Неотъемлемо

Синяк, синяк, порез на губе, ссадина на коленке, синяк, синяк, синяк! И даже на локте — это же надо еще так вписаться. То ли ее парень — ходячая катастрофа, корявый лопух в очочках, и врезается во что попало, то ли наоборот — он дерется со всеми, и у него есть мотоцикл! (Пока, ма!) Лу очень надеется, что второе: мотоцикл — круто, очочки — не круто. Мама говорит, что драться — это плохо, а ездить слишком быстро — опасно, и папа так не делает, но папа крутой и без драк, а уж парню придется постараться. (Гулять я! Да не бегу, не бегу, спокойно иду!) А если он старый, и ему пятнадцать? Или вообще двадцать? А если усы?! Тут без мотика не обойдешься. Увлеченная, Лу спотыкается и лихо влетает в землю — к царапкам на ладошках тут же липнет пыль — но быстро размазывает слезы и улыбается: у ее парня ведь тоже крутая девчонка. *** Черточки уравнений — и кто придумал добавить в математику буквы — сливаются в кашу, где-то за окном, светлея, льется жиденькое утро, а Лу смаргивает круги перед глазами и может лишь залипать на рисунок в учебнике. Дурацкая каляка ручкой. Башка с клыками и рожками. На левом клыке чуть смазались чернила. Тоска начинается в животе, как голод, и заканчивается в горле. Тоска — это просто глупый черный червяк. Лу дорисовывает к башке извивающееся тельце. Где он там. Сладко ли спит, ворочается ли, глядя больными глазами в темноту. И почему. Он меня. Совсем. Не слышит. Лампочка мигает. Лу собирает тетрадки. Неловко смахнув торшер на ногу, она шипит и ругается — из-за спины недовольный голос, белобрысый этот, Йонас, хоть раз бы проснулся, пока она плакала над учебником, хоть раз: — Че ты там? — Да спи, спи, сейчас лягу. *** В день посещений к Йонасу приезжает семья — сухопарая теточка, высокий мужик в пузырящейся рубашке и белокурая сестренка — и Лу словно бьет под дых. Ни один пиро не жег так ярко, ни один криокинетик не мог вморозить само время в лед — быстро, легко, одним-единственным взглядом. У Йонасовой сестры на милом девичьем личике, на северной белой коже — громадный кровоподтек. У Томы на сломанном носу — тоже. *** Утром на ее шее зацветает засос — жуткий, багровый, в синеву даже, кто такая его девка, гребаная пиявка-мутант? Лу обводит кровавые точки пальцем. «Вот мудак», — думает Лу. Спустя месяц, когда она зажимается с мальчишкой из старшей группы, в голове проносится лишь одна злоехидная мысль — Лу фыркает даже в потную темноту меж голов, рук и тел и не перестает сдавленно хихикать, подставляя под поцелуи шею, обвивая ногами чужие бедра. Че, целочка, а это ты почувствуешь? Будет больно?! *** Он поглаживает Лу по голове — просто, словно всегда его ладонь лежала на ее волосах, а колено грело щеку. — Почему все так бестолково, а, Йон? Почему я такая? Она ощущает его выдох — несколько долгих секунд, будто он старинные часы, медленно, со скрипом раскручивающие свои шестерни. Странное чувство. — Ты напилась, Лу. Проспись, утро вечера, как говорится. Чтоб еще раз. Лу усердно проворачивает слова, вбивает их в студень пьяных мыслей, как краску под кожу. Чтоб еще раз она ныла при Йонасе, дураке этом. Чтоб еще раз. — Дурак. — Дура. — Мне больно. — Мне тоже. Будем мериться? *** — Ты меня доканаешь со своей работой, идиотка. — И тебе доброе утро. Лу отодвигает его с проема плечом и валится на диван. Чужой пиджак с запахом дорогих духов наплывает на голову, как ночь — сейчас спрятаться бы в них, только ноет подлеченное плечо и Йонас все еще там, за спиной, злей и бледнее самой смерти. Впрочем, сегодня Лу упустила возможность сравнить их. — Я не в настроении, если ты не понял. На смене был ужас. — Я знаю, — выплевывает где-то на грани между криком и свистящим шепотом. — Тебе обо всех хилах докладывают? Или из инквизиции лично звонят? Что знаешь-то? — Посмотри на меня. — Сильная рука разворачивает ее на спину, Йонас оттягивает ворот футболки, где белее белой кожи — бинты, в середине чуть подмокшие от крови. Собственное плечо отзывается болью, а сердце — холодком в предвкушении неотвратимого прыжка. Как на качелях — время замирает в высшей точке, и сразу — вниз. — Ты кого-то хилил ночью? — Угу, с самого детства. Упрямую дуру, которая теперь решила перемолоться на фарш. Лу, на меня плевать, но ты сама умереть хочешь, да? — Подожди, подожди, ты… — У тебя есть шрам на бедре. Справа, длинный такой. Рубец на коленке. А раньше ты постоянно разбивала ладони. — У тебя нос ломанный. — У тебя фаланга безымянного. — Твои девчонки царапались, словно кошки. — Твои мужики оставили на мне немерено засосов. — Крэп, что мы будем делать? — Для начала — перестать калечить друг друга. А там посмотрим.