Виноград

— Да неужели? — тёмная бровь в изумлении поднимается выше. — Именно об этом я и хотел тебе сообщить, — обречённо выдыхает Дилюк, с тоской глядя на спелые, налившиеся благородным оттенком ягоды. Виноградные лозы особенно ароматны в период сбора урожая. Если аккуратно оглядеться по сторонам и убедиться, что никто не наблюдает издалека за таким вопиющим преступлением, можно быстро сорвать сочный зелёный лист и растереть его между пальцами. Тогда свежий, одновременно бодрящий, но и пьянящий своей сладостью запах останется на руках и сохранится на несколько часов. Совершенно непонятно, откуда об этом известно капитану кавалерии — ему уж точно не хотелось иногда будто невзначай подносить ладонь к лицу и с головой окунаться в утягивающий в свои глубины водоворот детских воспоминаний. Это совершенно не так. Да и стоя напротив мужчины с волосами осеннего заката, который по случайному стечению обстоятельств и являлся главным героем подавляющего большинства этих самых воспоминаний, необходимости в иных способах появления перед внутренним взором до боли приятных сердцу картин прошлого Кэйа совершенно не испытывал. — То есть ты абсолютно уверен, что три четверти виноградников должны быть уничтожены? — Сэр Кэйа, Вы сомневаетесь во мне как хозяине винокурни, или же имеете личные предубеждения на мой счёт? — на смену подавленности, вызванной многодневной усталостью, быстро пришла знакомая капитану раздражительность, граничащая с начинающей зарождаться агрессией. В штаб Ордо Фавониус этим вечером пришло срочное сообщение, которое должно было быть передано лично в руки Кэйе Альбериху. Капитан уже думал вежливо отослать гонца из здания, пообещав рассмотреть полученную информацию как можно скорее, а затем оставить запечатанный конверт в своём кабинете и пойти наконец в таверну — его рабочий день закончился ещё полчаса назад, Розария уже достаточно долго вынуждена дожидаться своего друга, скучающе покачивая полупустым бокалом за барной стойкой. Вот только свою должность обладатель крио глаза Бога получил не по ошибке — капитану свойственно подмечать важные детали даже при мимолётном взгляде. Критически необходимая черта во время сражений, она многократно доказывала свою эффективность даже в далёкой от боя обстановке. Не скрытый повязкой глаз замечает написанное мелким почерком имя отправителя, сразу удивлённо раскрываясь гораздо шире, чем мгновение назад. На Мондштадт уже начали опускаться сумерки. Жители города свободы радостно расходились со своих рабочих мест — кто спешил провести вечер с семьёй, кто не мог дождаться весёлого ужина с друзьями, а кто торопился за стены города, чтобы полюбоваться живописными пейзажами владений анемо Архонта под последними лучами закатного солнца. Что в такое время могло срочно понадобиться Дилюку от капитана кавалерии Ордо Фавониус? Кэйа не мог назвать их нынешние отношения дружескими даже с большой натяжкой. Самый тёплый вариант из возможных - единомышленники, сердца которых одинаково горят потребностью защищать город. Пусть этот лукавый капитан и пользовался широким спектром уловок разного калибра в своих целях, но вот самообман не уважал совсем. И вот сейчас вскрывается, что Рангвиндр уже почти месяц как пытается бороться с проблемой по меньшей мере национального масштаба, а Кэйа узнает о ней только тогда, когда ситуация достигла своей критической точки. Да, их отношения определённо налажены не до конца. — У тебя есть мысли, кто это мог быть? Один человек? Группа? Кому ты мог так серьёзно насолить? Ответом капитану послужила лишь скептически вздёрнутая красная бровь. — Ладно, глупый вопрос, признаю, — Кэйа примирительно поднимает ладони, переводя не на шутку обеспокоенный взгляд на гроздья мясистого спелого винограда, которому похоже не суждено было миновать стадию абсолютно неромантичного сока, чтобы затем превратиться в изысканное вино. Какая трагедия. Какая несправедливость. Какая потеря. Столь мощный удар по винной индустрии Мондштадта Кэйа решает засчитать за оскорбление, нанесенное ему лично. Тогда волны гнева, поднявшиеся в его сознании, можно легко списать на ущемленное самолюбие. Его хотят лишить лучшего в его жизни напитка? Он разберётся, теперь это целиком и полностью его дело. Только по этой причине. И совершенно точно не из-за того, что щемит на самом деле его сердце при виде опустошённого взгляда Дилюка, направленного куда-то на другой край виноградника. Его наследие. Его семейное дело. Память о прошлом, инвестиция в будущее. Сладкие ягоды выступают практически основой экономики Мондштадта — города, для спасения которого отец Дилюка однажды отдал свою жизнь. Города, ради защиты которого сам Дилюк часто не спит несколько ночей к ряду. Города, который подарил ему времена безграничного счастья — юности, проведённой в роли любимого сына и любимого брата. И сейчас судьба этого наследия решилась благодаря одному лишь конверту, вскрыв который Дилюк сначала ничего не понял. Вместо письма там покоилась высушенная до еле видимых прожилок на некогда сияющих крыльях кристальная бабочка, бережно, будто в насмешку, завернутая в виноградный лист. Такого зрелища видеть ему ещё не доводилось. Обращение к надёжным осведомителям принесло пугающие вести — столь необычная трансформация этих дивных элементальных существ была возможна только при воздействии крайне концентрированных ядов. Логическая цепочка выстроилась на удивление быстро, моментально выбив весь воздух из груди Дилюка — если останки бабочки были завернуты в лист, существует весьма большая вероятность того, что именно этот лист и стал причиной такой мучительной смерти несчастной. Стараясь отогнать от себя воспоминания, что когда-то ловля сверкающих красавиц сопровождалась громким смехом двух подростков, Дилюк немедленно отправился к ближайшей статуе, где исправно летали несколько бабочек. Совесть откликнулась практически сразу — одно дело ловить их в банку, чтобы полюбоваться немного вместе с Кэйей, лицо которого в эти моменты озарялось искренним восторгом, чистым детским восхищением красотой этих созданий. Дилюк никогда не смотрел на банку. Его юный взор был направлен только на лучезарную улыбку брата, подсвеченную мягким голубоватым сиянием. Из раза в раз возникало ощущение, что его сердце резонирует, сияя вместе с этой улыбкой. Не проходило и часа, как двое мальчишек выбегали в виноградники и выпускали свою пленницу, шепча в ночную тишину извинения за причинённые неудобства. Однако совершенно другое дело — приближаться к трепыхающейся на ветру бабочке с намерением провести жестокий эксперимент. Пусть и с благой целью, пусть это не было внезапным проявлением садизма — совесть Дилюка услужливо нашептывала ему, что ранить беззащитных и безоружных скоро войдёт в список его привычек. Стараясь задавить в себе эту моральную дилемму, Дилюк аккуратно сомкнул ладони вокруг мирно сидящей на ягодном кусту бабочки. В кармане поношенного чёрного сюртука её уже дожидался бережно срезанный по пути лист винограда. Сжимая в руках свою жертву, Рагнвиндр стремительно шагал обратно к винокурне. Только вот взгляд его оставался абсолютно пустым. Проснувшись следующим утром, Дилюк подрывается с кровати, в два больших шага преодолевая расстояние до столика рядом с окном спальни. Банка. Слегка подвявший виноградный лист на её дне. Поблескивающее в рассветных лучах хитросплетение высушенных жилок. Это невозможно было объяснить как-то иначе. Умирая, кристальные бабочки рассыпались сияющей пыльцой — не оставалось и намёка на только что угасшую жизнь. В детских сказках это было красиво — любое живое существо, срок которого уже истёк, сразу же обращалось в пыль, чтобы анемо Архонт подхватил её своим дуновением и унёс в те места, где все застыло в вечном великолепии. И вот Дилюк воспалёнными глазами смотрит на останки элементального существа, гибелью которого стали листья его собственного винограда. В красноволосой голове проскакивает истерическая мысль — права была малышка Диона! Всё, что так или иначе связано с алкоголем, неминуемо приводит к ужасной, пугающей своей отвратительностью смерти. В рассветной тишине раздаётся смешок, сквозящий болезненным осознанием. Однажды Дилюк потерял отца. Однажды Дилюк потерял брата. Однажды Дилюк потерял самого себя, оказавшись запертым в ловушку собственной идеи о святой мести. Сколько жизней он прервал, посчитав их недостойными существования из-за принадлежности к Фатуи? Сколько жизней он прервёт в будущем, если рискнет и не поверит собственным выводам, сделав из вероятно отравленного винограда свое знаменитое вино? Понимание пугающей перспективы сносит плотину в его душе, разом всколыхнув все потаенные страхи. Да, конечно, виноградники можно будет восстановить в будущем. На это уйдёт время, но это возможно. С момента посадки лозам требуется порядка трёх лет, чтобы начали формироваться пригодные для виноделия ягоды. Не так уж и долго в контексте его ситуации. Тогда почему его сердце сбивается со своего устойчивого ритма? От осознания, что ему придётся собственными руками уничтожить именно те лозы, что сажал его отец много лет назад? Какая жестокая ирония — прервать жизнь отца собственными руками, а затем этими же руками уничтожить то, что он взращивал с таким трудом. Перед его мысленным взором одно за другим вспыхивают непрошенные воспоминания. Вот он ещё совсем маленький, в своей смешной соломенной шляпе и с кружкой сока в ладошках стоит в тени и наблюдает, как Крепус аккуратно погружает в землю ростки нового сорта винограда, привезённого с другого края света. Добыть их было настоящим испытанием, от чего весь процесс посадки с лица Крепуса не сходило благоговейное выражение. Вспышка. Вот маленький Кэйа усиленно машет той же соломенной шляпой Дилюка, причитая о невыносимой жаре. Сам же Дилюк совсем рядом — стоит на коленях между грядками и под грозным взглядом отца щедро удобряет пострадавшие от их игр ростки. Виноваты тогда были оба. Но Дилюк с первых дней появления Кэйи на винокурне чувствовал практически физическую потребность выгораживать его, оберегать настрадавшегося мальчишку. Поэтому сейчас он пачкает коленки в земле, пока Кэйа изо всех сил старается создать ему прохладный ветерок, чтобы хотя бы на самую малость уменьшить дискомфорт друга. Вспышка. Повзрослевший Кэйа прячется в стройных рядах виноградников, прижимая колени к груди и усиленно сдерживая слезы. Он уже не тот маленький мальчик, что оказался совершенно один посреди бури. Он не должен плакать. Ему нельзя быть чувствительным, так говорят все ребята в городе, вместе с которыми он планирует стать рыцарями и защищать любимый город. Дилюк стоит в паре метров от Кэйи, боясь издать малейший звук и спугнуть парня. Ему до ломоты в сердце хочется прижать синеволосого к груди и шептать ему на ухо, что настоящая сила заключается совсем в другом. Что он может проявлять любые эмоции — при Дилюке уж точно, он никогда не осудит. Этот вечер так и заканчивается — сквозь слезы Кэйа наконец улыбается, кивая на обещание брата, что тот никогда и ни за что от него не отвернется, примет его любым. Вспышка. Кэйа и Дилюк уже почти не юноши, уже почти мужчины. Они с трудом сдерживают хохот, передавая друг другу бутылку вина, радуясь в сумерках своей маленькой шалости. Запах винограда окружает их: он исходит от потяжелевших гроздей, будто бы налившихся за день солнечным светом. Его источает стащенная из погреба бутылка. Он чувствуется на губах после глотков, на пальцах от случайно пролитых капель. Они чувствуют запах винограда в дыхании друг друга, когда их лица медленно сближаются. Ценность этих виноградников — финансовая, они пополняют казну Мондштадта через экспорт вина. Ценность этих виноградников — эмоциональная, они хранят в себе воспоминания о счастливом прошлом, вернуть которое уже невозможно. Аромат винограда плотно ассоциируется у Дилюка со счастьем. Пусть он и не любит вино, он до боли любит одного винного ценителя. В отличие от Кэйи, считающего самообман глупым занятием, Дилюк только им и спасался. Неосознанно засмотревшись из-за своей барной стойки на профиль сидящего в окружении сослуживцев Альбериха, он упорно убеждал себя, что ничего не чувствует. Просто его уставший взгляд сам останавливался на синем шёлке волос, пытаясь отвлечься от надоевших бутылок и бокалов. Просто его сердце само делало кульбит, когда он ловил на себе задумчивый взгляд казалось бы улыбающегося Кэйи. Просто его руки сами крепче сжимали протираемый стакан, когда холодная на вид рука Розарии ласково щёлкала по макушке хохочущего капитана. Оно всё само, честно. Застаревшая боль накатывает внезапно. Подавляемые всеми силами разума чувства заставляют колени подгибаться, а бледные пальцы мелко подрагивать. Тогда и пишется короткая записка капитану кавалерии, она передаётся с посыльным и стремительно удаляется в сторону города. Дилюк умывает лицо ледяной водой, стараясь вернуть себе ясность ума. После утренних результатов эксперимента он весь день будто в трансе бродил по виноградникам, не замечая на себе встревоженные взгляды работников. Очередная ирония его жизни — не имея пристрастия к алкоголю, он все равно находит способы затуманить свой рассудок. Спина снова прямая. Походка снова ровная. Рагнвиндр стремительно направляется к окраине винокурни, отчаянно надеясь, что Кэйа получит его письмо уже сегодня. Он был не просто нужен ему, он был жизненно необходим. — Мне просто нужно, чтобы ты поинтересовался у Альбедо, сможет ли он выделить яд и разработать какое-то спасительное средство в кратчайшие сроки? Я не хочу лишний раз взаимодействовать с представителями Ордо Фавониус, — переносица до бледных отпечатков сжимается двумя пальцами, в одном этом движении Кэйа видит сквозящую внутри Дилюка боль. Она резонирует с его собственной, отражаясь от рёбер и ощутимо проходясь аккумулированной волной по сердцу. Дилюк весьма сжато изложил Кэйе суть возникшей проблемы, сил на что-то большее у него просто напросто не осталось. — Люк, ты же понимаешь... — старое прозвище вырывается неосознанно, как реакция на весь калейдоскоп испытываемых чувств. Взгляд Кэйи нервно перескакивает за плечо Дилюка, будто бы это сделает вылетевшее слово незаметным. — Я ведь тоже представитель Ордо. Но, возможно, личное обращение будет выглядеть более весомо, да и вообще… Закончить мысль ему не дают. Все потрясения и усталость последних дней, все недавно промелькнувшие перед глазами воспоминания сшибают внутренние барьеры Дилюка, прорываясь потоком сокровенной искренности. — В первую очередь, ты — Кэйа. И лишь потом все твои звания, достижения и служебные заслуги. Сейчас я разговариваю не с капитаном кавалерии, а с Кэйей чёртовым Альберихом! Звёздочка в не скрытом повязкой глазе будто бы дрожит, отражает первые появившиеся звёзды над их головами. Только вот дрожит не она — дрожит сам Кэйа, и вовсе не от холода на продуваемой ветрами поляне близ виноградников. На контрасте с этой нервной дрожью его голос звучит поразительно ровно, видимо срабатывает их старая привычка поддерживать друг друга: если одному плохо, второй будто бы становится сильнее, чтобы защитить их обоих от всех напастей этого жестокого мира. Спина к спине, надёжная поддержка и опора. — Конечно, я понял. Я... Да, я помогу всем чем только смогу. Зрительный контакт ощущается как неозвученное признание. Что всё ещё дорог до дрожи, что все ещё любим до мурашек по спине. Что всё ещё в груди теплится надежда на счастье. Чистое, искрящееся под первыми звёздами, сбивающее с ног счастье от простого понимания, что не один. Что как и раньше плечом к плечу, рука об руку. Кэйа быстро кивает и уходит, не оборачиваясь. Воспаленный мозг Дилюка порывается остановить, схватить за запястье и прижать к груди — как тогда, в виноградниках. Но Рагнвиндр сдерживается, коротко выдыхает и оборачивается к винокурне. Первый шаг в её направлении сделать сложно — он ощущается как прыжок в неизвестное, непонятное будущее. Правильно ли он понял этот взгляд? Или настолько выдохся, что принял желаемое всем сердцем за действительное? У Кэйи с детства особенность — он поразительно зорко подмечает каждую мелочь, быстро всё анализирует и реагирует внутри любой ситуации. У Дилюка с детства особенность — он поразительно хорошо знает своего друга. Да и друга ли? Трава сминается под уверенным шагом.