Двойная игра

      Николасу было 12, когда он впервые поцеловал парня. Сэмюэль был на 4 года старше, но никого из них двоих это не смущало: Хэммик проверял теорию о его интересе к своему полу, а его партнер был вовсе не против помочь.       Старое здание бывшего спортзала находилось всего в 10 минутах ходьбы от места проведения ежегодной субботней новогодней вечеринки. Парочки, решившие уединиться в этот вечер, стекались сюда как пчелы на поляну цветов. Хотя темнота и атмосфера вокруг здания рушила романтическую обстановку, оставляя чистую страсть.       Хлюпающие звуки и приглушенные стоны совсем не тонко намекнули двум парням о том, что заходить внутрь не стоит. Замнувшись около дверей, они направились за угол, куда не попадал свет фонаря, освещающего заснеженную дорожку.       Николас был значительно выше сверстников, однако Сэмюэль все равно превосходил его на голову. Шапку мальчишка оставил в кармане накинутой куртки, неудосужившись подумать о холоде на улице — его мысли были заняты совсем другим. Щёки пылали, взгляд упорно рассматривал полосатый шарф напротив. Чуть выше раздался приглушенный смешок. Голос парня переливался твердым баритоном, который совсем не казался грубым. Он был прекрасен, мысли Ники сумбурно метались по черепной коробке, и парень старается уцепиться хотя бы за одну. — Так и будешь рассматривать мой шарф? Посмотри мне в глаза, Ник, — рука Сэмюэля нежно подхватывает подбородок парнишки и тянет вверх, взгляд перескакивает на улыбающиеся губы, и сразу же скользит выше, теряясь в серых глазах. — Боишься? — Нервничаю, — признается мальчишка, нервно сглатывая.       Это вышло сумбурно: Ники давно заглядывался на Сэмюэля, но решился подойти только после случайно подслушанного разговора. Парень рассказывал о увлечениях сестры, вскользь упоминания, что ради интереса мог бы и попробовать разное с парнем.       Позже Хэммик выловил его у ворот школы, прося о разговоре только между ними. К его удивлению, Сэм, как его звали друзья, охотно согласился — они договорились на завтра, когда никто не будет видеть. И вот это время пришло. Друзья парня, ходившие все время около него, разбрелись танцевать.       Сэмюэль плавным движением убирает непослушные, выбившиеся локоны парнишки за ухо и медленно приближается. Жаркое дыхание на губах вывело Николаса из мимолетного транса. — Всё хорошо, малыш. Это совсем не страшно, — шепчет парень, поддаваясь вперед. Нервные, тревожные мысли исчезают как по щелчку пальцев при легком соприкосновении губами: такие мягкие, нежные и сладкие, они пускают волну мурашек по спине.       Николас приоткрывает рот, впуская разгоряченный язык человека напротив внутрь. Тягучий и ужасно яркий поцелуй выбивает землю из-под ног — мысли в панике мечутся по черепной коробке, мальчишке становится жарко, воздуха не хватает, но рука Сэмюэля на затылке не позволяет забыться окончательно, заземляя улетучивающиеся сознание.       Громкий щелчок возвращает кружащийся вокруг мир на место. Николас в испуге разрывает поцелуй, резко поворачивая голову на звук. Он не видел лица фотографа — фонарик настойчиво светил в глаза, заставляя морщиться, — но отчетливо слышал издевательский смешок прямо над ухом. — Ты такой смешной, Ник, — выдавливает Сэмюэль, задыхаясь от смеха. — Что происходит? — голос Хэммика срывается, от осознания происходящего слёзы стекают по раскрасневшимся щекам. — Воу-воу, тише-тише, малыш. Ты же не думаешь, что у меня действительно был к этому интерес? — в знак невиновности Сэмюэль вскидывает руки вверх. — Я же не педофил, детка.       Мир рушился на глазах, теряя краски. Им воспользовались, чтобы… Опозорить? Воздуха не хватало, но уже не из-за приятных ощущений — мальчика душили обида и чувство собственного ничтожества. — Для чего?.. — неверяще, надломлено и тихо спрашивает Ники, стараясь найти в глазах парня напротив что-то кроме издёвки и весёлости. Увы, Сэмюэль явно не понимал, что творится в душе Хэммика. Или понимал. Возможно, именно к этому и стремился. — Знаешь, это даже забавно. Скажи спасибо своему папаше, — шепчет Сэм, уходя.       Всё кончено. Его спокойной жизни в школе конец.       Руки неумолимо тряслись, слёзы текли из глаз ручьями, в груди что-то настойчиво разрывалось, щипало, болело.       Отец его поймет, обязательно. В Библии сказано прощать ближнего своего. С поддержкой родителей он справится, найдет выход из этой ситуации. В конце концов они могут переехать или перевести его в другую школу.       Искорка надежды крепла в груди двенадцатилетнего Николаса, пока он стоял за зданием, не обращая внимания на начавшийся снегопад. Снежинки медленно, кружась летели вниз и сразу же таяли приземляясь на землю, крыши домов, а главное, на растрепанные волосы заплаканного мальчишки, с надеждой смотревшего на небо.       Самое комичное — ему понравилось.       Первый поцелуй Хэммика был ужасным, его выворачивала только от одной мысли о нем. Его партнерша уже имела опыт в подобных делах, позже она призналась, что парень целуется неплохо, лучше некоторых её партнеров. Однако сам Ники так сказать не мог: это было совсем не его. Именно тогда к нему пришла очень простая истина: противоположный пол никогда его не привлекал. Идея поцелуя с парнем, пришедшая к нему в голову тем же вечером, не напугала мальчишку. Он был зачарован.

***

      Возвращаться на вечеринку Николас не стал — все вещи у него были с собой. Натянув шапку чуть ли не до бровей и опустив взгляд, парень направился домой. Снег медленно кружил вокруг, фонари подсвечивали дорогу, редко проезжающие машины слепили глаза и оглушали: всё было слишком ярким, слишком громким, слишком раздражающим.       Дом — в который он возвращался с радостью каждый день — выглядел мрачно, стены словно облупились, шторы были наглухо задернуты, дверь противно скрипела, внутреннее убранство больше напоминало обветшалую, заброшенную хижину, одиноко стоявшую в темном лесу. Маленький лучик надежды на понимание от отца грел парня изнутри, однако этого не хватило, чтобы руки перестали дрожать от холода. Или уже не от него. Слезы предательски застыли в глазах.       Не в силах сосредоточиться на чем-то вокруг, Хэммик проследовал на второй этаж, направляясь в свою комнату. В коридоре горел свет из спальни родителей — вероятнее всего, они молились.       Комната встретила Николаса пронзительной мерзлотой и тем же ощущением одиночества, что обволакивали его изнутри: шкаф, в основном с серой одеждой, казался одним с ней цветом; стол, с аккуратно уставленной на ней новогодней атрибутикой, представлял собой полнейший бардак, от веявшей атмосферности в начале дня не осталось и следа; застеленная кровать представлялась развалюхой с клопами, хотя последних никогда не было в доме. На мгновение Николас включает свет и тут же выключает его: слишком ярко, противно, раздражительно. Единственным островком спокойствия оказался Красный Уголок в его комнате: там юноша остановился, скинув по дороге куртку на кровать.       Он казался себе ничтожеством: мельчайшей, бесполезной частицей этого мира. Опустившись на колени, и сложив руки в молебном жесте, он склонил голову — Николас замаливал свои грехи перед Господом Богом, прося о прощении, и понимании. Он жаждал божьей любви, благодати и милосердии к нему, ведь нет человека праведного на земле, который делал бы добро и не грешил бы.       Отдаленный звук звонка отвлек Хэммика, вызывая приступ мимолетного страха. — Для Бога нет ничего невозможного, — шепчет он, вспоминая слова отца. Гомосексуализм — это смертельный грех, но парень грел в душе надежду на лучший исход. Всевышний всё простит, стоит только искренне покаяться в грехе, и Николас выкидывает все мешающие ему мысли, продолжая своё покаяние.       Именно за этим занятием Лютер застал Николаса: дверь с размаху врезается в стену, впуская разгневанного мужчину в пижамном костюме со сбитым дыханием. Мальчик знал, что заставило набожного человека вскочить с кровати после молитв, сна и ворваться в комнату сына.       Хотелось вскочить и начать оправдываться, объяснить ему всю ситуацию, но тело не слушалось: застыв на месте, он спиной чувствовал как человеческая фигура приближается. Лишь губы продолжали нашептывать слова прощения.       Лютер замер, прислушиваясь. Тишина в его действиях продлилась недолго: сама мысль об отпущении подобного греха претила его существу, выбивая последний контроль над эмоциями. — Тебе нет прощения, отродье! — ревет он, срываясь в бег: пару шагов и мальчик корчится в углу под иконами, откинутый собственным отцом. Нет, теперь у него нет отца. Лютер не позволит себе подобного греха в жизни.       В Евангелии сказано: «Если же согрешит против тебя брат твой, выговори ему; и если покается, прости ему; и если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: каюсь, прости ему». Ники помнит этот отрывок, вызывающий у него чистое восхищение, наизусть. Помнит и сейчас, понимая, что взбешённый мужчина перед ним об этом и не задумывается. «Не простит», — мелькает в мыслях, вызывая чувство внутренней агонии, беспомощности, брошенности.       Николас предпринимает попытку оправдать свой смертный грех, нарываясь лишь на более жестокие побои. Отец его не слушал, выкрикивал гневные триады, старался донести мальчишке свою «Божью» правоту.       В ту ночь Лютер выбил из него всю внутреннюю жизнь, оставляя лишь оболочку: надежда угасла, забрав последние краски вокруг. Впечатлительный парень, улыбающийся на простое приветствие и желающий добра миру, сейчас смотрел пустыми глазами за спину отца, видя точную копию себя с сожалением и ненавистью в глазах.       Николас прекратил сопротивление ближе к утру — он уже не защищался, не пытался увернуться, ничего не говорил, — однако мужчину это не останавливало.       Вскоре он остался один: Лютер ушел на утреннюю молитву, мать в эту ночь парень не видел.       Хэммик старший отправился на воскресную службу один — не смог более позволять себе осквернение Божьей обители.       Николас отказывался двигаться, есть и даже дышать — последний остававшийся луч в его душе угас. Парень удивлялся сам себе: всегда борющийся за жизнь, сейчас он просто хотел исчезнуть. Являясь предателем Бога, мальчик не заслуживал жизни. — Он не прав, — слышит тихий шепот, прошибающий тело легкой дрожью. Грубый голос, совсем не похожий на его собственный, развеивает образовавшуюся тишину. — Он не прав, Эстебан. Творец прощает всё, даже предательство. Если ты сделал выбор в пользу Дьявола, значит, Всевышний говорил недостаточно громко, чтобы ты его услышал.       Хэммик-галлюцинация не разрывает зрительный контакт: сожаление пропало из его взгляда, оставляя место чистому гневу. — Замолчи, — произносит в ответ настоящий, отключаясь. Темнота стала спасением от навязчивых мыслей. Отец всегда прав и он не должен в этом сомневаться.