Неотъемлемо

Дверь перекрыла проем, откусив напоследок узкий ломоть нервически бившегося коридорного света, и разом стало тихо — только танцпол глухо бухал вдалеке топорным битом, и бархатно-темно, словно со сцены их вытряхнули в закулисье. Красноватые отблески откуда-то справа выхватили усмешку — ехидную, карикатурную, граф Дракула, блять, картонные клыки, кожаные штанишки. — Нравится, птенчики? Это вам не в туалете ебаться. Шаза прищурил размалеванные глаза. — А то мне уже не по статусу. Ломкая темнота не скрывала цепь у пояса и истошно-алую лаковую кожу. Лаковая кожа не скрывала ничего. Лу сделала шаг — мир шально пошатнулся под ногами — боднула лбом изгиб шеи. Цапнула ниже — под ладонью было твердо, а Шаза все стоял с издевательски-равнодушной гримаской. — Если мы птенчики, то ты мамка-птица? Сжала. — Не люблю пошлый треп, девочка. Оставь ролевухи себе — вам двоим пойдет. Церковь, хилер. Форма, опять же… Длинные пальцы тронули ребра, пробежались по талии, пробрались под майку, грудь прижалась к спине, бедра — к бедрам, и упоительно-ласковый — до мороза по коже — голос пропел, шевельнув волоски на вспотевшей шее: — Хочешь нас в форме — вызывай спецслужбы. Белая ладонь легла на подбородок, поворачивая; губы словно онемевшие, обожженные — спирт, все спирт, он мазал, он путал — и жар от влажного языка, минуя рот, тек ниже, где уже, подергивая, стучала кровь. Охуенный, о-ху-ен-ный. Она закинула руки, прогнулась в спине — ближе, ближе, больше… Лу нетерпеливо дернули за пояс джинсов и следом — грубо вдавили смуглые пальцы, двигая скользкую ткань по коже. Блядский шов терся и выбивал из нее искры. Блядский Шаза улыбался сквозь дымные стекла очков. — Согласен без формы. Но сейчас. И со мной. Лу медленно, зловредно провела языком по губам Йонаса, толкнулась внутрь, накрыла его руки своими и сдвинула выше, на грудь, — смотри, мол. Смотри, как смотрел в баре, как смотрел на танцполе, смотри, не твои ручные девочки и сладкие мальчики, не покорные шлюхи втридорога в час, не твои, не твои, не твои… Искры стали лишь острее — стеклянное крошево, и бедра задвигались, сжав узкую руку. Наслаждайся, блять, представлением. Отрывалась с тяжелым, звучным выдохом: — Ну че, к нам? Или это все-таки пушка в кармане? Шаза склонил голову — лишь модная челка качнулась вбок, скрыв бритые виски: — Вы ко мне. Привыкшие к темноте глаза различали осколки и всполохи света — словно вместо стены ярилась огнями автострада, а Лу лежала в траве, ловя под закрытые веки отблески фар. Шаза поманил в глубину комнаты: так и стояли ведь, слипшись, у двери, как дорвавшиеся подростки. За Шазой нашлось кресло. За креслом — наливавшийся силой свет и черные полосы, ломано изрезавшие странную стену. С тихим шорохом из петли скользнула пуговка и на пол опустились кожаные брюки. Йонас жадно сжал в руках — сердце-барабан в спину — и выпустил из объятий. У Шазы был крепкий член — небольшая длина, крупная головка. На самом кончике, блестя металлом, торчала штанга. Кто бы сомневался: какой термитный без прикола — во всех, блять, отношениях. Ухмыльнулась, падая на колени. Корпус Содействия перед оружейной мафией. Ухмыльнулась, перекатив на языке прохладную бусину, медленно, кругом, лизнула, наконец раскрыла губы, опускаясь — Шаза лишь выдохнул едкий хохоток: — Девочки так и текут от пирсы. Обнажила зубы — не зарывайся. — Уйми свою подружку, Йонас. — Не дерзи, хуй отгрызу. — Тебя потом по ошметкам в канаве найдут. — Напугал. Она двинула головой. Между теплым, чуть соленым скольжением во рту и собственной жаждой, заставлявшей сводить колени, Лу чувствовала — до мурашек, как электричество — подходившего Йонаса. — Иди ко мне… Майка поползла вверх — Лу только успела поднять руки. Шаза, больно придержав за затылок, бросил на нее шалый, зажегшийся взгляд, Йонас — языком широко, длинно по позвоночнику, и мир снова двинулся, зарябил пальцами, кожей, запахами, неверным светом. Автострада неслась на нее, и Лу собиралась разбиться.