Неотъемлемо

Не смотреть — даже краешком глаза, даже сквозь стрелку ресниц, не поднимать голову — как ни тянет, намагниченного, бездумным чувством найти ее в толпе одинаковых комбинезонов. А чего ее искать — стоит себе, болтает с мальчишкой из старшей группы, с гитаристом драным, мнет в руках подвядшие гладиолусы, синяя прядка ласково змеится по шее, и взгляд этот дебильный — подрагивающий и туманный, снизу вверх, словно не на обычного пацана смотрит, а на какое-то чудо чудесное… — Хороший сегодня концерт был, да? — Ну вот, посмотрел. И совсем отвлекся — голос Мари насилу пробивается сквозь гомон сотни подлетков и жужжание его собственных мыслей, какой концерт, Мари, чего тебе надо? А. Концерт. Острая и стыдная боль полосует его по горлу: дурак, дурак, и цветы эти дурацкие — и такие красивые — как и все его замыслы, столь бесстрашные и прекрасные в голове, столь бессильные в воплощении. — Ага. Мне тоже понравился, — усмехается в ответ. Она тоже смотрит на него сладенько снизу вверх — у всех девчонок это в крови, что ли, обязательная программа? Черные глаза блестят влажно, распахнутые, внимательные, и Йонас не к месту вспоминает столовку, запах тряпок, пара и хлорки, и праздничный паек — настоящий чернослив, такой же большой, глянцевитый и невкусный. Гладко зачесанная головка с косами коронкой склоняется к плечу, гладкая белая мордочка морщится хитро и чуть кокетливо: — А какой номер с цветами! Все наши так и ахнули, честное слово. Лу та-а-а-к повезло с друзьями… — С друзьями, друзьями… Конечно, повезло, Мари — тебе-то цветов никто не подарит. — Это нам с ней повезло, чего уж, — и наконец позволяет себе настоящую улыбку. *** Не смотрит — совсем, с концами, не замечает ее — даже чтобы бросить эту свою загадочную усмешку, то ли строгую, то ли нежную, и помахать рукой, и все пырится, пырится, пырится на Мари Пинетт, социальная группа 13А, аквакинетичка, дура, дура, уродка, отличница, красотка… Опрятно свитый узел кос величественно покачивается на затылке, пробор ровный, белым шнурком, а над ним — его улыбающееся лицо. Не знала, что ему такие нравятся, но уж кому не понравится Мари, маленькая тварь. Лу перекладывает букет из руки в руку; потные ладошки совсем стебли замозолили, надо было оставить в комнате, в вазе, но отчего-то ей очень приятно держать эти невозможные, нереальные гладиолусы здесь, сейчас и при всех. — Молоток, Рид. — Пацан этот, Эрве, кивает ей до бесявого свысока, но вроде по-доброму, Лу, конечно, не верит ни слову, однако спасибо. Все бы запорола, если бы не Тома и он — ее тысячный, крэп, подумала и саму стошнило — и, кажется, все-таки запорола, только не поняла когда: двадцать минут назад она была на небесах, сейчас — н-н-ну очевидно в вонючей толпе, в холле с раздвинутыми по стенам стульями, готовится к танцам, должна готовиться по крайней мере, а он после лишь коротко обнял и кинул пару словечек. — Спасибо, Моро. А сам чего не выступал? На симпатичном длинном лице проступает удивление, и Моро пожимает плечами. — Талантами не одарен, Рид. — Врешь. Соседние группы только и говорят про тебя и твою гитару. Так что… не кокетничай. — Внутри себя Лу вовсю смеется, глядя, как зажигаются мальчишьи глаза и чуть-чуть раздуваются щеки. Ох не надо было говорить ему это. (И смотреть вскользь за левый его висок, где среди смазанных пятен тараканье сверкание кос — тоже не надо). — А че, что говорят? Плохо? Хорошо? Скажешь? А я те тоже подмогну чем, — и подмигивает, как подружке. Там, в синеве, на голову этой шлюхи плещет его улыбка, широкая, яркая, щедрая, студит нутро докрасна — как в самом жаре кипятка вдруг становится холодно и немного колюче… — Я тебе не радио, Моро, спроси их сам.