Двойная игра

      Маленькая церквушка неподалёку от дома Хэммиков пышила доброжелательностью и активностью с самого утра. Внутри шли приготовления к воскресной службе, которая состоится через четверть часа. Дубовые, тяжелые на вид двери были широко распахнуты, приглашая прихожан внутрь.       Лютер спешно прошел в здание, отмечая неизменные фрески и величественный дух божественного снисхождения. Мужчина с уважением трижды креститься на входе, сразу же направляясь в незаметный переход, справа от алтарной части. Внутреннее убранство не кричит о богатстве, но и не остается незамеченным, радуя глаз и даря спокойствие его обладателю.       Священнослужитель Иоанн вёл разговор с миниатюрной женщиной в рясе. Завидев приближающегося человека, она покорно поклонилась в знак приветствия и быстро ретировалась в незаметную дверь слева от перехода.       Заставленная вдоль стен книжными шкафами, комнатушка выглядела опрятной, не выделялась убранством. Посередине стоял столик, окруженный двумя креслами, находящимися напротив друг друга. Не новые, но и не старые, они были неброского цвета, совсем не выделяясь в окружающем их пространстве.       Обменявшись приветствиями и приняв приглашение присесть, Лютер стушевался под добрым взглядом священнослужителя. — Иоанн, брат мой, беда настигла мой дом. Сам дьявол вмешался в нашу скромную жизнь, — начал Хэммик, стыдливо опустив глаза на свои колени. — Что же произошло? — в мягком голосе священнослужителя слышалась сталь. Человек перед ним — давний друг и знакомый, верный слуга Бога, — сидел сгорбив всегда прямую спину. «Не с проста, не с проста», — задумчиво пронеслось в голове.       Лютер рассказал ему всё: как он молился вечером, как лёг в кровать, и как проснулся от звонка Айаны. Женщина в истерике кричала на сонного и ничего не понимающего мужчину, обвиняя в том, что, якобы, его сын, растлил Сэмюэля. Насколько ему было известно, мальчишка был на 4 года старше Николаса, и смысл не доходил до него добрых минут 15. Айана уже сбросила трубку, а Лютер всё ещё тупо смотрел в стену напротив, даже не заметив.       Опомнившись, он включает телефон, желая разобраться в ситуации и перезвонить, однако натыкается на первоисточник проблемы: на фотографии, около обшарпанной стены в неосвященном закоулке, его сын целуется с парнем. ЕГО сын ЦЕЛУЕТСЯ с ПАРНЕМ.       В коротком повествовании мужчина опускает своё ночное буйство: ни к чему это. — Что же делать теперь? Пригрел я змею на шее, нет мне прощения, — сокрушается Хэммик, проглатывая вставший в горле ком. Какой же позор семье.       Недолгая пауза виснет в воздухе, заставляя Лютера поёжиться. — Вот как мы поступим, брат мой. Смертный грех совершает сын твой, однако Бог милостив к оступившимся. Я ненадолго возьму его в жизнь церковную, укажу на верный путь его заблудшей душе, отпущу грех тяжкий и выйдет он в свет обновленный, незапятнанный, прощенный, — отвечает ему священнослужитель, вставая. — Мне следует откланяться, брат мой. — Спасибо, — благоговейно шепчет Лютер, возвращая во взгляд свой былую уверенность и внутреннюю силу. Плечи расправляются, грудь медленно опускается, выдыхая воздух:нечего бояться — если Всевышний простит грех сына, то уж свою душу Хэммик очистит точно. — И помни, брат мой, ты ни в чем не виноват и поступаешь правильно, — с улыбкой и легкостью в голосе отвечает Иоанн, уходя. Довольная ухмылка расползается по мягким чертам его лица. Он знает, как весело для него пройдут ближайшие недели.       Хэммик задерживается на несколько минут, приводя мысли в порядок. Дело сделано, и он поступил верно.

***

— Тебе нельзя туда идти! — восклицает галлюцинация, взмахнув руками в знак возмущения. Внезапная активность настораживала, однако мальчику не было никакого дела.       Николас поднимает опустошенный взгляд на источник шума, вздыхая. Он слушает это уже минут 40, даже не пытаясь отыскать что-то в своей голове. Ему всё равно. Отец отказался от него, мать не хочет видеть, а найти хоть одну связную мысль в голове оказывается непосильной задачей.       Тело прошибает тупая боль от каждого движения, напоминая о недавних событиях. Грудная клетка разрывается, возможно у него сломано ребро. Фиолетовый кровоподтек только подтверждает эту теорию, однако Ники молчит. У него нет семьи, друзей и даже тишины. — Как он тебя назвал?! Грязный! — вопит ненастоящий Хэммик, ударяя кулаком о ближайшую к нему стену: рука проходит сквозь поверхность, из-за чего её обладатель морщится. — Кто ты? — это первая фраза Николаса за день: он покорно выслушал все оскорбления в свою сторону от отца, даже не подняв взгляда с пола. Хэммик мечтал исчезнуть. — Я? Я — это ты. Твои мысли, если быть точнее. Не заметил, что твоя голова пуста? Я выражаю твою позицию прямо тут и сейчас. И ты никуда не пойдешь! — произносит уже спокойней, сбавляя тон. — Если ты — это я, то уже должен знать, что пойду. Это не обсуждается. Исчезни. — Слова даются с трудом. Горло саднит после ночных криков. Сил спорить у мальчика не осталось и, блаженно закрыв глаза, он снова проваливается в темноту. Такую спасительную и тихую.       Всё повернулось с ног на голову слишком быстро. Только-только отец желал сыну хорошо провести время, а вскоре выбивал из него последние вздохи сознания.       Николас не уверен, точно ли оставался в реальности всё время, что Лютер "учил" его правде. Думать об этом совсем не хотелось.       В чём мальчик был убежден, так это в лживости своего двойника. Галлюцинация уверяла, что у него есть выбор, что отец не прав, что он ошибается и что Хэммик должен, нет, обязан воспротивиться решению отца. —Бог безучастен к людям, Эстебан. Твой отец хочет сломать тебя, подогнуть под устоявшейся в его больной голове образец праведной жизни.       Однако Николас твердо стоял на своем: отец прав, а сам он — жалкий предатель. И Лютер совсем не хочет его сломать, нет. Он пытается поставить сына на путь верный, и, несомненно, не оставит в беде.       Плечо неприятно кольнуло при этой мысли. Хэммик всеми силами старался верить своим мыслям, игнорирую правду, а вместе с ней и боль. Он осознавал это, но не хотел принимать.

***

      Вещи были собраны, время поджимало, а дверь не хотела поддаваться.       Буквально тем же вечером, после своеобразного приговора, Николас должен был отправится в церковь.       С той самой ошибки Хэммик не выходил из комнаты. Чего уж там, он даже не шевелился лишний раз, напрягая ноющее тело только для похода в туалет. Есть не хотелось, да никто и не предлагал.       Мама. Как же он хотел её увидеть, понять, что она все также смотрит на него своим нежным взглядом, а после обнимает мягкими, как крылья, руками... Однако Хэммик так и не увидел женщину, которая дала ему жизнь и дарила любовь всё время его борьбы с естественным отбором. Одно-единственное желание перед уходом — повидаться с ней, услышать ласковый голос, зовущий его по имени, поверить, что всё исправимо... —Они оставили тебя, Эстебан. Мария отказалась от тебя. Ты им не нужен. Лютер не прав, парень... Беги, пока можешь, иначе ты действительно пожалеешь. Не принимай неверных решений, когда тебя буквально тыкают в ошибку, —Хэммик старательно игнорирует слова своей же копии.       Дверь родительской комнаты не поддается: Николасу всегда казалось, что замка на ней никогда не было, но он ошибался. Мария даже не отвечала на его крики и мольбы, только просунув бумажку под дверь с одним единственным словом: "Уходи."       И Николас ушёл, провалившись в беспамятство: его тело само двигалось по направлению к месту его заточения, однако разум парня не выдавал ему даже картинки перед глазами. — Он может оказаться прав. Если он в самом деле моё подсознание, то, возможно, говорит правду, а я просто хочу верить в то, что приносит мне меньше боли, — и снова мальчик отгоняет эту мысль, навязчиво бьющуюся в пустой голове.       Он опомнился только перед входом, когда окружающие его цвета пробили наконец сетчатку и позволили увидеть мир. Тут же вернулась и боль, а вместе с ней слабость. Он так ничего и не поел за весь день. Желудок неприятно скрутило от мыслей о еде, но тут же подкатила тошнота.       Футболка, штаны, кофта и крутка — всё серое, непримичательное, простое и, главное, нравится Лютеру. Иначе Ники не мог объяснить ненормальную одержимость отца одевать его именно в этом цвете.       Привычным жестом Хэммик перекрестился на входе — это действо было выполнено на автомате, его необходимость записана на подкорке мозга, не позволяя противиться привычкам. Нельзя грешить перед Богом ещё больше. —Бога не существует. Иначе ты бы не оказался в таком положении. Он — всего лишь выдумки.       Тяжелый вздох: парню уже надоел этот противный голос над ухом, высказывающий ерунду. Ерунду ведь, да?       Хэммик дал себе мысленную пощечину, инстинктивно испугавшись сомнений по поводу существования Всевышнего. Знал бы отец — Николас был бы уже наказан.       Оглянувшись назад, он наконец увидел небо: серое, оно было затянуто тучами. Серые тротуары, серый воздух, серые дома и серые люди. Всё вокруг было серым. Рот приоткрылся в немом испуге. "Почему?" — набатом билось в голове. Красочный, шумный и веселый, до невозможности простой в его сознании мир безвозвратно пропал. —Я говорил тебе.., — над ухом снова началось монотонное жужжание об ошибке, которую он сейчас совершает. —Заткнись, — шипит парень, находя силы двигаться дальше. Не обращая внимания на боль, он продолжает прерванный путь.       Дядя Иоанн ждал его в комнатушке по правую сторону алтаря.

***

      На территории церквушки, позади самого здания, находился слегка покосившийся дом. Деревянные стены и отсутствие каких-либо украшений и растений поблизости нагнетали обстановку.       Изба выглядела очень старой — Николас слегка поёжился только от её вида при свете дня. Внутри не было ничего, что могло бы зацепить настороженный взгляд карих глаз: красный угол, стол посреди комнаты, лавка рядом с ним, глиняная печь и дверной проём неподалеку.       Непонятное чувство тревоги посетило его с порога. Хэммик был тут один: священнослужитель был занят, общался с прихожанами и выполнял свою работу.       Ничего не привлекало внимания — просто, лаконично и немного знакомо. Пройдя к двери, Ники надавливает на ручку, и дерево со скрипом поддаётся, открывая вид на две постели в разных углах комнаты с тумбочками около каждой. — Ты кое-что пропустил, — спокойно говорит галлюцинация. — Беги, Эстебан. Беги, пока не поздно.       Парень шипя вскидывает руку в раздражении. Этот назойливый голос уже начинал надоедать. «Ну что я мог пропустить? Туалет? Кстати, где он…».       Поиски не увенчались успехом, и Хэммик с разочарованием понимает, что тот обветшалый сарайчик на улице, вероятнее всего, как раз является тем, что он ищет. Для достоверности своих мыслей идет проверять подобие постройки, которое всем своим видом грозилось развалиться в любую минуту.        «Вот же пиздец». Это действительно оказался туалет.       Вечер проходит в спокойствии, однако давящее чувство тревоги в груди отвлекало. Эсти, — так парень прозвал свое наваждение, — больше не появлялся.       Ночь наступила слишком быстро и неожиданно. Всё время пребывания в избе мальчишка лежал на кровати и смотрел в потолок, тело ломило от ноющей боли, но обращать на неё своё внимание парень явно не спешил. Мыслей не было, разум словно отключился. Прийти в себя ему помог скрип двери. — Ты ел что-нибудь, Николас? — добродушная улыбка гуляет на потрескавшихся губах священника. Немного осунувшиеся плечи свидетельствовали об усталости этого человека.       Тревога, витавшая всё это время где-то на задворках сознания, внезапно нарастает. «Что ты, блять, такое?» — проноситься в мыслях, сосредотачивая взгляд чуть выше головы старца.       Узнав, что Хэммик не ужинал, Иоанн занялся организацией позднего перекуса, безуспешно стараясь разговорить парнишку. Тот сидел в крайнем напряжении, не сводя с него глаз.       Тёмное облако чего-то неосязаемого витало над тучным стариком в домашней одежде: придя в избу, он переоделся. Легкая паника затмевала рациональную часть сознания. — Тебе кажется, — шепчет голос разума. — Беги, глупец, — вопит другой источник шума в голове.       Наконец священник ставит перед ним тарелку с кашей. «Каша? Серьёзно? Стоп, что это?», — Хэммик спускает с лавочки ногу, которую обнимал всё это время, и натыкается на непонятный предмет. Толкнув его чуть сильнее, понимает, что он не двигается. «Погреб», — по неестественно выпрямившейся спине пробежали ледяные мурашками страха. — Уже поздно, придурок, — шепчет появившийся рядом Эст. — Ты, блять, такой тупой.       Николас хмурится: он не понимает ни реакции его организма, ни смысл слов своей галлюцинации. «Ну и что это значит, умник херов?», — раздраженно вопрошает парень. — Твой личный Ад рад тебя приветствовать, добро пожаловать, — и неосязаемое тело рядом испаряется.

***

      Быстро поглотив содержимое тарелки, Хэммик выскальзывает из-за стола, направляясь в сторону спальни. Находиться в одной комнате с этим парень не хотел.       Иоанн недовольно хмурится ему в след: этот наглый мальчишка не промолвил ни слова, игнорируя все попытки старца поговорить. «Ну-ну, посмотрим, кто кого», — ухмыляется словно хищник. Ямочки на полных щеках и образовавшиеся морщинки около глаз ничуть не пугали, привлекая к себе внимание: дети просто обожали, когда он улыбался.       Заснуть в обществе человека, тьма над которым сгущалась всё это время, оказалось непосильной задачей. Проворочавшись в кровати около 10 минут, Николас с ужасом осознает, что его сотрясает легкая дрожь, а волны непонятного расслабления прокатываются по всему телу. «Что-то не так!», — кричит разум, перекрикивая оглушающее тревожное чувство.       Священник ушел пару минут назад, а издаваемый им шум мешал забыться во сне сильнее, чем тревога. — Николас, мальчик мой, не мог бы ты мне помочь? — Хэммик вздрогнул. Голос старца был слышен приглушенно.        «Откуда ты знаешь, что я ещё не сплю? Забудь, забудь свои сомнения, предатель».       Поднявшись с кровати и старательно игнорируя боль, парень побрел на звук. Он выгонял все из головы. Что-то резко поменялось в образе его мышления с той ночи. Что-то очень важное.       Замерев в дверном проёме, он поёжился: стол, за которым они недавно ужинали, был отодвинут. Хэммик был прав, под столом действительно располагался погреб, и именно оттуда его звал Иоанн.       Страх угнал сердце в пятки, паника медленно накрывала уставшее сознание, однако Николас игнорировал всё это, смело шагая к лестнице. Он не спросил, зачем же его позвали, боясь испугаться: и так слишком много сомнений грызли его изнутри.       Иоанн хороший знакомый отца, и Лютер верит ему. А он всегда прав и Ники не должен в этом сомневаться.       Снизу было темно, однако Хэммик ничего не замечает, полностью уйдя в себя: он старался заглушить растущую панику, вспоминая любые причины, почему старик был для него безопасен. Двигаться становится труднее, тело не хочет поддаваться воле его обладателя.       Уже стоя на холодной плитке, парень понял, что не видит священника. Секунда, и тупая боль в затылке заставляет ослабевшее тело качнуться вперед и упасть в беспамятстве.

***

      В витавшей тишине чувствовалось напряжение: тишина разъедала любой признак весёлости и непринужденности. Не ухала даже сова — постоянный обитатель дерева позади избы.       Время было позднее, свет в окнах не горел. Казалось, вся округа подвержена зловещей тишине этого мрачного места. Тихий вскрик разрезает её, однако молчание тут же восстанавливается, поглощая едва слышные мольбы о помощи.       Двенадцатилетний парнишка извивается под тучным телом, надрывая голос. Толстые пальцы входили на сухую, разрывая нежную плоть, мерзкий язык блуждал по шее, вызывая тошноту, а сбившееся дыхание над ухом заставляло сознание корчиться в агонии. — Отпусти! Прекрати, умоляю! — вопил парень, брыкаясь, словно вытащенная на сушу рыба. Тело не слушается, голова забита тяжелой ватой, язык заплетается от криков и мольбы. — Громче, мальчик мой, громче, — чуть ли не мурлычит старик на ухо, заменяя пальцы на свой член. — Я стараюсь показать твой грех во всех подробностях. Ты обязан запомнить этот урок нав…       Монолог старика прерывается глухим стоном, однако он далек от наслаждения: Николас всё-таки смог ударить придавившее его тело, локтем чувствуя челюсть насильника.       Ответ не заставляет себя ждать. Кожа между лопаток сгорает, грудь встречается с ледяным полом, издавая приглушенный звук удара. Воздух разом выходит из легких, жаркая волна тошноты от усиливающихся толчков не даёт мальчишке вздохнуть, опаляя пищевод жгучей болью. Его рвет той самой кашей, что принесла в его организм непонятные ощущения.        «В неё что-то подмешали», — вспыхивает мысль, тут же исчезая.       Кровь струиться по красным от ударов ягодицам, запах собственной блевоты режет нос, слёзы льются непрекращающимся потоком, голова не соображает, разум окончательно потерял контроль над телом, оставляя лишь ощущение режущей, ноющей, тягучей, тупой и острой боли в разных его частях. — Пожалуйста, остановись... — шепчет на выдохе, теряя сознание. Темнота спасает его из этого Ада, забирая последние частицы разума в небытие.       Только на утро мальчик узнает, что еда даётся ему не за красивые глазки, что отрабатывать он её будет даже в том случае, если не получит и крохи и то, что подняться наверх он не сможет даже при желании.       Погреб представлял собой одну большую комнату без перегородок, окон или дверей, не считая лестницы ведущей наверх к люку. Душ и туалет находились тут же, не отделенные даже тканью. В одном из углов валялся старый, потрепанный матрас и подобие одеяла. Подушки не было, как и сменной одежды. И это подобие клетки станет его домом в ближайшее время.

***

—Я говорю правду, отец! — Хэммик изо всех сил сдерживает слёзы, не желая принимать реальность. Это первый раз, когда мальчику позволили выйти на улицу. Одежда, принесенная Иоанном, висела на нем, выдавая болезненную худобу, темные круги залегли под потерявшими блеск глазами, синяки виднелись на шее. Отец стал последним, единственным шансом выбраться оттуда раньше срока. —Не неси чушь, Николас! — тем же несгибаемым тоном отвечает Лютер. — Мало тебе было предать Бога, ты хочешь оклеветать его верного слугу! Да и в чём? Немыслимо, просто немыслимо! Это не может так продолжаться, не может!       И он уходит, запыхавшийся от скрываемого крика и ярости. Его сын перешёл все границы дозволенного. Иоанн предупреждал его о подобном поведении подопечного. По словам верного слуги Бога мальчишка не поддается исправлению, калечит себя и даже пытался убить его. — Дьявол не покидает душу и тело твоего сына, брат мой, — вздыхал старик с прискорбным лицом. — Я стараюсь сделать всё возможное, однако шансы на хороший исход угасают с каждым днем.       Николас смотрит вслед отцу, всхлипывая. Слёзы оставляют соленые дорожки на осунувшемся лице: еду ему почти не давали, заставляя отрабатывать её постыдным образом.       Непонятная самому Хэммику тяга к жизни начинала угасать. Он боролся, отгонял мысли о реальности, старался забыться, игнорировал слова своей галлюцинации, подсознательно ощущая её правоту. Парень ломался, серость била в глаза каждый день, сил не было, тело болело, но разум отчаянно находил причину бессмысленного существования, заставляя Ники продолжать дышать, растоптать собственную гордость. Его единственным выходом оставался Лютер: надежда на то, что он поверит, заставляла легкие вдыхать новую порцию воздуха. История до глупого повторялась. Но кое-что изменилось навсегда. — Они не нужны тебе, Эстебан. И они чертовски неправы, чёрт возьми. Что они там говорят? В тебе живёт дьявол? Как же. Отпусти себя и покажи им то, чего они так желают, — заговорщески, лукаво шептала галлюцинация, после очередной заслуги еды. Николас почти забыл об этом предложении, надеясь на отца. — Я был прав, парень. Знаешь, ты такой упрямый. Необязательно было доводить свою жизнь до такого, чтобы понять всю ничтожность этих людей. — Ты был прав, — в подтверждении повторяет Хэммик, ухмыляясь: не время распускать нюни. — Если я убью его, то смогу вырваться отсюда? — совсем невинно спрашивает, чувствуя облегчение.       Это так странно. Он корил себя за эти мысли с самой первой ночи здесь. Сдерживал весь поток ненависти, веря в слова этого любителя пихать член в задницу малолетним парням. И для чего так старался? Ответ лежал прямо перед ним: для того, чтобы принять наконец себя. — Не действуй опрометчиво. Время ещё не пришло, — и галлюцинация растворяется, оставляя Николаса одного. Это не так уж и важно: сейчас его тело пронзало чувство облегчения, а разум немного плыл. Стоило всего лишь отпустить навязанное ему учение жизни. Отец не был прав. Никогда.

***

      Однажды вечером Иоанн привел Ники обратно домой: ему было необходимо поговорить с Лютером. Мальчишка отказывался есть, почти не двигался, даже не ходил в туалет! А убирать испражнения из-под живого мертвеца занятие не из приятных. —Я ошибся, брат мой. Мои старания не окупились успехом, утвердив ужасные доводы. Сам Дьявол вселился в сына твоего, управляя разумом и поступками. Мне приходилось спасать себя и окружающих от его нападков, — священнослужитель дергает плечами в подтверждение своих слов. — Я испробовал все известные мне методы становления на путь божий, однако грешная воля сына твоего не поддается учениям божьим, истязая тело его чистое, оставляя дьявольские метки на нем…       Мария всхлипнула, ставя кружки с ароматным напитком на стол перед мужчинами. Иоанн немного сгорбился, теребя руками складку рясы, а Лютер наоборот сидел неестественно прямо, сжав губы в тонкую линию: разговор будет серьёзен.       Николас был заперт наверху в собственной комнате. Он лежал на кровати, повернутый на бок, утопающий в своих воспоминаниях…       Вот он играет с папой; вот учит молитвы, радостно вскидывая голову с каждой запоминающейся строчкой; вот возвращается после школы, быстро переодеваясь и спускаясь вниз на семейный обед; вот мать лежит с ним, читая сказку на ночь; вот он просыпается под поздравления родителей и счастливо улыбается, задувая свечку; вот Мария учит его вязать, потому что Ники хотел подарить отцу шарф ручной работы; а вот Лютер вколачивает его в стену ногами прямо под иконами, чтоб неповадно было. И всё до ужаса серое, громкое и раздражающее.       Он решил прекратить глупую идеализацию мира, отца и жизни в целом: ничего уже не будет хорошо, не будет как прежде и в принципе не будет. Хотелось придушить этого смазливого жирного старика в тот же день, когда Хэммик прозрел. И он почти сделал это.       Прижатый к полу, с вытекающей слюной из открытого рта, с расширенными, бешеными глазами и вздутыми венами, Иоанн ласкал картину мировоззрения, распуская нечеткое свечение цветом. Именно цветом, Николас наконец увидел что-то помимо серого.       Он почти задушил старца, с наслаждением упиваясь хрипящими звуками и слабыми попытками освободиться, когда в голову пришла лишь одна фраза: «Я вырасту и стану сильным... Очень сильным и никогда не дам вас в обиду», — парень плакал, сжимая в своих объятиях малолетних кузенов-близнецов. Аарон жался к нему, тихо всхлипывая в плечо, а Эндрю смотрел непонимающе своими карими глазами, в которых плескалась боль.       И только ради этих карих глаз — ради желания увидеть в них радость, — Николас отпустил священника. В тот вечер его связали, избили и изнасиловали с двойной прыткостью.       Мария тихо поднялась по лестнице, прислушиваясь к малейшим звукам вокруг. Её злость прошла, предательство сына улеглось на дне, придавленное материнскими чувствами. Она видела его в то воскресное утро: худого, с потухшим взглядом и опущенными плечами, с синяками и ссадинами, с разбитой губой…Видела и не узнавала собственного сына, того маленького веселого мальчишку, который с обожанием смотрел на неё и просил почитать сказку на ночь, лишь бы побыть с ней подольше. Однако муж видел совсем другое, утверждая, что в их сыне, в их маленьком комочке счастья поселился сам Дьявол. И слушая это каждый раз, видя синяки на шее Иоанна, она поверила, решив отречься от предателя Бога. Но не от сына.       Хрупкая женщина в полном молчании проскользнула в темную комнату — на дворе был день, однако шторы плотно закрыты, — сразу направляясь к кровати. Её сынишка сильно похудел, лицо осунулось, а в глазах осталась пустота. Холодная, пугающая пустота, от которой тряслись коленки и дрожали внутренности. — Ники, солнышко…       Ответом стала мертвая тишина: парень не дернул ни одним мускулом, словно и не замечал женщину. И она поняла.       Уже не пытаясь нарушить восстановившуюся тишину, Мария крепко обняла сына, прижимая его к груди.       Тихие всхлипы раздавались прямо над ухом, горячие слезы падали на его ужасно холодную щёку, но он не дрогнул. «Она прощается», — понял парень, задержав дыхание от резкой боли в груди. Он знал, что ничего не будет прежним, но это ужасно больно.       В тот же день он сбежал из дома до наступления темноты, выбравшись из комнаты через окно, не дожидаясь исполнения каких бы то ни было планов его, в прошлом, отца с Иоанном.

***

— Ваш сын развратник! — крикнул Лютер напоследок, громко хлопая дверью. Его праведная душа не могла пройти мимо беды соседей: Айана была не в курсе похождений своего сынишки, продолжая расхваливать его на собраниях в церквушке по средам. А врать перед Ликом Божьим непростительно даже с учётом незнания. Так его учили. Такова правда.