих плечах. Ты останешься на месте? Или подойдёшь к ним? Я не знаю, чего бы мне хотелось. Вернее, знаю, чего — я хочу, чтобы ты был в безопасности, но не имею не малейшего понятия, можешь ли ты вообще в ней оказаться. Так и так ты остаёшься на поле боя, который вот-вот продолжится и будет идти до тех пор, пока не умрёт Волдеморт. В своей смертности я уже сомневаюсь. Ты не двигаешься с места, пока тебя зовёт отец. Но потом голос подаёт твоя мать, и вскоре я слышу твои шаги, бьющие по неестественной тишине, воцарившейся посреди полуразрушенного школьного двора. И когда эти шаги прекращаются, когда со всех сторон начинают доноситься шепотки, я распахиваю глаза. Секунду смотрю перед собой. А потом одним движением вырываюсь из рук Хагрида, скатываясь на землю. Воздух, до этого пронзительно-пустой в звенящей тишине, разом оживает, наполнившись голосами, звуками аппарации бегущих Пожирателей и треском заклинаний. Я пробегаю мимо тебя, смотрю в твоё лицо, всего на секунду, больше времени у меня нет, но успеваю разглядеть его, будто в замедленной съёмке. До этого меловое и застывшее в скорбной маске, оно оживает разом, вытягивается, и твои глаза, до одури знакомые, серые, загораются огнём, который я не видел в них прежде. Ты выбегаешь вперёд, на середину двора, уворачиваясь от проскользнувшего у самого уха заклинания и окрикиваешь меня. Я оборачиваюсь. Твоя волшебная палочка летит прямиком в мои руки. Древко мягко ложится в мою перепачканную в земле и крови ладонь, ложится как влитое, будто бы разом признавая меня своим хозяином. Оно ещё хранит тепло твоей руки. Соприкосновение с ним подобно быстрому поцелую. Я взмахиваю палочкой, и яркий сноп искр вылетает из неё, несясь прямиком в сторону Волдеморта.

Пятнадцатый

Всё закончилось. За-кон-чи-лось — повторяю я про себя по слогам. Потому что не верю в это. Кто-то хлопает меня по плечу, я слышу радостные возгласы, принимаю чужие прикосновения и улыбки. Улыбаюсь и сам — ошалело, почти сумасшедше. Всё вокруг — сон, яркий, живой, дышащий, но всё-таки сон. Разве может быть такое на самом деле? Не глядя, пожимаю кому-то руку на автомате, а потом, будто ожив, начинаю вертеть головой. Я ищу тебя, пробираюсь сквозь толпу, оглядываюсь во вдруг охватившем меня приступе тревоги: где ты? Ты в порядке? Наконец я вижу твою светловолосую макушку. Ты стоишь рядом с родителями и тоже смотришь по сторонам. Твой взгляд бегает от человека к человеку, будто бы смахивая в сторону каждого, кто не является предметом твоих поисков. Листаешь людей, будто страницы. Я выхожу из толпы и направляюсь к тебе. Ты замираешь. Выражение на твоём лице странное: испуганное и какое-то благоговейное. Мне отчего-то страшно хочется стереть сажу с твоей бледной щеки, как будто бы она одна — яркое напоминание обо всём, что тебе пришлось пережить. Тебе и мне. Нам. Нам? Я подхожу ближе, уверенный в своём стремлении броситься в твои объятья, наконец наплевав на всё и всех, но затем резко останавливаюсь на месте. Я смотрю на тебя, на твоих родителей, что замерли за твоей спиной почти испуганно. Ладонь Нарциссы ложится на твоё плечо, чуть сжимая. Я вдруг понимаю, что совсем не знаю, чего ты хочешь. Желаешь ли ты быть рядом со мной? Показать им, что мы вместе? Хотя бы назвать меня своим другом? Я ведь так много узнал о тебе. Обо всех твоих чистокровных идеях, аристократических замашках, амбициозных целях. Я знаю, что ты помолвлен уже несколько лет. Ты без пяти минут лорд Малфой, обязанный продолжить свой род. Я не вписываюсь в эту историю. И мне до одури, до дрожащих пальцев хочется сделать выбор за тебя. Подойти самому, крепко стиснуть в объятьях, зашептать в твоё ухо что-то на грани бреда, показать всем, показать им, и больше никогда не прятаться. Но твой выбор… Твой выбор важен. Я всегда был мальчиком, который должен умереть, но я выжил. Ты всегда был мальчиком, у которого нет выбора, и ты заслужил получить его. Твоё право. Тебе решать. Я пытаюсь передать тебе эту мысль одним взглядом. Мы смотрим друг на друга и смотрим, невероятно долго, и мне чудится, что я вижу, как быстро бьётся артерия под твоей кожей, виднеющейся над лацканом чёрного пиджака. Мы ведь ни разу не говорили о том катастрофическом между нами, что сложилось как будто бы само собой, так естественно, словно должно было быть с самого начала. Мы всегда больше действовали, чем разговаривали, правда? И ты действуешь. Мягко убираешь руку матери со своего плеча. Оборачиваешься к отцу — коротко, на секунду. А потом выходишь вперёд. Делаешь шаг, ещё шаг, ещё. Твои движения больше не скованы неуверенностью. Останавливаешься напротив меня, и да, вот теперь я совершенно точно вижу, с какой силой толкается вперёд твой пульс. Твои глаза непривычно смешливы, а ещё странно трепетны. — Ну, привет, Гарри. Ты улыбаешься. А потом обнимаешь меня за плечи, рывком притягивая к себе. И Целуешь У всех на глазах.